["Ротор"] | ходы игроков | ["Свора Мо"]: кремированный босс

Все это похоже на дурной сон. Сон во сне, с самого моего пробуждения. Потеря памяти, чудовища, корпораты - наверное самый большой кошмар, и теперь люди в качестве оружия, подгоняемые незримым надзирателем. Интересно, пробужусь ли я, в самый страшный или последний момент? Хочется верить что «да», но проверять не буду.

- Нулим двоих с канистрой, остальных не трогай, - сообщаю Угрю по внутренней связи, а затем, после выстрелов, объявляю оставшимся, - На пол! Лежать! Я сниму ошейники!

Готов, если не внемлют голосу разума, идти дальше, но уже по трупам. Если же прислушаются и постараются не сопротивляться, то оттолкну Бичо и под прикрытием Ханзо, подбегу и в темпе начну снимать с бедолаг ошейники.

Мортиноцци. Кивает Ханзо. И пулемет, оглушительно громыхнув на весь тоннель, отсекает короткую очередь. Практически лопается - брызнув кровью, рваниной мяса, битыми костями и густой желтоватой жижей - тощий пацан, когда его буквально сдувает с ног, хлестнув армопластиковой "плетью" поперек тела и канистры, разодрав и оборвав в локте левую руку, пробив грудину и разворотив лицо драными лоскутами. Валится вместе с ним сбитой кеглей отчаянно завизжавшая хиспанка, которую шальная пуля, похоже, ужалила куда-то в живот: опрокидывается на спину, перекатывается с бока на спину, истошно вопит, пытаясь прижать свободной рукой набухающие пульсирующими буграми комья внутренностей, лезущие откуда-то сзади, из-под левого ее бока. Брызжет кровью на пол, на стену рядом.
Пучит глаза, глядя на кровь и тела, кехайка с баком. В панике пятится назад, к стенке, поскальзывается в мгновенно набежавшей из хиспанки смеси из крови, мочи и еще непонятно чего, неловко падает, цепляясь и заваливая следом за собой бородача. Другая же имперка оступается и, прежде чем ее пронзает "мотивационная" судорога, в большей степени падает, чем прыгает куда-то к стенке - ногами от вас, головой в коридор. Другой - тот, со "скелетами" - то ли быстро оценив ситуацию, то ли заранее прикинув, что огнестрел вы с собой носите не для красоты, еще до того, как пулемет смолкает в первый раз, и до того, как его скручивает разрядом, успевает не только повернуться к вам спиной, но и даже сделать шаг туда - прочь, назад. Валится на живот, выгнувшись дугой и неловко подвернув под себя трубу. А мужчина с татуировкой муравья, оторопев и затормозив так резко, что спотыкается и с размаха бухается наземь, с хрустом воткнувшись в пол коленками, выставляет вперед, ладонью к вам, ту руку, к которой не прикручена труба.
- Пож...
Полторы секунды тишины.
- А...
Пулеметный ствол сдвигается чуть "ниже" и "левей". Грохот, треск.
- А-а-а-а!!!
Слетает протянутая кисть с запястья, повисает на рваной коже, и из культи, пшикнув, бьет ввысь багровый фонтан. Пытается пережать изувеченную конечность побагровевший и орущий на пределе возможностей своих голосовых связок хиспанец, но передавленные проволокой пальцы не слушаются. Где-то там, за его спиной, в это самое время растекается темно-красной липкой лужей вспоротая очередью кехайка, и надсадно сипит, скользя ладонью по прошитым навылет окровавленным ногам, бородач.
- Фраско!
Орет где-то сбоку тот, со "скелетами". "Канистра", значит.
- Фраско!!!
Секунда. Не успеваешь дать наклюнувшейся было мысли о причинах такой атаки волю, как все три - та, что покоится под трупом распростертой перед вами женщины, та, которую разодрало пулей в руках у пацана, и та, которую все еще держит расстрелянная прямо на полу кехайка - канистры отчего-то начинают странно шипеть.
- Кус...

На словах и в голове, в мыслях, все просто и легко: по одной пуле ложаться в головы того подростка и толстой имперки, остальные ложаться на пол добровольно и мне остаётся только снять с них ошейники и готово. На деле же…
Ну надо сказать что пулемёт не лучшее оружие для точечной стрельбы, но вот что бы положить толпу народа в узком коридоре космического фрахтовщика - подходит идеально. И он идеально это сделал, прошивая насквозь тела, кроша кости и разбрызгивая кровь. Кто то успел упасть на пол и казалось бы, повезло, но шипение и яркие вспышки огней у тех двоих с канистрами, говорят лишь «сейчас не повезёт».

«Блядь» - промелькнёт мысль в голове, одновременно Ханзо бросается в мою сторону…

Все не так просто.

Мортиноцци. Овевает жгучим жаром все и вся, когда волна кипучего пламени накрывает собой ваши фигуры, закручивается к потолку дымной зыбью. Один из тех, "нападавших", захлебывается собственным ревом, вскакивает, пылая факелом, поскальзывается и тяжело валится на бок, тут же съеживаясь в судорожном спазме. Перевалившись на спину, поджимает руки к груди и скрючивает пальцы, становясь похожим на огромное засохшее насекомое. Чуть подальше, в нескольких метрах, кто-то еще мечется, отчаянно и безуспешно пытаясь содрать пламя с груди и лица пылающими же руками. Мгновение - тело, врезавшись в стену, отлетает обратно и падает навзничь, выгибаясь дугой и конвульсивно подергивая поджимающимися к подбородку кистями.
Где-то справа булькает и сипит - так, словно его гортань только и может, что издавать обрывистые хрипы - "Бичо". Катается по полу, отчаянно суча ногами и зачем-то до хруста в шейных позвонках выгибая голову назад. Пылающие рукава куртки расползаются и сворачиваются, в то время как пламя пожирает торс и коптит маску.
Ичивара же, похоже, не обращая внимания на собственные горящие ноги, толкается локтем от пола, отползая туда, за угол контейнера. Хватает тебя под правую руку, подтягивает, бросает. Вытянув правую руку, обдает свою тлеющую штанину брызнувшей из наруча струей тягучего, серовато-комковатого на вид аэрозоля, с шипением повисающего на припаленной ткани дрожащими перетяжками. А потом принимается за твои ноги - правая уже успевает как следует "разогреться", не горя, но попыхивая, особенно - в районе обуви, левая - тлеет тут и там. Заливает и их вязкой жижей.
- Охуенный камуфлятор!
Не говорит - буквально рычит на выдохе. Рывком расщелкнув крепления на наруче, выщелкивает на пол небольшой пластиковый сосуд, размерами и формой более всего напоминающий обычную лабораторную пробирку.
- Восемь штук, кусо!
Дернув из разгрузки другой, вгоняет его в паз, вместо первого.
- За флакон! Восемь!
Сипит объятый пламенем и жирно шкворчащий "Бичо", отползая куда-то туда, в коридор, прямо на горящие трупы.
- Эрир...
Хрипит, рассыпая комковатый пепел с проступившей ребрами защитного каркаса куртки. Пытается зацепить край начавшей обугливаться маски почерневшими и разошедшимися влажными, мясисто-красными трещинами пальцами.
- Эр...
Оглушительно щелкнув, пыхает пистолет "Угря". И "Бичо", плеснув на пол зашипевшей кровью, валится на собственные руки. Лежит, горит.
- Хорошо, что...
Опустив было оружие, снова поднимает его твой товарищ. Еще один выстрел - и давящий буровато-красную пену сквозь ощерившиеся зубы обнаженный мужской полутруп, что все еще похрипывал, забившись куда-то под стену, перестает хрипеть.
- Что...
Привалившись спиной к борту контейнера, джапанир еще раз осматривает свои штаны.
- Что... Закрылся этим...
Ты же, в это самое время, лежишь в ведущем к аварийному люку тупичке, ногами туда - в воняющий жженым пером и горелым мясом тоннель.
- Ну...
Неопределенно поводит пистолетным стволом, указывая куда-то в сторону пожарища.
- Этим... Хуем этим, короче.
Сунув, наконец, оружие в кобуру, хватает тебя под руку.
- Все, давай.
Тянет, поднимая на ноги.
- Давай, давай - двинули. Пока новые не...
Судя по топоту и сдавленным воплям ужаса где-то там же, в ставшем филиалом Инфьерно проходе, уже поздно. Новые - уже здесь. Мелькают бледные пятна лиц, пляшут вдоль стен ломаные тени. Мужчины, женщины - все голые, с вкрученными в посиневшие пальцы огрызками труб и новыми канистрами. Какой-то пацан, которому на вид нет и семи десятков, смуглокожая девушка, пытающаяся зубами разгрызть стяжки на руке, откровенный старик, обрюзгший и седой, что едва тащит баллон, имперка и хиспанка - обе с трубами, обе - средних лет, высокий, но болезненно тощий для своего роста "бланко", с настолько раскусанными губами, что кровь и сейчас струится по замызганному ею же подбородку, не уступающая ему ростом женщина, чьи тонкие руки, плоскую грудь и правый бок рассекают длинные, вспучившиеся от отеков полосы кровоподтеков - будто захлестана эластиковой дубинкой.
- Кусо.
Берется за пулемет "Угорь", и сунув его туда, за угол, рассекает пламенный тоннель, зажав гашетку секунды на две-три, затяжной очередью.
- Нет!!! Нет!!!
Орет кто-то - мужчина, кажется - срывая горло до хрипа. Все там же, в коридоре. Шипят, скручиваясь на раскаленном напольном покрытии будто живые, похожие на леску огрызки патронных скруток.
- Н-не надо... Нет... Нет...
Хрипит еще кто-то, "мокро" булькая, впотьмах. Ханзо, снова сунувшись за угол, упирает пулеметный приклад в плечо. И, поводя дульным срезом влево-вправо, отсекает пять или шесть одиночных выстрелов.
- Ебаный Ад.
Прячется обратно.
- Кусо.
Вдыхает-выдыхает.
- Чуть прогорит - и двинем. Да?

Обдало жаром, но повезло, по касательной.
- Спасибо, - говорю Ханзо, когда он тушит мои ноги.

Спасли несчастных. Да, заебись спасатели, ничего не скажешь. Похоже нехер заниматься тем, что тебе не дано. Умеешь убивать? Убивай. Не пытайся спасать и играть в героя на сером арахноходе, меньше вреда будет. Убей мы их сразу, глядишь и не было бы этих страданий и может «Бичо» бы выжил.

Поднимаюсь на ноги, не без помощи «Угря», заглядываю в коридор объятый пламенем, возможно ли пройти?
- Некогда ждать. Неизвестно сколько ещё они таких гнать будут, - заглядывая в коридор, вижу расстрелянных там, дальше и канистры, которые могут точно так же, рвануть в любой момент. И две фигуры, ещё пока живые, она ближе, из первой партии, вторая дальше, - Не подрывали вторых. Прикрывай, я сейчас…

Оставив смарт-винтовку возле стены, я рванул в коридор, прямо в Инфьерно, наплевав и тут же позабыв, что сам себе говорил и внушал на счёт «геройства».
Не учатся ничему некоторые и учиться не хотят…

Мортиноцци. Бросаешь винтовку под бортом у ближайшего контейнера и, не обращая внимания на жар, бросаешься в горящий хворостом коридор. Шаг - и твоя подошва буквально влипает в тягучесть покрытого копотью и шкворчащими, начавшими буреть брызгами крови пола. Жар, как кажется, опаляет лицо даже сквозь маску, языки пламени увиваются у ног, покусывая вздыбленные нитки в недавно прогоревших прорехах, курчавят волосы на затылке. Мельком замечаешь наваленные вокруг поджаренные остовы изодранных пулями тел: оскаленные зубы на почерневших лицах, судорожно скрюченные пальцы, вывернутые суставы, лопнувшая лохмотьями жженая кожа.
- Сука... В темпе! В темпе!!!
Не бросается следом Ханзо, не пытается остановить, только пулемет снова вскидывает, прижав плечо к стенке коридора. Еще несколько шагов - и ты практически спотыкаешься о вытянутые ноги имперки, тело которой выгнулось так, словно позвоночник превратился в гнутый обратной дугой лом: кажется, еще мгновение - и макушка коснется пяток. Каждая мышца проступает окаменевшими струнами, жилы на шее вздуты канатами, побелевшая кожа на рельефно проступивших ребрах натянута барабаном, пригоревшие лоскуты ожогов на опаленных по коленки и выше ногах плачут каплями лимфы и крови, а пальцы на заведенных за спину, до предела вывернутых как в плечах, так и в локтях руках, перекручены будто лапы мертвых пауков. Из-под заклеившего рот скотча и ноздрей лезут алые пузырьки кровавой пены, растекаясь по подбородку и щекам, а зрачки закатившихся глаз камертонами бешено подрагивают влево-вправо.
- Быстрей!!! Давай!!!
Пытаешься содрать ошейник, прихватив тонкую полоску пальцами. И понимаешь, что чем сильнее ты его тянешь, тем сильнее он сжимается, вминаясь в горло девушки. Не просто полоска ткани - эластичный пластик с, очевидно, вплетениями армонитей. Такое только перекусывать чем-то - драть и резать бесполезно, не говоря о том, чтобы в спешке оторвать голыми руками. Душит ее, стягиваясь удавкой.
- Давай!!!
Не без труда - проще бухту проволоки перевернуть, но подхватываешь застывшее, как будто это окоченевший труп, но при этом спазматически подергивающееся тело имперки, перехватываешь как какой-нибудь моток ковролина, поперек, и, прикрывая его собой, бросаешься назад - туда, к повороту.
- Назад!!!
И уже на втором шаге там, за спиной, начинают шипеть, срабатывая, запалы канистр. Громыхнув, лязгает серией одиночных выстрелов пулемет, вспарывая трупы, раздирая канистры и с визгом вминая пули в пол и контейнеры. Куда стреляет "Угорь", зачем - нет времени разбираться.
- Наз...

Языки пламени облизывают мой силуэт, горячо, жарко, но это, сука, не сексуально. Подошвы прилипают к полу, страх что при следующем шаге, кроссовок останется на полу и следом прилипнет уже моя стопа. Но страху некогда укорениться, пустить корни, потому что нет времени. Я бегу, что бы успеть.
Вид того как женское тело скрутило от боли и спазмов, пугает до холодных мурашек по спине и это в творящемся вокруг инфьерно. Попытался снять, разорвать ошейник, но все без толку, проклинаю себя за очередную собственную тупость и наивность.
Наплевав на всё, просто хватаю девушку на руки и бежать обратно, прочь из этого пекла и уже на втором шаге, слышу предательское шипение…
А дальше…
Дальнейшее я не контролировал, попытался максимально спрятать и прижать свою ношу к себе, рухнул, сбитый с ног волной огня и осознал себя, уже лежащим вне пламени, с суетящимся Ханзо рядом.
- Её! Сними с неё ошейник! - крикнуть своему имперскому другу, собственные ноги и не ноги, сам потушу, - Ножом режь!

Мортиноцци. Кричишь, активно тлея и воняя горелым биотопливом. Разворачивается имперец, оглянувшись через левое плечо так резко, что вминает ствол брошенного на ремне пулемета тебе в правое бедро. Бросается куда-то вбок, пружинисто подскочив на ногах. И пока ты ворочаешься под боком массивного контейнера будто брошенный мальчишками в костер кукарач, заваливает со спины на бок кажущееся тщедушно-хрупким по сравнению с его бронированной фигурой женское тельце так, что щелкает оно - она - локтями об пол сухо и "костисто".
- Кусоттарэ...
Выхватив - словно мидмирская жрица, "из ниоткуда", и не "танто", как можно было бы подумать, а самый обычный, с прямым обухом - тускло блеснувший в отсветах пожарища серостью металла клинок, то ли в горло девушке его втыкает, то ли еще что-то такое делает - со спины не понять.
- Но дзигоку...
Сшибаешь жадно гложущие штанины бродячие огоньки взмахами кистей. Кровь - так, что даже на маску вместе с правым наплечником попадает - брызжет откуда-то из-под рук "Угря" так густо и так обильно, что буквально окатывает его как из поливочного шланга, а не просто опрыскивает кляксами. Не кричит джапанир, не дергается. Судя по ритмичным движениям правой руки, вперед-назад - и горизонтально, пилит что-то. Шею? Вряд ли, амплитуда коротковата. Раз, раз, раз - как автомат для шинковки потатов.
- Горло... Сломало. Ей.
Выворачивает руку под каким-то довольно странным углом - как если бы вгонял лезвие во что-то твердое, строго перпендикулярное полу. Натекает жирновато-красный ручеек под левую поножу, пока охлопываешь изрядно "покусанные" пламенем рукава.
- Да... Кусоттарэ га!
Заметно наваливается на все так же замершее в спазматическом приступе тело. Еще мгновение - и в до того вывернутых до коленного хруста назад ногах будто бы лопаются жилы, когда они, безвольно скользнув пятками по напольному покрытию, застывают, чуть "разъехавшись" в стороны.
- Все. Сука.
Выпускает из пальцев звякнувший металлом о металл нож. Следом отбрасывает прочь волокнисто-влажный шнурок ошейника.
- Нет...
Лезет в поясную разгрузку, тащит оттуда то ли баллончик спрея, то ли что-то, очень на него похожее. Откладывает в сторону. Достает герметичный пакет с какой-то желейно-подрагивающей желтоватой массой.
- Не выживет.
Вскрывает пакет и, вывалив дрожащий сгусток себе на ладонь, лепит его, очевидно, куда-то на шею девушке.
- Крови много. Сгорела вся.
Но, вместе с тем, зачем-то распыляет на ее покрытую буро-желтоватыми волдырями грудь хрустко вздувающийся белоснежной пеной и скорее расползающийся в стороны, чем расплывающийся по сгоревшей коже спрей.
- Ты... Давай. Коридор держи.

Бью по ногам ладонями, сбивая огонь, кричит что-то Ханзо на своём имперско-джапанирском, хрипит, то ли он, то ли я, то ли она, брызжет кровь. В голове мелькает молнией мысль: а что если, шлюз тогда был открыт и нас заморозило насмерть, а это, все морок и души наши мучаются в инфьерно?

Справившись с огнём, смотрю безразличными визорами маски на спину напарника, на дергающиеся ноги женщины и всё это выглядит как кадры какого-то фильма ужасов или снафф-видео, про вивисекцию басуры по живому.
Не сразу, мое сознание складывает все кусочки пазла в единую картину: спасал её «Угорь» как мог и пытается спасти, хотя и кричит что бесполезно это. Лучше бы тогда резал ей шею, а не ошейник.
А ведь любопытно, чего это он вдруг? Мое слово такой вес для него имеет, проникся к своей узкоглазой землячке или не такой жёсткий и холодный тип, каким пытается казаться?

Услышал его, коридор надо держать. Все так же, сидя на жопе, осматриваю отстранённо окружение, в поисках подаренной Ичиварой «игрушки» и найдя, да подобрав, её, устало-лениво, поднимаюсь, поморщившись под маской от боли, кажется во всем теле, а не только лишь в ногах.
Нужно занять позицию у входа в инфьернальный коридор, припасть плечом к косяку, уменьшив силуэт, добавив устойчивости и направить ствол, туда, где играет пламя.

Подрагивают разбитые губы под маской, но ни одно слово так и не срывается с них. Что тут скажешь? «Ты молодцом, но брось её» или «Забей и добей»? Это после того как сам, рискуя собственной шкурой, очень глупо и опрометчиво, рванул туда, в пламя, строя из себя героя, хотя никогда им не был.
Не был и не буду. Санта Муэрте как бы говорит, что моя миссия забирать жизни, а не спасать.
Так лучше следовать своему предназначению, быть может тогда, получится хотя бы избежать ненужных страданий.

Мортиноцци. Ломоты и жары нет. Но они обязательно придут, снова накроют жарким одеялом, заставляя тело скручиваться в приступах боли, и выжимая из плоти пот, как некогда тогда сильные руки тогда совсем еще юной Рамоны выжимали из тряпки грязную воду, когда ты, не менее юный, чем сестра, но поюнее, во второй раз "случайно" опрокидывал склянку с чернилами для письма по имперской каллиграфии, надеясь, что уж теперь-то тебя не заставят вновь садиться за ненавистные иероглифы. Непроизвольно тряхнув головой, отгоняешь прочь морок несвоевременного образа.
Поднимаешься, цепляешь взглядом оружие, тянешься к нему - и оно, накренившись, само утыкается цевьем в ладонь. Сипит что-то спасенное вами - тобой, вынесенное, а Ханзо - вылеченное, тело. Не понять, не разобрать - то ли сипения, порождаемые выжигаемым болью сознанием, то ли и правда попытки в осознанную речь. Сипит.
- Моетэ иру...
Поднимается из-за плеча поддерживающего ее под спину имперца, будто потянутая за ниточки кукла. Свисают паклей остатки закурчавившихся от жара волос, распоротая по правому боку шея залеплена сгустком потемневшего изнутри биопластыря, белеют зубы под чернотой растрескавшихся и зияющих мясными рытвинами губ, абсолютно безумен взгляд остекленевших пронизанными краснотой шариками кофейно-карих глаз.
- Онна но ко. Онна но ко.
Шипит "Угорь", укладывает ее обратно. Травматический шок, очевидно.
- Моетэ. Иру...
Подтянув к себе винтовку, выглядываешь из-за края контейнерного, осматривая раскинувшиеся тут и там посреди пламенного моря обугленные останки. Секунда тишины относительной. Две.
- Нет!!!
Вопит кто-то там, вдалеке, за "перекрестком". Мужчина явно, но орет так, что в свистящий визг срывается. Хлопок - и клубы бурлящего пламени. Вжух - прокатились из-за правого поворота, хлестнув в ваш "переулок", под потолок, закурчавившись чернотой дыма, поднялись. Погасли.
- "Посох", там...
Еще секунда. Вышагивает вдоль по коридору, полыхая факелом, мужская фигура, размахивает руками будто спичками. Ударяется слепо об угол контейнера. Раскат очереди - пулемет - рядом совсем. И фигуру просто "сдувает" с ног.
- Досита, кусо-домо?!
Ткнув приклад к плечу, "Угорь" стреляет еще раз - и еще одна дрожащая в пламенном зареве - вторая - фигурка, вылетев из-за угла и бросившись было к вам, лопается примерно посередине, жирно брызнув внутренностями вбок и вниз.
- Соре га омаэра...
Пробегают ноги по инерции еще метра полтора-два, кренясь и заваливаясь вперед, в то время как торс, большей частью, отваливается, рассыпаясь по полу шкворчащими сгустками внутренностей и сизыми кольцами кишок.
- Но генкай ка?!
Пару мгновений стоит рядом с тобой имперец, будто вкопанный - прямо поперек прохода, даже не скрываясь особо. А потом, кашлянув, привычно пригибается к полу ближе, ускальзывает под защиту контейнера.
- Ад ебаный.
Ткнувшись левым плечом в стенку, проверяет пулемет. Щелкает чем-то - кажется, лапкой для ручной экстракции настрела.
- Кусо.
И, легонько ткнув тебя носком ботинка под ближайшую к нему коленку, добавляет.
- Все. Бери ту...
Очевидно, под "той" подразумевает обгоревшее тело вашей новой знакомой.
- И за мной.
Кивает тебе - мол, норм?
- Давай. Двигаем по готовности.

Ненавистные иероглифы. Не помню научился ли их писать или хотя бы читать-понимать, но то что их ненавидел жгучей ненавистью, а потом с этой же ненавистью давил имперских оккупантов, помню. И вот теперь, рискуя собственной шкурой, тащу из огня одну имперку, а другой имперец потащился за мной на самоубийственную миссию.
Жизнь, сука, забавная штука.

Только вот то что творится здесь и сейчас, на весёлый ситком не тянет. Очередная волна биороботов-камикадзе (кажется имперское слово?) сгорает в чертовом пламени.
- Мальдита сея, да сколько их там…

Шепчу еле слышно, смотря на творящиеся инфьерно. А Ханзо выплевывает слова на своём языке, пока, наконец, не переключается на общий.
Так то лучше и понятнее.

Говорит хватать спасённую и следовать за ним. Хотел возразить, что нет, давай оставим здесь, сначала судно захватим, потом за ней вернёмся, но есть риск, что не дождётся она этого, а значит всё зря.
Ладно, «Угорь» и сам прекрасно справится с толпой этих смертников, так что…

Вешаю умное оружие на ремень, рывком подскакиваю к горелой и говорю ей максимально спокойным голосом, хотя маска голос исказит конечно:
- Потерпи, сейчас найдём медика и потом вздернем этих мариконес…

Смотрю как бы её взять по ласковее и аккуратнее, что бы причинить ей минимально боли, да пойти следом за другом.

Мортиноцци. Пока удивляешься тому, как много, оказывается, у корпоратов по трюмам людей хранится, хмыкает Ханзо.
- И все? Закончились что ли?..
Осмотрев - по едва различимым поворотам-покачиваниям маски понимаешь - "жженый" коридор, бросает - опять же, понимаешь по движению головы - прощальный взгляд на валяющийся там, где-то у контейнеров, труп "Бичо".
- Кусо...
Ты же, не теряя времени впустую, винтовку бросаешь, а девушку - похрустывающую сгоревшими прядями волос, волдырями тут и там покрытую, скользкую от проступившей сукровицы - поднимаешь. Под спину - левая рука, правая - под коленки. В сознании она, поворачивается в твою сторону закопченное лицо. Глаза блестят лихорадочно, ниточками сосудов увиты белки, в левом, ближе к переносице, "расцветает" крупная звездочка кровоизлияния.
- Кусо ходо якэта.
Сипит, потрескавшиеся и кусками облезшие губы разлепив, выдавая трудноосознаваемую, но вполне четкую и разборчивую фразу. Понимаешь только "кусо" - и то потому, что Ханзо любит это слово нежной любовью.
- Мадзиде оваттэру.
Добавляет, когда - буквально - отлепляешь ее чавкнувший кровавой жижей тощий зад от палубы. Кое-как разогнув правую руку, прихватывает-приобнимает тебя ею за шею, так, чтобы полувисеть на локтевом сгибе. Левую же руку укладывает на живот так, чтобы горелая, облезлая кисть прикрывала не менее горелый и еще более облезлый, чем кисть, пах. Шепчет, с трудом давя воздух сквозь запачканные красным и черным зубы.
- Атти да. Дэгути ва асоко.
Когда выдвигаетесь, чавкая подошвами по крови и биотопливу, указывает тебе правой - болтающейся где-то у твоего правого плеча - рукой направо. Вытягивает указательный палец с обломанным вбок ногтем. В правый поворот развилки тычет.
- Ано.. Ано хитотати га иру. Яцура ва кендзю о моттеру.
Пулемет в руках Ханзо, гавкнув, харкает сполохом пламени - и голова одного из "погорельцев", еще подергивающего скрюченными у груди кистями, хлопает воздушным шаром, разбросав по горячему полу шипящие и парящие ошметки скрутившихся пеплом волос, рванину вспузырившейся кожи, костей дробь и комья мозгов.
- Это все, коно яро?! Нет?!?
Не говорит - выплевывает окрик, к потолку лицевой щиток приподняв. Давит с липким чавканьем ботинком отвалившуюся в сторону меньшую часть лица только что добитого им человека.
- Я уже иду! Слышите, кудзу домо ка?!?
Перешагнув через труп, будто турель - быстро и "механически" - поводит стволом пулеметным влево-вправо, черкнув "линией огня" поперек правого и левого тоннеля. Кивает тебе через плечо - мол, чисто. И, уже полуобернувшись, говорит.
- Назад поглядывай.

Винтовка болтается на ремне, кехайка или джапанирка, «нежится» на руках… Наверное всё же джапанирка. Не суть.
А я, иду вслед за «Угрём» через заполненный кровью, огнём и сгоревшим мясом, коридор. Если бы не маска на моем лице, от сладковатого запаха жареной человеческой плоти, стало бы дурно, наверняка. Инфьерно, самое настоящее. Ловлю себя на мысли, что творящиеся ужасы, не рвут на части душу, не ломают психику, как это случилось с «Бичо». Забавно. Или я псих такой отбитый или кремень, что через и худшее дерьмо проходил не единожды.
Забавно что я выбрал именно слово «забавно».

Как бы то ни было, иду, ступая аккуратно, что бы не подскользнуться на крови и прочих физиологических (и не очень) жидкостях и не споткнуться о разорванные тела и их части.
Шепчет ноша что то на имперском, ничего не понятно, кроме избитого, так часто упоминаемого Ханзо, кусо. Чуть наклоняю голову, смотрю ей в глаза полные боли, своими, скрытыми за темными и холодными линзами баллистической маски.
- Си, кусо…

Указывает в сторону на развилке и продолжает говорить, с трудом разлепляя губы.
- Ничего не понимаю, - отвечаю ей и переключившись на внутреннюю связь, шлю месседж Ичиваре.

- Эрмано, подожди. Она что-то говорит и указывает в другую сторону. Туда, - киваю головой в сторону, - Направо.

Мортиноцци. Миазмы смерти, ее эманации - привычная тема. Трупы - всего лишь каркасы. Мясо. И совсем-совсем свежие, чья кровь еще секунды назад лилась по полу как из крана, подгоняемая последними ударами сердца, и прогнившие насквозь, сочащиеся соками разложения, гудящие сонмом мушиных крыльев и кишащие бесчисленностью жирных личинок. Хотя, если так подумать, живые - они ведь, по сути, тоже трупы, только двигаются, дышат. Жизнь - временна, смерть - постоянна и статична. Потому и не дрожат жилы, когда видишь оскаленные зубы натянутых барабанами от жара лиц, когда чавкает под ботинками чья-то то ли рвота, то ли содержимое черепной коробки. Увиденное раз - шокирует, увиденное десять - тревожит, увиденное сотню раз, тысячу - что делает? Вспышка.
- Пожалуйста! Пожалуйста!!! Я п-правда н-не...
Ружейный приклад втыкается в затылок ползающего перед тобой на коленях мужчины, который, кажется, пытался обнять тебя за лодыжку. Среднего роста, крепкий, плечистый, в комбинезоне лаборантском, с сорванным так, что оборвался по клапанам, капюшоном. Слиплись темно-каштановые волосы на затылке от красноты, почернели, брызжет ею же, краснотой, на пол металлический - с уха разодранного, с подбородка.
Коротко киваешь стоящему рядом Фиделю. И тот, не задавая лишних вопросов, цепляет мужчину левой рукой под мышку, а правой - коротко и жестко, практически по гарду, вгоняет ему в спину, слева от хребта, под лопатку точно - и промеж ребер, нож. Поглубже еще - до упора уже - вдавливает, качнув клинком и добавив импульса движением плеча. Выдергивает чавкнувшее, перепачканное багрянцем лезвие.
Льется по чужому комбинезону красное, бежит тебе под ноги. Переступаешь через ручейки, чтобы подошвы не замарать, окидываешь взглядом забившихся под столы, вжавшихся в стены лаборантов. Было шесть, четыре есть. И пока Фидель одним - быстро, с оттягом - взмахом клинка добивает сипящего пробитым легким корпората, вскрыв тому шею от гортани - и назад, почти до самого уха, так, что по кости прошло, ты указываешь пальцем на замершую истуканом в кресле девушку, чьи пальцы все еще намертво вжимаются в углы лежащего у нее на коленках планшета.
- Ты. Иди сюда.
Собственный голос звучит ровно, сухо и, в то же время, совершенно незнакомо - ты не просто спокоен, ты - познавший Суть необуддистский монах, которого теперь не тревожат ни времена, ни пространства.
- Сеньор, я...
Дрожат чужие губы, в остекленевшем взгляде льдисто-голубых глаз - только ужас. Ничем не запоминающаяся внешность - бланко, светловолосая, скуластая, тонкокостная и самого обычного, "среднестатистического" роста.
- Я...
Смотрит сначала на тебя, потом - на всхрапывающего где-то за твоей спиной перерезанными трахеями мужчину, которого Фидель пинком в бок отправляет валяться к уже успевшему густо растечься кровью коллеге-"первооткрывателю" - тот тоже был: "я не знаю, клянусь вам, клянусь".
- Я... Я...
Поднимается девушка, кое-как разжав пальцы и отложив планшет на стол. Жмется к его, стола, краю бедром.
- Я не знаю, я п...
Оглушительно грохотнув, дробовик просто взрывает ее голову, разметав кровавые ошметки черепа, рванину мозгов и обрывки лица в стороны под визг шрапнели. Минус три, три - в запасе.
- Есть одна старая игра.
Лязгнув цевьем, отправляешь гильзу в полет.
- Называется "синко-пор-уно"...
Вспышка. Поворачивается к вам - к тебе и к твоей "ноше" - Ханзо.
- Ачира ва доо натте иру?
Явно к ней - по "громкой" - обращается, не к тебе.
- Карэра ва...
Сипит.
- Ватаситати о с-соко кара дасасэтэ...
С трудом, но все же продолжает.
- Дзибун-тати ва.... К-кейбиин-тачи... Мита но. Асоко...
Теперь налево указывает.
- Ни иру.
Помолчав, Ханзо, кажется, смотрит сначала на тебя, потом - туда, налево. Потом - направо. Переключается на "шлем".
- Говорит, их отправили оттуда, а сами - там ждут.
Еще помолчав, добавляет.
- Могли и наебать. Типа, обманка, двойной наеб. Кусо...
Постучав вытянутым поперек ствольной коробки пулемета указательным пальцем по ней же, снова смотрит сначала налево, потом - направо.
- Наннин иру?
Снова "по громкой связи", и снова - не тебе.
- Мита... Йонин. Тайте то, ато... Ато д-доконо ума но хоне... То мо ширенай кусо яроо га... Х... Хитори... С-кх... Кх...
Откашливается девушка, облизнув почерневшим языком остатки губ, но продолжает.
- С... Сорэ ни кэйби га футари. Яцура га в-ватаситати о... К-кара хикидзу... Р-ридасита но...
Явно перебивает ее "Угорь", вклинившись прямо "поперек фразы".
- Йонин?
Кивает утвердительно девушка.
- С-соо да.
Оживает маска, когда Ханзо переключается на закрытый канал.
- Говорит, четверых видела. Капитан, еще какой-то хуй, и пара - охранники. А раз так...
Сворачивает в правый проход.
- Будем считать, что их там, минимум, полтора десятка.
Девушка же, указав куда-то в сторону своей грудины скрюченным пальцем, хрипит.
- Итамидомэ... Моо с-сукоси мораеру?
Отрицательно качает головой "Угорь".
- Даме да, обаадоодзу ни нару. Сукоси даке гамансите куре.

Очередная вспышка. Воспоминания, где я лишь сторонний наблюдатель и в подтверждение этого, голос мой звучит чуждо. И как то иначе я стал смотреть на пытки и убийства, какую-то философию в этом увидел. Может просто оправдание себя самого, что бы не скатится в самобичевание, кто знает? Как ты то ни было, смерть, а тем более быстрая и безболезненная, не самый ужасный исход. Готов поклясться, где то в закромах моей черепушки, есть воспоминания о дерьме в тысячу раз хуже. Но теперь это не пугает.

Все мы мертвецы, просто одни ещё двигаются здесь, а другие уже там, в Её владениях. Рано или поздно, все к ней попадём, поэтому порой лучше лишить оболочку «земных» страданий и отправить сразу к Санта Муэрте.
Взглянул на обожженную девушку у себя на руках, вновь подумав, что милосерднее и правильнее было не тащить её из огня, а прекратить мучения имперки контрольным выстрелом в голову.
С другой стороны, может она сейчас выстрадает свою карму, за всё дерьмо что творила в жизни. А кто не творил? Святых нет, ни на одной из планет, в этом я уверен как в самом Ханзо Ичиваре. Святая только Смерть.

Вроде пытается нам помочь погорелая, о чём то переговаривается с «Угрем», да и зачем ей врать? Надеется что экипаж корабля похвалит её выбор стороны и дарует ей свободу, после того как избавится от нас, заведённых в ловушку? Бред какой-то.
Ханзо поясняет за беседы, что именно ему «горелая» сообщила.
- Идём уже куда-нибудь, - говорю Ичиваре по внутренней связи, - Помни только, что капитана и других хуеплетов, желательно взять живьём, иначе не улетим. Охрану нулим. Так что, по ногам им хуярь.

Девушка ещё что то говорит, на себя указывает, очевидно о своей судьбе беспокоится, но тут я могу лишь предполагать.
- Всеобщий знаешь? - обращаюсь по громкой к ноше, - Хиспано?

Мортиноцци. Кивает коротко и утвердительно "Угорь", когда ценность и важность сохранения команды корабля обозначаешь. И выдвигается "в авангард" - не чеканит шаг, не вдалбливает пятки в напольное покрытие, а скорей крадется - осторожно, но без трепетности. Сложно сказать, есть в этом какой-то смысл, после всех тех криков, пальбы и взрывов, свидетелями которых стали окрестные контейнеры за последние минуты, но - что есть, то уже есть.
Следом идешь, "в арьергарде": и девушка у тебя на руках хоть не тяжелеет с каждым твоим новым шагом, но сковывает движения и "тянет" на все сто. Про всеобщий спрашиваешь когда, не реагирует вообще. Смотрит только, явно осознавая, что к ней обращаешься, но во взгляде нет ни искры понимания, ни отблеска осознания. А вот на упоминании "хиспано" оживляется заметно.
- С-супэинго га... Вакаримасен.
Сипит, разлепляя обрывки влажно поблескивающих от проступающей сукровицы губ.
- Сорэтомо. Обоэтеинаи. Теикокуго. Нихонго.
Подхватываешь ее тем временем поудобней, поддеживая голову повыше - так, чтоб не впечаталась виском в ребро контейнера.
- Не знает, говорит.
Щелкает в ухе Ханзо.
- Имперский только. Джапанирский.
Пшикнув, откуда-то сбоку, сзади, сверху, как кажется - из всех вентиляционных шахт разом - брызжет в узкий грузовой прогон густой, моментально оседающий на всем вокруг дрожащими каплями влаги пар. Застывает Ханзо, приподняв правый кулак на полусогнутой руке. Поводит пулеметным дулом влево-вправо, как кажется - пристально вглядываясь в уходящий туманным тоннелем вперед коридор. Оглядывается, даже ствол "перекинув" в обратную сторону. Потом - снова вперед поворачивается.
- Просто вода. Джоки.
Бросает "всем" коротко.
- Маску не снимай. И за канарейкой следи.
Добавляет, уже по внутреннему.
- Если начнет задыхаться - значит, травят. Как в шахтах когда-то было.
Делает шаг вперед, медленно и аккуратно перенося вес тела с ноги на ногу.
- Там, короче, птиц держали, когда еще газодеков не было.
Девушка снова шевелит губами, поморгав перед этим раза два-три сначала левым глазом, а потом правым.
- Корэ ва хонтони... Кх... Д-докусо дэва. Наи н дес ка?
Не отвечает ей, даже если и слышит. Ты же - просто не можешь ничего внятного в ответ сказать, поскольку ни единого слова из сказанного не понимаешь. Замечаешь, что хоть плечи у имперца почти не движутся, но вот ствол пулеметный медленно поднимается, уводя дульный срез вверх и влево.
Миг - откуда-то сверху, с края контейнера, будто валится возомнивший себя тигром мешок с потатами. Не падение, почти прыжок. Крепкий мужчина, поджарый и курчаво волосатый по плечам, на груди, у пупка и, особенно густо, в паху, с трубой в руке, проволокой к кисти примотанной, безумной обезьяной срывается вниз, уже в полете широко замахиваясь своим незамысловатым орудием так, чтобы в финальной точке оно - она, труба - пересекло траекторией своего движения фигуру Ханзо.
Сухой и хлесткий до раскатистости щелчок выстрела - и мужчину отбрасывает куда-то назад и, как кажется, даже немного вверх так, будто кувалды удар точно в грудину он получил. Ляпнувшись о борт контейнера хлеще, чем половая тряпка - о таз, шмякается на пол - то ли спиной, то ли полубоком, даже не попытавшись сгруппироваться. Хрипит, густо давя носом и ртом багровую пену, крючит руки будто раздавленный таракан - лапки.
- Кусо.
Выдыхает Ханзо чуть слышно, и снова поднимает кулак: не двигаться. А ты, собственно, и вдохнуть-выдохнуть после выстрела не успеваешь.
Миг. Из-за угла ближайшего контейнера, метрах в пяти-шести "по курсу", в проход вваливается новая фигура. Девушка - белокожая до болезненной бледности, высокая, плоскогрудая и тощая настолько, что ребра по бокам видны, с длинными и тонкими будто проволочки руками. Поблескивают металлически пряди неестественно желтых, до "химозности" волос, вплетенных в "основной", угольно-черный по сути своей "массив". Проволока на руках, ошейник - на шее, поперек грудной клетки - туго набитая, застегнутая и плотно подтянутая ремешком к телу сумочка-бельтбаг. Судя по выражению бледного даже для ее "родной" бледности лица - сейчас зарыдает. Вот-вот уже, прямо - вот. Дрожат разбитые губы, влажно блестят заметно заплывшие из-за перебитого, явно сломанного носа глаза. Кровь запеклась у левого уха, на шее, слева же, под расквашенным носом, а на грудной клетке, прямо поперек ключиц - смазанный отпечаток подошвы ботинка: кровь и ржавая грязь, в равным пропорциях.
- Нет...
Хрипит так, будто песок, а не воздух из легких давит. Поднимает чуть пулемет Ханзо.
- Нет... Нет.. Я... Я... Не могу.
Еще миг - и ее скручивает судорога: от макушки и до пяток, так, что валится на бок с сипением, выворачивая руки из локтевых суставов назад до их, суставов, сухого треска.
- Берегись!
Только и успевает крикнуть "Угорь", падая на колено и "скручиваясь" так, чтобы подставить коридору плечо и спину вместо лица и груди.
Щелк. Взрыв не "гремит" - мокрым матрасом бьет по всему телу, когда незнакомка, полыхнув где-то в районе грудины вспышкой трескучего пламени, буквально лопается надвое, разделившись-разлетевшись на "голова-торс-руки" и "остальное". Резко, хлестко, со сгустками чужой крови и ошметками чужих же кожи и плоти, но без бритвенной шрапнели осколков. И не ломая-опрокидывая, а, скорей, жестко овевая и заставляя просто встать "покрепче".
Щелк. Все стихает. Только в ушах еще мгновение-другое "зудит" ровный писк, как от перегретой электроники. Кашляет твоя ноша, поднимается с колена напарник.
- Ебанутые, кусо.
Осматривается, стряхивает то ли пальца остатки, то ли уха с левого локтевого сгиба, отирает маску рукавом от красноты.
- Да. Такое хер отстираешь.
Снова кашляет обгоревшая имперка, приподняв левую руку и скорей поскребя, чем потыкав тебя скрюченным указательным пальцем по предплечью - чтобы внимание привлечь.
- Карера мо... Онаджи йо... Кх... Кх... Ни. Дорон о кайдзо ситеита. Кх...
Замолкает на секунду, чтобы отдышаться и комок в горле "сглотнуть".
- Бакуяку... Цуки де.
Чуть доворачивает в вашу сторону голову имперец.
- Доре но кото?
Поморщившись, девушка складывает из указательного и большого пальца "круг".
- М-марукуте хиратаи... Аию. Яцу.
Хмыкает Ханзо.
- Содзи робо?
Кивает утвердительно ноша.
- Ун.
Шелестят динамики в маске.
- Говорит, видела, как дронов переделывали - взрывчатку совали. Круглые такие, уборщики.
Тряхнув головой, перехватывает пулемет поудобней.
- Реально - ебанутые.

Крадусь следом, змеёй вслед за «Угрём», с ношей обгорелой на руках. А ноша та, тяжелеет с каждым шагом. То ли железками забита, то ли моя общая усталость сказывается, а может и нормально это, считай сколько она весит, килограммов сорок-пятьдесят? Не так то это и просто, носить груз в четверть или даже половину собственного веса, непрерывно перед собой. Закинуть бы её на плечи, но думаю, не слишком такие манипуляции ей и её организму придутся по духу.

Говорит, тем временем, что не знает хиспанский, а лишь джапаниро-имперский. Печально. Даже всеобщий не изучила, ну как так-то? Казалось бы, в нашем веке, всеобщий, хотя бы на минимальном уровне, что бы понимать и уметь хоть как-то объясниться, это базовый уровень, которым должна владеть и наркоманка-проститутка из фавел, с тремя классами образования, но нет. Наверное я чего-то не понимаю.
И тут нас окатывает водой. Не из ведра или брандспойта, но весьма достаточно, что бы одежда намокла и начала тяжелеть. Пока не заметно, но это вопрос времени. Проклятого времени, что гонит нас вперёд, подгоняя плетьми шипастой ударами и угрозами того, что с нами станет, если шевелиться перестанем, оттого и шевелимся, как чешуйчатые на раскаленной сковороде, панически пытаясь выбраться из этой задницы, в очко которой нас засасывает всё глубже и глубже. А я, словно то говно, несусь по течению, вяло перебирая своими говнорученками, пытаясь сменить направление движения, но тщетно и максимум цепляясь за проплывающих рядом людей, как за спасательный круг, утопающий.
И вот сейчас, прилип к Ханзо и тащусь за ним, в надежде, что очередной волной жизненных обстоятельств, меня не смоет и не утянет прямиком на дно.

Ичивара, тут выдаёт историческую справку о древнетерранских шахтёрах и канарейках, а я вспоминаю что видел нечто подобное в детстве, в каком-то мультфильме, там жирная канарейка ещё сказала шахтерам «тут чисто», после чего закурила сигару и случился большой БУМ!
Избирательная память, из всего жизненного опыта, она подсунула именно этот эпизод, в данной ситуации. Почему бы не вспомнить про один из тех имплантов, про которые говорила «Точка».

Ничего не отвечаю, ни напарнику, ни имперке на руках, лишь пыхчу тихо в маску. И как раз, в этот момент, дикий, похожий на примата, своей волосатостью, мужик, прыгает с контейнера прямо на Ханзо, но не долетев, срезается точным попадаем и с глухим звуком упав, истекает кровью, тихо расставаясь с последними мгновениями жизни.
А следом появляется девушка, с интересной прической и цветом волос. Такая может быть кем угодно, например баристой в кафейне на фудкорте очередного мегамолла. Но она здесь, обнаженная, заплаканная, побитая с сумкой на плоской груди и ошейником на шее.
Ещё одна жизнь, отнятая паразитами, что не достойны называться людьми. Ссыкунами боящимися встретить опасность лицом к лицу и лишь прикрывающимися другими душами.

Хлопок, разделивший девушку на пополам, жизнь и смерть и окативший Ичивару потоками крови. Нам с погорелицей тоже досталось, но гораздо меньше, расстояние сказалось, ну и вода что брызжет, тоже помогла сохранить, если не чистоту помыслов, то хотя бы чистоту одежды.

Не успеваю погрузиться я в эти размышления, смотря на бардак и раскиданные внутренности, ставшие наружностями, как меня возвращают в реальность, переговоры джапанирки и джапанира, в конце которых, друг и товарищ Ханзо Ичивара, любезно объясняет мне что именно было ими обговорено.
Дроны-камикадзе. Блять… Ну хотя бы не люди. Интересно, у них люди кончились или они поняли их неэффективность?
Ускоримся? - отвечаю я по внутренней связи на кивок-вопрос «Угря» и несколько мгновений спустя, добавляю, - Далеко нам ещё до этих уебков?

Мортиноцци. Кивает Ханзо, когда предлагаешь добавить вашему "забегу" немного "километров-в-час". И ничего не отвечает, когда уточняешь примерное время прибытия в пункт назначения. То ли не знает, то ли не хочет на разговоры отвлекаться. Хотя, нет - вон, плечами пожимает: мол, не в курсе.
Дальше - еще несколько шагов, трансформирующихся в пройденные по вязкому от влажной копоти и чужой крови покрытию метры. Развилка: налево и направо. Слева - все тот же "контейнерный" коридор, справа же виднеется просвет. Сворачивает туда "Угорь", притираясь спиной к борту "стенки". И тоннель вдруг распахивается вширь, вываливая вас из межконтейнерной тесноты в довольно просторный зал - где-то пять на пять контейнерных корпусов, если брать их "в длину", а не "в ширину". Тут и там на напольном покрытии - притертости от контейнерных твистлоков, в центре - здоровенный круг, явно на подшипниках, и радиусом - точно под габариты местной тары, в центре которого виднеется кольцевой зубчатый венец под привод, а по периметру, ближе к краям - затертые гнезда полусферических фиксаторов с треугольными вырезами под углы того, что на эту площадку, по идее, должно ставиться, фиксироваться и проворачиваться. От кольца, в свою очередь, в восемь сторон - четыре к коридорам: вашему и прочим трем, с отсечкой у условного "порога" каждого, плюс, еще четыре: биссектрисами, в углы составленных борт к борту хранилищ - расходятся спаренные напольные желоба: металлические, неглубокие, в сантиметр, но широкие: в твою ладонь, с выведенными под трафарет желтой краской пиктограммами "STOP" и "LOCK" у круга, и желтыми же полосами стрелок: ">>>", указывающих от круга - туда, в стороны. Под потолком, по центрам - "промеж" - парных желобов, проложены балки монорельса. У "круга" - скобы отбойников с толстыми эластиковыми накладками, точно над его центром - плоский плафон темно-красного бипера.
- К-кухаку га оой...
Сипит чуть слышно девушка.
- Йоку н-най...
Напарник же, продолжая хранить молчание, добирается до края отделяющего "ваш" коридор от помещения контейнера.
- Присмотри.
Тебе, по внутренней. И пальцем указательным отмашку делает туда - в пропитанный паром полумрак за вашими спинами.
- Шидзука ни.
Уже не тебе, "просто".
- Так, короче. Давай по п...
Осекается на полуслове Ичивара "в маске", когда, как кажется, все громкоговорители разом, скрипнув, вдруг взрываются стуком басов раскатывающейся по всему необъятному трюму музыки. Ни разу не "фоновое шипение" - оглушительно-мясистая, заставляющая вибрировать зубы, стучащая где-то за грудиной долбежка вывернутой "на максимум" акустики. Динамики гудят, трещат статикой, но не сдаются, продолжая транслировать набатные стуки, ритмичные удары и даже некое подобие чего-то мелодичного.
- Мадзии...
Ханзо дергает головой, чуть доворачивая подбородок к правому плечу. Переключается на передатчик.
- Глушат. Маскировка.
Не нужно быть экспертом засадных тактик, чтобы понять, чего и зачем: музыка не просто мешает говорить, она скрадывает шаги, скрывает шорохи, растворяет любой сторонний звук в своем гуле - и речь не только о вас.
Выжидает секунды три-четыре ваш "направляющий", пока ты следишь за окружением. Никто ниоткуда не прыгает, никто ниоткуда не выскакивает. Тихо. Ну, относительно.
- Ладно, двигаем.
Делает первый шаг туда, в пустоту помещения, "притерев" угол боком. Добавляет.
- И держись к стене поближе.
Идет, то и дело притирая борта контейнеров локтем правым, головой по сторонам крутит, стволом пулеметным поводит. Идешь и ты, несешь то - ту, что на себя взвалил. Десяток шагов, другой, третий. Почти добираетесь до первого: правого "угла", под стенкой цепочкой не крадясь, но и не срываясь в бег, когда Ханзо вновь показывает вам кулак - чуть вперед вытянутый, на все той же правой-полусогнутой руке.
- Пол. Чувствуешь?
Маска "режет" рокот музыки, так что голос повышать вообще не приходиться: тут любители современного аудиошлака явно просчитались.
- Там.
Указывает на теперь ставший "где-то слева" от вас коридор, оппозитный тому, из которого вы сюда, в зал, и выбрались. Миг, другой - грохочущий скрежет, перекрывающий даже потуги местного диджея - как если бы по палубе протащили здоровенный кусок металла. И - да, точно: именно из того тоннеля. Миг, другой - и "сквозь подошвы" все явственней начинают ощущаться размеренные и ритмичные, отдающиеся вибрацией в полу, не удары, а скорей толчки. Все сильней, все отчетливей. Миг, другой - и в зал не грациозно впархивает, а грузно вваливается массивная шагающая машина.
Что-то явно техническое - либо костюм, либо дроид: под три метра вверх, и в стороны - столько же. Квадратный почти, тяжелый даже на вид. Не боевой, не "штурмовой", а именно "рабочий": силовой каркас торса и конечностей прикрыт толстыми, темно-серого цвета, шероховатыми на вид пластинами кинетико-демпфирующей защиты, крупные шары бедренных шарниров спрятаны под кожухами, ими же, но в виде раструбов, прикрыты суставчатые "на человеческий манер" конечности: и нижние, с разлапистыми трехпалыми стабилизаторами, и верхние, оборудованные пятипалыми кистеподобными манипуляторами. По бокам - усиленные решетки радиаторов, на спине - виднеющиеся из-за покатых плеч с наваренными транспортировочными скобами бугры защищенных аккумуляторных кассет, и ни кабелей не видно, ни соединителей - все спрятано, упаковано. Плюс - глубоко посаженная "голова", колпаком откидным, защелкнутая и загерметизированная по периметру крупными обжимными лапами. Все же костюм, значит. Визор узкий, как щель, по краям - пуговки камер и дальномеров. И поверх всего этого - позвякивающий на каждом шагу будто сервант, напоминающий гротескную жилетку кожух противометеоритной - на нем так и написано: "ANTI-METEOR | OUTER SIDE" - защиты, прикрывающий фронт, тыл и, частично, бока, а конечности - поверху, как будто на шагоход накинули второй, потяжелей и поугловатей, панцирь: толстые, явно многослойные плиты-бамперы, винтами закрепленные на стойках, с заметным зазором: чтобы "первый", верхний "слой" принимал удар, дробил, уводил осколки, а "второй", нижний - гасил и поглощал все то, что осталось. Метки желтые еще, как на полу - тут и там: подведены стыки, отмечены технические лючки, выступающие части окрашены предупредительно, трафаретно нанесены значки об опасности защемления пальцев у сочленений, о высоком напряжении "под" - там, где батареи стоят, о том, что надо держать дистанцию в пять метров - на "лапах", плюс - стрелочки, значки замочков. И: "GT | CARGO SERVICE UNIT 2", поперек виднеющейся под "метеориткой" нагрудной пластины.
Плюс - не с пустыми "руками" пришел. В левом манипуляторе - перехваченный за бортик молочно-белый "кокон" портативной анабиотической камеры. Цилиндрическая, с утолщенными стенками, и болтающимися внутри, поперек пластикового ложа, будто змеи ремнями: без крышки и содержимого. Прикрывает ею свой левый борт и, немного, "центр". В правом же - двухметровый "срез" рельсы - в точности как те, что смонтированы на потолке. Простая и незатейливая стальная балка, если отбросить частности. Держит ее прямым хватом, как дубину, но видно, что для него это ни разу не "тяжесть".
- Кусо...
Шипит почти неразборчиво Ханзо, дергая пулемет.
Костюм же не замирает на пороге, не разражается пространной речью и даже не выкрикивает через периметральные динамики ни угроз, ни предупреждений - просто входит в зал и, крутанув корпусом, с силой швыряет в вашу сторону то, что ты изначально принял за щит. Как кеглю, клац - и сотня с лишним килограммов металла и пластика уже летит в вас будто какая-нибудь сухая палка.
- Кусо...

Ещё раз поправляю ношу свою на руках, с каждым разом всё меньше заботясь о причиняемом ей дискомфорте и всё больше думая о том, как бы её вовсе не уронить, ведь руки наливаются тяжестью всё больше и больше.
Следую следом. Иду за Ичиварой, смотрю куда говорят смотреть, слушаю что говорят и не лезу поперёк, как это было с «Ромашкой».
Кстати о «Ромашке», само собой вспыхнуло воспоминание, оборвавшееся на том моменте, где я спрашивал сестру о Сэм-Саманте. Интересно, что же она мне ответила?

Но как только врубается музыка, я перестаю слышать собственные мысли и если бы не внутренняя связь, то вряд ли услышал бы и Ханзо. Казалось бы, данный манёвр с музыкой как раз для того, что бы выпустить еще больше бегунков с трубами, которые смогут подкрасться, но нет, на сцену выходит тело в броне, пускай не боевого костюма, но рабочего, отчего не сильно проще.
«Тут Ханзо точно понадобится моя помощь» - промелькнёт в голове мысль, перед тем, как противник бросит свою ношу стокилограммовую в нашу сторону.

Мортиноцци. Криокамера не накатывает - влетает в тебя сошедшим с линии монорельсом, и ты успеваешь только рефлекторно больше дернуться, чем реально рвануть куда-то назад, в сторону - куда угодно, лишь бы прочь с дороги скрежещуще-кружащейся махины.
Глухой удар - будто ты снова маленький, снова пытаешься увернуться от надувного "бревна" крутящейся бешеной юлой мельницы-вышибалы - и не успеваешь. До костного хруста, до влажного треска - точно в ноги, от голеней - и вверх. Проворачивается мигом мир так, как если бы тебя проткнули штырем через грудь - и насквозь, а потом крутанули на нем же вентиляторной лопастью. Вжух - и куда-то прочь летит сгоревшая девушка, вверх - дробовик, а ты, центрифужно растопырившись морской звездой, со всего размаху шмякаешься на пол то ли спиной, то ли каким-то из боков. Так быстро, что даже понять не успеваешь, хлоп - и уже катишься, подворачивая руки под торс безвольными тряпками, а смятая громадина капсулы, проскрежетав по полу, врезается в контейнерный бок. Вдох. И боль накатывает откуда-то снизу, давя мысли набухающей под черепом колючей, выжигающей все и вся ослепительной вспышкой - так, что в ней исчезает и музыка, и пар, и красный бипер под потолком, и чужие шаги, и все остальное.
- Кэндзю!
Царапает сознание не крик, но визг - женский, до звона пронзительный. Не понимаешь, где верх, а где низ. Где бок, где рука. Не чувствуешь ног. Не чувствуешь рук. Будто тряпки. Тряпки, пропитанные биотопливом. Горящие тряпки. Пылающие. Так, что жир подкожный шипит. Рот полон "железной" слюны, трепыхается что-то за грудиной, бьется о ребра. Кажется, упираешься лбом в маску. Слышишь собственное дыхание - сипящее, рваное, сочащееся сквозь невольно стиснутые зубы.
А, где-то рядом, но - далеко, скрежещет по сотрясаемой тяжелыми, почти размеренными шагами палубе металл. Ловишь фокус на маячащей где там - далеко, но, кажется, рядом, механической громаде. Взмах - два метра металла. Размашисто, нисходящей дугой. Ханзо - там же. Мелькает где-то за перекрывающей обзор машиной. Удар. И - Ханзо успевает. Не элегантно отшагивает в сторону ровно в тот момент, когда балка вышибает из пола брызги и искры, не ловким кульбитом расстояние разрывает - нет. Прыгает бешеной блохой - назад, вбок. Валится на спину, перекатывается, лихорадочно налокотники в напольное покрытие втыкая. И, не останавливаясь ни на мгновение, отстегивает от пулемета бункер зачем-то: щелчок защелки тонет в стуке собственной крови где-то под скулами, но ты цепляешь движение рук - раз, и бункер уже катится в одну сторону, а "Угорь" - в другую: куда-то туда, к контейнерам.
- Кэндз-зю!!!
Обгоревшая - не кричит - орет, срываясь в хрипящий визг. Совсем рядом. Или - далеко? Совершенно точно - где-то справа. Вон она - на руках отжавшись, полусидит, подтянув под себя ободранную ногу.
- Кэндз-з-зю!!!!
Ичивара даже не смотрит. Ткнувшись плечом в контейнер и бросив поспешный взгляд на разворачивающийся к нему будто башенный кран шагоход, рвет из кобуры пистолет и швыряет его куда-то туда, в ее сторону - перехватив как бумеранг, не глядя, коротким и резким движением - будто ключи от машины, а не ствол. Клацает оружие о палубу, скользит, и твоя бывшая ноша бросается к нему с каким-то абсолютно неожиданным для ее состояния остервенением, наваливается грудью на нарезающий круги пистолет, выдирает его из-под себя дрожащими пальцами, цепляет рукоять, поднимает перед собой.
А - шагоход снова замахивается. И вновь балка опускается на многострадальную имперскую голову, обрушиваясь вниз откуда-то из-под потолка, еще не режа, но - уже почти, воздух. Прыгает ошпаренной лягушкой прочь Ханзо. Звенит необуддистским гонгом контейнерный бок - металл вминается драным "каньоном", по ребрам жесткости проходят рваные складки, трещит, облетая чешуей, полопавшаяся краска. Не анализирует последствия столкновения металла и металла имперец, некогда ему. Уже вставая, дергает из-под жилета короб магазина - не бункер, не лента, а именно короб: компактный, узкий - на пару патронов в ряд, не больше.
Валяешься, распластавшись - и, может быть, даже немного расплескавшись - по палубе, не в силах ни подняться, ни повернуться, ни к оружию потянуться. Все, что остается - смотреть, моргать, пытаться понять, где верх, где низ, и почему там, где должны быть ноги, так липко чавкает.
Щелчок выстрела бьет по ушам, опалив глаза сполохом. У самого пола, рядом - так, что слепит на долю секунды, а звук пробивает не только завесу музыки, но и жужжащий гул под сводами твоего собственного черепа, и тебя оглушает так, будто кто-то надутый до хруста пакет тебе об лоб ударом взорвал.
Моргнув раз-другой, понимаешь, кто стрелял. Обгоревшая. Прямо так, полулежа, на локте левом приподнявшись, и дрожащий ствол куда-то в сторону того прохода, из которого вы и пришли, уткнув.
В кого? По кому? Там - и там - в двух коридоров, с двух сторон: люди. Голые. Полоски ошейников, удавками - на шеях. К кистям прикручены обрезки труб, мебели фрагменты, у кого-то - даже ключ разводной: грубо, внахлест, стяжками и проволокой, так что металл и пластик, врезаясь в руки, сминают кожу до белесой синевы. Не вглядываешься, фиксируешь отстраненно.
Слева - трое мужчин. Первый - высокий, сухой, с выбритой головой и спаренной полосой бледных шрамов поперек груди - как будто зверь какой-то драл. И с трубой. Второй - приземистый, тяжелый, рукастый, с различимой даже сквозь парную завесу темнотой густой щетины, густыми, будто шапочка на голове, кудрями черных как смоль волос, и росчерками темных татуировок на теле и руках. Этому доверили ключ. Третий - явно старик: высокий, худой, с сединой в растрепанной бороде и коротко срезанных прядях волос, тонкокостный, но с наметившимся "пончиковым" животом. Тоже с трубой.
Справа - две женщины и мужчина. Одна женщина - молодая, смуглая, коротко остриженная и черноволосая, крепко сбитая, плоскогрудая и сухо, по-спортивному сложенная. Газлифт от кресла к правой руке прикрутили, а к левой - осколок то ли бутылки, то ли еще какой-то посуды: прямо так, "наживую" - в крови вся, и кровью же путь отмечает. Вторая - тоже смуглая, но старше первой, если судить по тяжелой, заметно обвисшей груди, высокая, еще не откровенно толстая, но уже совсем-совсем не худая - широкобедрая и почти до желейности пышная. С подлокотником от кресла. Последний, мужчина - среднего роста, широкоплечий, черноволосый и небритый, с настолько ободранными коленями, что ноги сквозь туманную завесу кажутся облитыми красной краской. Прикручен сразу к обеим рукам, "двуручным хватом", трубы огрызок.
- К стене, бля!!!
Басовито орет тот, что в авангарде "левой" своры, со шрамами. Еще выстрел.
- К с...
Осекается вдруг на полуслове, ойкает коротко, по-детски, будто его ущипнули, и, споткнувшись о собственные ноги, валится вперед. Не останавливаются его спутники - срывается на бег тот, рукастый, в два гигантских прыжка расстояние между собой и вами: тобой и горелой, почти вдвое сократив. А тот, другой, старик, что плелся замыкающим, вскрикивает вдруг, дернувшись всем телом так, будто его кнутом огрели, и, подняв над головой трубу, бросается на вас следом за своим "товарищем".
Еще выстрел - щелк: как плетью. Пыхает ослепительно. Умудряется руку себе прострелить спасенная, на локте поскользнувшись - точно в левое предплечье, так, что навылет его прошивает пуля и, отрикошетив от пола, улетает куда-то в пустоту трюма. Различаешь во вспышке - на фоне - очертания скорей молниеносно ползущего на четвереньках, вдоль по стеночке, то и дело срываясь в полубег-полупрыжок, чем бегущего Ханзо, за которым топает, размахивая балкой как факелом, погрузчик.
Кричит девушка, тряся простреленной рукой и разбрызгивая вокруг кровь. Так, что в сипящий рык срывается, до треска натянувшихся струнами связок. Выстрел.
Хватается за живот "ключник", о труп товарища спотыкается, цепляя ногой чужую ногу, падает, уже в падении скрючиваясь и будто складываясь к простреленному животу. На бок шумно хлопается. Сучит пятками по скользкому от крови полу, сипит будто спущенный воздушный шар.
Еще выстрел. Не кричит обгоревшая - визжит, рыча и брызжа слюной так, что проступают белым на маске обгорелого лица белки глаз и ощерившиеся в безумном оскале зубы. Еще выстрел.
Клац - и голова не успевшего добежать даже до "спаренного" могильника своих "спутников" старика дергается так, будто ему в лоб молотком столярным с размаху влепили - шлеп. И - дырка в голове. Уже складываясь безвольной куклой, по инерции делает еще один шаг вперед, а потом просто падает на пол - со всего маху, плашмя - как гнилая доска, но звук удара тонет в музыке, которая все так же долбит изо всех невидимых динамиков - разом.
- В ноги, мьерда!!!
Не кричит - а, как тут у вас уже принято - орет, раздирая глотку, кто-то из той, второй троицы.
- В ног-г...
Как только скручивает судорогой ту, смуглую, с газлифтом, понимаешь сразу, кто кричал. Обгоревшая или не слушает, или не слышит.
- Яр-р-р-ро!!!

Больно? Да, чертовски. Так что хочется выть, орать и плакать, да только сил на это нет. Все их разом выбило столкновением с криокамерой и теперь, те жалкие крохи что ещё заставляют веки держать открытыми, тают с каждой тягучей секундой.
На смену всеохватывающей боли, приходит сонливость. Нет, боль то никуда не делась, только она теперь не даёт тебе по-нервам, заставляя извиваться ужом на сковородке, а скорее давит многострадальную голову тисками, отчего возникает непреодолимое желание зажмурится и больше никогда не открывать глаза.

Сознание лихорадит и оно, почему то подмечает совсем неважные в данный момент детали, наподобие покрасневших белков глаз обгоревшей или вмятину с облупившейся краской, на контейнере, в том месте, куда пришёлся удар противника джапанира.
Джапанирка же молодец, в её то состоянии, соображает и действует быстро и точно, ну не считая момента с самострелом. Но то что она умудрилась подстрелить нескольких нападавших - сродни чуду. Санта Муэрте бы оценила.

Святая Смерть - кажется она уже совсем близко. Лучше закрыть глаза и уйти в её владения, что бы не чувствовать боли в изломанном теле, которое вскоре будут ломать ещё больше. Что бы не видеть того, как погибает лучший друг, в неравной схватке и как убивают ту, кого я - Сантьяго Мортиноцци, не смог спасти, а лишь продлил её страдания.

Пытаюсь лечь на спину, но что то мешает, то ли рюкзак, что был за спиной, то ли… даже думать об этом не хочется. А о чем тогда подумать? Попробовать пошевелить руками и посмотреть на них. Руки, где вы мои руки?

Мортиноцци. Сознание омывает все накатывающими, и накатывающими, и накатывающими - будто нескончаемо-неостановимый прибой, спазматически-жгучими вспышками боли, музыка долбит в кости так, что ребра будто бы сами начинают отстукивать ритм, и в этом гуле все, что остается - дышать. Воздух режет горло горячим паром, маска липнет к щеке изнутри, а руки - они где-то здесь, совсем рядом. Кажется. Должны быть.
Подтягиваешь к себе одну - вроде бы, левую. Сгибаешь в локте - гнется. К лицу подносишь. Вот она. Воняет кровью, воняет жженым пластиком, воняет жженым же пером. Вонь окружения - новая мысль. Маска больше не герметична. Потом, разберешься с этим потом. Сейчас, все внимание - на руку. Большой палец слушается, гнется, когда думаешь о том, что он должен согнуться, отправляя "команду" туда, в руку. Потом указательный, потом остальные. Шевелятся, но, по ощущениям, как-то медленно, будто с задержкой, как если бы между мозгом и кистью сигналу-намерению приходилось продираться сквозь ту же ватную мутность, которой теперь до краев наполнен твой череп. Ладно. С левой разобрался. Правая - на очереди. В запястье ломит, по предплечью заметно хрустит, но гнется: суставы не рассыпаются, не щетинится плоть острыми сколами костей, рванина кожи и мышц не свисает бахромачато. Гнешь пальцы - гнутся.
Отвлекает от созерцания гнущегося мизинца гулкий удар. Где-то там, в стороне. Скрежет. Такой, что зубы сводит. Трехметровая махина там, вдалеке, делает новый шаг, и пол под тобой отвечает ей глухим толчком. Свободный манипулятор щелкает металлическими хваталками так, будто это ножницы по металлу же: с гулким скрежетом - сталь о сталь. Выныривает на мгновения, контурно проступая сквозь завихрения парной мутности, темно-серый корпус с желтыми трафаретами, и рядом, где-то внизу - Ханзо, вертлявый будто - вот уж позывной удачно выбрали - угорь в воке. Мечется туда-сюда, перекатывается, уходит в сторону, вбок: похлеще последней горошины - под вилкой.
Балка-обрезок рельсы свистит над полом, так быстро и так хлестко, что буквально сметает, а не разгоняет парные клубы. Откатывается Ичивара куда-то влево, буквально подпрыгнув - иначе не скажешь - на лопатках. Шлеп - и уже там, а не тут - куда втыкается, проминая пол, двухметровый "посох". Поддергивает пулемет, пока шагоход замахивается. Ударом кулака, снизу - и вверх, вгоняет, наконец, плиту магазинную в приемник.
Смещается взгляд влево, туда, где на вас - тебя и ту, спасенную-сгоревшую, накатывает новая волна "пехоты". Размытые паром силуэты, голые плечи, прикрученные к конечностям огрызки металла. Не целится обгоревшая, не доводит ствол, даже, как кажется, не смотрит туда, куда его, ствол, утыкает. Выстрел - щелк - коротко, резко. Режет сполох сумрак, отмечая - будто молнии вспышка - изувеченную, полулежащую на боку тщедушную фигурку безымянной имперки.
С хрипом поджав предплечьем плеснувший кровью левый бок, та девушка - с газлифтом, дергается будто от удара плетью, делает еще шаг-другой - больше по инерции, чем "превознемогая" - и с гулким стуком падает на колени, хватая воздух ртом. Валится на живот, когда багровый ручеек под рукой становится многопоточным сначала, и рекой - пару мгновений спустя.
Еще миг - фокус снова плывет туда, где Ханзо полулежит, привстав на левом локте, под нависшей над ним громадой погрузчика, а ствол пулемета - вверх будто пика торчит. Грохотнув оглушительно, отсекает очередь, перехлестывая контур шагохода снизу слева - вправо вверх, выбивает керамическую крошку, металлическую стружку и окалину искр откуда-то из его, шагохода, "спины". Будто конфетти - из пиньяты, если в пиньяту из пистолета пальнуть. Пых! И рассыпаются веером. Насквозь.
Обгоревшая стреляет еще раз - вот они, двое последних. И - мимо. Пуля визжит рикошетом, визг - тонет в музыке. Замахивается "двуручником" своей трубы тот, щетинистый. Последняя женщина чуть отстает, на секунду или две, если "бегом", но уже совсем рядом, уже - почти.
Дергает Ханзо ствол пулеметный к полу, будто турель - вжик, и опускает. Прямо промеж "ног" так и застывшей в замахе, конвульсивно подергивающей "пальцами" свободного манипулятора машины. Рычащий раскат короткой, в секунду, очереди - и бегущих просто сдувает. Первую - ту, что подальше, с подлокотником от кресла, просто раздирает надвое, где-то в районе поясницы: "верх" летит вперед, а низ, брызжа кровью и кишечными соками - вниз. Второму, который "в замахе" - срывает, перебив выше локтя, левую руку, и труба, под его оглушительный вой, повисает на правой - уцелевшей - руке, вместе с утяжелителем в виде обрывка левой. Обрывается вой: сдувает - по-другому не скажешь - голову, развеяв кровавым туманом. Брякается тело куда-то назад, вбок, шмякнувшись при этом о напольное покрытие с какой-то особенной "сочностью". И все.
А шагоход - как стоял, так и стоит. Сочится сизым, но не как пар - гуще, тяжелей, контрастней - дымом, трещит и искрит тут и там, в глубине, под пластинами.
Обгоревшая пытается удержаться на руке, но - нет. Ладонь едет по натекшей на пол крови, скользит, и она, так и не выпустив из руки оружие, просто падает на бок: без хитрых группировок, тяжело, как мешок. Так и лежит теперь, с намертво зажатым в руке и уткнувшим ствол вверх, к потолку, пистолетом.
Ханзо уже не лежит - рывком подтягивает под себя ноги, поднимаясь, ныряет под замерший манипулятор - настолько близко, что почти притирает бронежилетом пластину обшивки - и отступает от шагохода на метра полтора-два. Разворачивается, пулемет перехватывает поудобней - и дает короткую "отсечку" поперек аккумуляторных "бугров". Треск, шипение. Пшикает один - левый, кажется - харкнув в потолок струей густо замешанного на искрах черно-коричневатого дыма, другой - просто дымит сквозь прорехи прострелов: мощно, с напором.
- Нож, сеньор! Нож!
Сипит, поднимаясь, та - с газлифтом. Весь бок в крови, на бледном лице - не ужас в чистом виде, но - почти. Татуирована еще заметно - острые росчерки на груди, по плечам. Бросив на нее короткий взгляд, "Угорь" бросает "главный калибр" болтаться на ремне, тянется к левому боку, расстегивает какие-то кармашки. Пистолет достает - короткий, почти куцый, черный как смола. Второй, получается. Зачем ему два?
- Пор ф...
Щелк - обрывает выстрел и мысль твою, и чужую фразу. Брызнув кровью из простреленного ближе к левому виску, почти над глазом, черепа, заваливается на бок девушка. Уже на ходу - к тебе быстрым шагом направившись - сует пистолет обратно Ханзо, достает из боковой разгрузки пару небольших коробочек.
- Ничего...
Усаживается рядом, колено в пол ткнув.
- Ничего...
Возится где-то там, внизу, ноги твои ворочая. Жужжит что-то, стягивая бедра. Сухо щелкает пистолетик автоинъектора, к твоей шее, слева, прижимаясь. Укол легкий - ничто по сравнению с тем, как болит все там, от живота - и вниз. Еще щелчок - новый укол. Возится с чем-то имперец - то ли с блистерами хрусткими, то ли еще с чем-то таким.
- Могло быть и хуже.
Еще укол - снова в шею.
- Все, брат, лежи.
Похлопывает тебя по плечу аккуратно. Поднимается.
- Сейчас полегчает.
Копается в разгрузке, достает оттуда цилиндр автошприца, читает название на боку, к лицу его поднеся, сует в свободную руку. Перебирает упаковки, шуршит блистерами. Вытаскивает коробочку следом, проверяет название, выщелкивает себе в ладонь две гильзы-ампулы. Потом, видимо, немного подумав, добавляет еще одну, третью.
- Я сейчас. Никуда не уходи.
И, издав чуть слышный, но - ты готов поставить тысячу демкредов - смешок, к обгоревшей идет. Подсаживается рядом, на пол медикаменты уложив, говорит что-то - не слышишь, что, но пару фраз - точно. Кивает ему она, не без его помощи, но с бока на спину переворачивается. Мотает простреленную руку мраморно-белой полосой липнущего к коже будто растопленная смола бинта, в один оборот. Потом - жмет ей к шее автошприц, сует его обратно в разгрузку. Достает автоинъектор, перещелкивает в нем ампулы на те, которые до того достал. Колет одну, меняет на свежую, снова колет, опять меняет - и колет еще раз. Убирает все, зачем-то топчет пустые ампулы пяткой ботинка. Забирает у девушки и сует за ремень пистолет, потом - ее саму подхватывает под руки. Спрашивает что-то - вопросительная интонация считывается, но - не слова. Кивает она ему - утвердительно - в ответ. Подхватывает под спину ее, подсев, поднимается и поднимает. Секунды три-четыре - и уже рядом с тобой, как будто вы две сосиски на одной сковородке, укладывает, по левую сторону.
- Ты как, живой?
У тебя спрашивает. А ты, ты - на удивление - живой. И даже боль, как кажется, если и не отступает, то совершенно точно становится больше ноющей, тянущей, тупой, чем пылающе-опаляющей.
- С пистолетом справишься?
Приподняв голову, разлепляет кое-как губы обгоревшая.
- Цуги ва... Д-до суру?
Не шипит змеей, но - почти.
- Има ва еко ни натте.
Отвечает ей "Угорь". И добавляет.
- Еку ганбатта нэ.

Руки шевелятся, пальцы гнуться, как надо, не больше положенного, но медленно все, даже не под водой словно, а тормознуто как то. Зачем то языком щупаю ту щеку, что липнет к маске. Ханзо же, творит что-то невероятное, я бы обязательно восхитился, если бы мне не было так плохо. Но он не только умудряется расправится с корпоратом в погрузчике, но и парочку бегунов завалить, что уже подобрались к нам вплотную.

Когда подбегает он ко мне, пытаюсь ему что-то сказать, показать, да только как пьяный сканкер, вяло шевелю руками и головой.
С инъекциями приходит облегчение и осознание - я перед ним в долгу. И я умру за него, если надо.
Но пока нужно жить.

Какое-то время Ичивара латает имперку, потом укладывает её рядом со мной. Роняю голову на бок, что бы посмотреть на неё. Блядь. Если выберемся отсюда… Мы выберемся. Мы обязательно выживем.

Не понимаю, ко мне с вопросом обращается Ханзо или же к ней. Наверное ко-мне, она же на всеобщем не бум-бум. А может к ней? Вон как чирикают на своём.

Пытаюсь кивнуть. Сказать «Да. Уходите». Осмотреться и найти свой дробовик. И ту винтовку что «Угорь» дал. И рюкзак снять, что бы им отдать. Только одну гранату себе оставить.

Мортиноцци. Давишь воздух из легких, поджимая их, похоже, все же более-менее уцелевшими ребрами. Рвутся звуки сипением из спазматически подергивающегося горла, кое-как, но - цепляясь друг с другом, формируя осмысленность слов. Кивает тебе Ханзо, когда предлагаешь уходить ему. Им.
- Обязательно, брат.
И придерживает тебя за все то же плечо, по которому только что хлопал, когда пытаешься на локтях приподняться, осмотреться, "помпу" взглядом найти, смарт-подарок.
- Как солнце на западе встанет...
Придержав тебя, достает пистолет, которым до этого бросался, выщелкивает магазин. Лязгает затвором, осматривает патронную камору, откладывает разряженный ствол тебе на грудь.
- Так сразу.
Магазин свежий из кармана достает, перезаряжает оружие, сует в ладонь вашей обгоревшей союзнице.
- Тама ва дзюухаппацу да.
Явно напутствует.
- Уцу таби казуэро.
Потом, глянув через левое плечо куда-то в сторону контейнеров, поднимается, отходит, подбирает с пола что-то - дробовик. Сует под пулеметный ремень его, как весло какое-нибудь.
- Сукоси таэр-ро.
Явно к тебе обращается лежащая рядом девушка, куда-то в сторону размолотых - ты почти уверен, что это так - ног скорее взглядом, чем кивком указывая.
- Ин цуузай ва моо с-сугу кику.
Добавляет. Еще бы ты еще понимал, что она, там, говорит - вообще б хорошо бы было.
- Каре ни ва цудзинай.
Бросает ей осматривающий как туманно-паровые просторы зала, так и - судя по движениям маски - верха контейнерных "стен", Ханзо.
- Кеоцу но гэнго да. Супэйнго.
Подбирает что-то еще, но уже там, в стороне, ближе к поворотному кругу. Смарт-винтовка. Убирает ее "на себя" же, куда-то в бок, за ремень. Больше похож на носильщика-лишних-стволов теперь, чем на боевика. Пистолет достает - другой, мелкий - туда, где "первая группа" валяется - скорее очень быстрым шагом, чем "просто" быстрым - подходит. Стреляет раз - щелк - куда-то в пол. Или в тело - не видно из-за стелющегося по низу пара. И еще раз - щелк.
- Все, кусо яроодомо?!
Буквально плюется окриком, к потолку лицо подняв.
-Или еще мясо осталось?!? Так давайте! Давайте, баита домо. Нет?..
Чем ближе к концу - тем больше шипит уже, чем именно кричит, пока сует пистолет обратно в кармашек.
- Тинпо сябури домо.
Поправив съехавший вниз под весом приклада дробовик, к вам возвращается. На колено, сбоку-справа, опускается.
- Так...
"Помпу" - вдоль твоего правого бока, стволом - в ноги, укладывает.
- Глянь, кстати...
Достает из-под бронежилета защитную маску.
- Вот "Точка", все таки, мелкая б... Лоха.
Стилизованная под бронзу, явно в анималистически-фелинном стиле отштампованная лицевая пластина, фильтры дыхательные, прочее.
- Нам всякую хрень подогнала, а "Котику" своему - тематическую.
Меняет, не сняв-надев, а, скорей, приподняв - и подставив" вместо", твою маску на эту.
- А ну-ка...
Шелестят динамики.
- Так. Вроде, работает.
Твою же, заметно снизу и слева подмятую, потянувшись, напяливает на отстранившуюся было, но потом, все же, довольно смирно принявшую "обновку" девушку.
- Боодоку масуку то мусэнки га иттай ни наттэиру.
Поясняет явно.
- Вакаримасита.... Аригато г-годзаимасу.
Бубнит обгоревшая из-под армированной "крышки".
- Думаю, она знает всеобщий. Просто забыла.
Это - уже тебе.
- Как ты. Язык - это ж, типа, тоже память.
Достает из разгрузки армопластиковый ремешок, накидывает его на твою левую кисть, застегивает.
- Детектор движения. Вы - в центре будете.
Клацает боковой кнопкой на черной пластиковой "таблетке", смонтированной на манер наручных часов. И та, пыхнув центральной гололинзой, сплетает из лучисто-синеватых нитей полусферу, от края до края твоего запястья, вширь, с собой - посередине. Контейнеров прямоугольники подрагивают, прямо рядом с центром - пульсирует алым точка. И сбоку - еще.
- Радиус - примерно тридцать два метра. Цепляет все, что крупнее кошки. Смотри, следи.
Достает коробочку из нагрудной разгрузки следом, которая, будучи всунутой "под ткань", изначально напоминает тебе винтовочный магазин. Раскладывает ее надвое, чуть половинки друг относительно друга провернув. Растягивает-раскладывает пластмассу темно-серой гофры между "основанием" и "крышкой", руки разводя. Отступив от вас на пару шагов, ближе к центру зала, то ли реле какое-то на "раскладушке" этой крутит, то ли переключатель. Ставит на пол ее - и та со щелчком влипает "основанием" в покрытие. Выдвигает потом из боковин "крышки" шероховатые "листы", сует в них смарт-винтовку, рукояткой пистолетной, обжимает оказавшиеся очень пластичными ленты вокруг ствольной коробки, расправляет и вминает в ручку, в стыки. Из кармана штанов достает то ли коммуникатор, то ли карманный терминал. Щелкает напряженно по экрану секунд пять-шесть - и тапает, и свайпает. Вжикнув, оживает вдруг "черт-из-табакерки" - закрепленная на странной подставке винтовка, заметно скрутив гофрированную "перемычку", разворачивается на все триста шестьдесят градусов влево. Замирает. Поворачивается вправо теперь, уткнув ствол куда-то в сторону того прохода, из которого вы пришли. Замирает. Турель, получается?
- Турель.
Будто мысли твои считав, "повторяет" Ханзо.
- На маяки в масках настроена - не снимай, а то расстреляет к хуям.
По внутренней связи "шелестит".
- И присмотри, чтоб эта гейша свою не сняла.
Роется в очередном кармане - снова брюки, только не "основной" теперь, а один из нашитых на левую брючину.
- Я ей скажу, конечно...
Достает баночку какую-то, на вид - что-то "медицинское". Скручивает крышку.
- Но - мало ли.
Вытряхивает на ладонь себе янтарно-оранжевые, полупрозрачные на вид капсулы. Желейные, мячиками для юсафарского соккера вытянутые. Одну себе под маску сует сразу. Подходит потом, приподнимает уже твою, вкладывает промеж губ одну сначала, потом другую.
- Пусть во рту растворятся, не глотай.
Переключается на имперку, тоже ей пару штук "скармливает".
- Номикому на. Кути но нака де соно мама токасе. Дзеттай ни масуку о хадзусу на. Соно соти ва соре де о-мае о мика-та да то нисики суру.
То ли опять напутствует, то ли инструктирует.
- Вакатта.
Отвечает ему, явно "за щеки" капсулы "загнав".
- И эту еще...
Достает автошприц, роется в разгрузке, перебирает ампулы, выкидывает какую-то - пустая, похоже.
- Хуйню.
Переснаряжает устройство свежей, укладывает шприц тебе на грудь.
- На самый край. Стимулятор.
Наклоняется к тебе. Клацнув своим лицевым щитком о твой, прижимает свою маску к твоей - лоб ко лбу.
- Я вернусь, брат.
Поднимается. Выщелкивает из пулемета магазин, переснаряжает на бункер.
- Постарайтесь в нули не укатиться.
Сдергивает-снимает с браслета, на левом запястье болтающегося, крупную, темно-серого цвета, бусину. Подбрасывает ее. И та, зажужжав, уносится куда-то в пропаренную высь.
- Коно бака но мэндоо о мите.
Не понимаешь, разумеется, что говорит, но пальцем указательным в твою сторону в это время тычет, покачивая им вверх вниз. Посмеивается - коротко, но вполне искренне - обгоревшая. Кивает ему в ответ.
- Все.
Охлопывает себя по бронежилету, поддергивает ремень пулеметный.
- Пора.

Давлю воздух из лёгких, плохо слышу собственный голос из за шума музыки и чего то в ушах, то ли биения собственного сердца.
Но Ханзо слышит. Это хорошо. Сначала я поверил ему, что он прислушался ко мне, а потом, только потом до моего не самого ясного сознания, дошло, что хрен он меня бросит. И наверно зря.
Пытаюсь вспомнить, а с востока или запада светило встаёт в ДжерСи? Наверное с востока, раз так уверенно говорит Ичивара.

Не особо он торопится, переговаривается с имперкой, ходит туда-сюда, оружие собирает. Вот бати дробовик.
Пристрелил кого-то или просто в пол выстрелил? Не, он бы не стал. В пол стрелять. Ну не просто так. Просто так не стал бы, а вот не просто.
Добил видимо кого-то. Лучше бы меня добил.

Перевожу взгляд на имперку. Что она там говорит? Блядь, я бы и в лучшем состоянии не понял, а в нынешнем тем более. Нет, пожалуйста, просто молчи. Вспоминаю Кейто-бейбо. Тоже вроде болтливая была. Да, точно. И Гвен. А вот «Ромашка» нет. Так какой вывод напрашивается? Что мне пиздец хреново. Стало лучше, но не легче.
Ханзо же, успевает мне маску заменить, на другую, ту что предназначалась тому, за кем я не пошёл. Ирония судьбы, блядь. А нашей спутнице невольной-добровольной, мою цепляет, мятую и кровью изнутри заляпанную. Впрочем в её состоянии, её хоть под кровавый душ ставь, хуже уже не будет.

Пытаюсь приподняться на одном локте, бегло посмотреть на свои ноги, хотя бы на месте? И рухнув обратно, смотря в потолок, тихо, устало выдохнул:
Миерда…

Осмотр ног, открыл две вещи: видимо ноги всё же свои, родные и да, пока они «есть». Но что будет с ногами в будущем, пока не думается, да и не хочется. До будущего этого, надо дожить бы.

Смотрю вслед Ичиваре, но ничего не говорю и наконец, перевожу взгляд на дисплей, что теперь на руке прицеплен. Нужно делом заняться, а не рефлексиями.

Мортиноцци. Махнув вам напоследок - мол, все - добегает Ханзо, позвякивая амуницией до того, дальнего прохода. Миг - и тяжелый силуэт ныряет в зажатый промеж стальных коробок коридор, растворяясь в клубах пара и трюмных тенях.
- Нани м-мо обиете...
Явно тебе что-то говорит обгоревшая, рядом лежа, но ты - ничего не понимаешь.
- Имасен.
На локтях приподнявшись, наконец, можешь рассмотреть то, что осталось от ног. Правая - переломана так, будто ее ломом били - снова и снова, размолотив, минимум, местах в пяти-шести: над коленом, под. Ткань штанины набрякла от крови, потемнела тут и там, скорее густо капает, чем течет темно-красным на пол - как если бы кусок сырого мяса в нее был завернут, а не конечность. Еще и сбоку торчит, вон, что-то, топорща ткань штанов - остро, пикой: с внутренней стороны, в районе голени. И ступня "смотрит" в пол пальцами, а пяткой - вверх. Не свернута, не под углом, а просто - назад, будто вывернуло ее "на сто восемьдесят" в распухшем так, что еле в ботинке помещается, суставе. Левая, вроде, получше, но - тоже ничего хорошего. Лодыжка переломлена в хлам - стопа просто висит, болтаясь - буквально - как тряпка. И сама нога на вид еще почему-то кажется заметно длиннее, чем правая. Перепроверяешь. Не кажется - реально. Колено напрочь разодрано - сустав расползся, надколенник съехал куда-то вниз и в сторону, а в штанину, там, где чашечка должна быть, будто бы яблок напихали - какими-то буграми пучится, сбоку слева и, вон, сверху еще.
- Симпай с-синайде.
Показывает на то, что осталось от твоих ног указательным пальцем горелая.
- Наоримасу йо.
Ты же, насмотревшись на то, что с тобой сделала криокамера, переводишь взгляд на голограмму детектора. Мерцает красным точка где-то рядом. В упор, считай, и слева. Имперку "детектирует".
- Ватаситати, икинокореру то омоимасу ка?
Интонация, вроде, и вопросительная, но - и только. Утыкается затылком в пол, укладывает руку с пистолетом на грудь.
- Вакаримасита. М-мада ватаси но кото, вакариникуй десу йо нэ.
Понимаешь, что даже не пытается как-то прикрыться, бюст спрятать, пах.
- Дзибун но намае ва обоите имасэн.
Лежит, ноги, клочьями облезшие, не прямо в стороны заметно раскинув, но разведя так, чтобы не "притирались" они друг о друга внутренними сторонами бедер, затвором пистолетным обгорелой груди, слева, мягкость подпирает.
- Дэмо мьодзи ва, табун Кимацу десу.
Приподнимается на левом локте, но, зашипев - простреленная рука, с обезболами или без, это все еще простреленная рука - обратно укладывается. Показывает на себя - куда-то в сторону грудной клетки - пальцем, подогнув правую кисть к запястью.
- Ватаси ва Кимацу десу.
Еще раз на себя указывает, прям потыкав.
- Кимацу.
Потом - в тебя тем же пальцем тычет, куда-то в сторону бока.
- Аната ва?
Замечаешь, что ноготь с пальца у нее почти оторвался - едва-едва держится на белой хрени этой, которая у основания, лунуле, и остатках валика еще, из кожи которые - ногти с боков поджимают.
- Онамае ва нан десу ка?
Правого валика нет - буквально: мясо, а вот слева что-то еще осталось.
- Намае... Робэруто? Марукусу? Самуэру?

Ноги в таком состоянии, что считай их и нет. Конечно современная медицина способна на чудеса, но сдаётся мне, что проще будет заменить ноги на железки или вырастить новые, ибо эти, безнадежно переломаны.
Думаю о том, что остался без ног. О том как живут или вернее существуют инвалиды в Джерихо-Сити, пытаюсь вспомнить эти моменты, но куда там, когда рядом, прямо под ухо, тебе воркует обгорелая, словно сваренный гусь, джапанирка.

Перевожу взгляд свой, довернув голову, с дисплея, на котором кроме нас, пока никого нет, на имперку. Смотрелась бы она забавно, полностью голая, в одной лишь маске, если бы не была вся в ожогах и сукровице сочащийся из свежих ран.
Говорит не умолкая.
- Не понимаю, - шепчу тихо.
Она же продолжает. Предложение за предложением.
- Но энтиендо нада. Но абло хапонес.
Прям выделяю последнее предложение, чуть ли не по слогам.
Но ей, кажется всё равно. Ей, видимо, не нужен собеседник, а лишь объект, в который можно вылить свой поток сознания. Или это бессознательное?
Хотя, вот вроде что-то понятно. На себя указывает. Имя? Кимацу?
- Кимацу? Имя? Зовут тебя… да? - говорю медленно, размеренно, но сам не понимаю для чего, то ли что бы ей понятнее было, то ли, что бы самому сознание в изломанном теле сохранить.

Имя. Что ж, учитывая в каком статусе она здесь оказалась, видимо её имя и так известно корпам. Своё же, озвучивать не рискну. До тех пор пока не выберемся.
- «Посох». Зови меня «Посох», - указываю большим пальцем себе на грудь и стараясь не смотреть, хотя за линзами маски всё равно не видно, на её отваливающийся ноготь, перевожу взгляд на монитор. Не стоит забывать мониторить окружение, - Или «Бакуло», как хочешь…

Почему предположил «Угорь» что она знает всеобщий и почему забыла?
Думаю о другом, вновь переведя взгляд на имперку, Кимацу и осмотрев её состояние: сколько ей осталось и сколько мне? Думаю об имплантах, вспоминаю доклад «Точки» о том сколько всего во мне напихано. Интересно, а сколько всего в ней? Остались ли вообще «чистые» люди?

Мортиноцци. Музыка долбит и долбит, и из-за этой бесконечно-зацикленной долбежки любой шепот становится бессмысленным движением губ, а губ за маской не видно, обычный же голос трансформируется в шелестящий набор звуков, которые сознание кое-как лепит в удобоваримые формы смыслов. Маска - твоя, но теперь: нет - лежит на чужом лице гробовой крышкой, и от того голос горелой - а она продолжает, и продолжает, и продолжает говорить - не просто звучит, а даже воспринимается как-то странно, будто гул какой-то застенной радиоточки. Говоришь, что не понимаешь. И на всеобщем, и по-хиспански - для верности.
- Супэинго га омоидэсэнаи.
Отрицательно качает головой.
- Кьооцуго м-мо омоидэсэнаи.
Будто давится в какой-то момент, кашлянув. Но - нет, вроде бы, нормально. С учетом того, как ее опалило, сколько крови она потеряла, и сколько в ее крови - стараниями "соотечественника" - химии, вообще удивительно, как еще хоть какую-то ясность сознания сохраняет. Дышит, конечно, плоховато - видимо, дыхательные пути тоже обожжены. Без нормальной помощи долго не протянет - это даже ультра-медику вроде тебя понятно. Часы, плюс-минус. Если повезет, Ханзо всех победит, а на борту окажется медицинский отсек, квалифицированный врач или хотя бы мед-дроид - шанс, наверное, есть. Если нет - проживет столько, сколько будут действовать обезболы и стимуляторы. Живой труп, в текущих условиях.
- Хай. Кимацу.
Покачивается маска вверх-вниз, когда уточняешь, "Кимацу" ли она. Видимо, да - "Кимацу". Не уверен, что это, правда - имя или фамилия. Может, прозвище вообще, с имперцами не угадаешь.
- Кимацу да. Н-намаэ ва омоидэсэнаи.
Представляешься ей. Хочешь - "Посох", хочешь - "Бакуло": позывные на любой вкус. Вкус. Вот желейные капсулы, например, они тают во рту медленно, не теряя при этом упругости, как будто их специально разработали и изготовили так, чтобы "конечный потребитель" - ты, даже если бы сильно захотел - все равно не смог бы просто взять: и рассосать их побыстрей. Или вообще - раскусить, когда они рассосутся в достаточной мере. И вкус, да - именно он - такой, очень специфический еще: как будто восковые, но с едва-едва ощутимой ноткой какой-то специи - не жгучей, скорее "теплой". И вот эта "восковатость" - это не просто вкус: пленкой растекается по языку, липнет к небу, оседает на деснах ощущением не-скользкости и теплоты. Вместе с этим привкусом в голову будто нехотя, но все же заползает, пуская корни прямо сквозь пелену притупившейся боли, прорастая жилками в хаос мыслей, что-то похожее на порядок: боль не исчезает, нет - но гаснет, меняет саму свою форму, суть - из огня: в размеренный гул, из нестерпимой пульсации: в тягучее, будто пропитывающее кости "давление" - не чего-то на что-то, а будто бы распирающее искалеченные ноги изнутри.
- Пософу. Бакуро.
Помолчав немного, добавляет.
- Кими но намае то меодзи, хэн да на. Адана ка?
Указывает на себя, приподняв руку с пистолетом. Прям, вот, стволом, куда-то в сторону грудной клетки.
- Кимацу.
Потом - на тебя, качнув оружие. Не дулом - торцом затвора, но - совершенно точно, опять же, указывает.
- Пософу Бакуроо.
Смеется отчего-то, побулькивая чем-то за грудиной.
- Доо д-дзо еросику.
Пистолет тебе показывает, дуло в потолок направив. Прям, вот, именно показывает - в одну сторону качнув, в другую.
- Кэндзю.
Потом - по маске себя стволом стучит.
- Мэнгу. Масуку.
Голографический дисплей на твоем запястье, за которым ты периодически наблюдаешь, мерцает синеватой полусферой. Красная точка рядом, статичная и постоянная - она, вон. "Кимацу". Видимо, заметив, куда ты смотришь, тычет - не пистолетом, указательным пальцем свободной руки, в устройство.
- Бурэсурэтто. Хорогураму.
Еще одна точка. Слева и сзади - на самом-самом "краю" сферы, за массивом контейнерной стены, отделяющей вас от того коридора, по которому вы сюда пришли. Мигает, движется. Вторая загорается. Третья. Четвертая. Растягиваются цепочкой, смещаются вдоль контейнеров - туда, где между их массивами есть "пробел" - тот ход, который и привел вас сюда.
- Кусо.
Видимо, тоже "считав" данные, оживляется девушка.
- Пософу - миро! Има сугу котти ни хаситтэ куру дзо!

Проклятая музыка и без неё тошно, а тут ещё и это. Но это не мешает общаться, если вот это перекидывание фразами, без какого-либо понимания, можно назвать общением. Наверное можно, мы же, вроде как, учимся понимать друг друга. Вот уже и имена/фамилии/позывные узнали. Хоть что-то.

Вспоминаю Мисато, когда узнал его имя и сам себя корил за это, что теперь, избавится от него, станет морально сложнее. Не то что я планировал его убить, но мало ли как там всё обернуться могло, учитывая ситуацию и наши статусы. Но всё обошлось. Надеюсь только выжил он, вроде неплохой малый показался.
А вот с Кимацу ситуация иная и теперь, у живого, разговаривающего трупа, есть имя. Не хотел я его знать, мне насильно его впихнули в череп. Впрочем, сам виноват, ведь никто меня не просил тянуть её из пламени. Возможно это было правильно, попытаться спасти её, а возможно, я лишь помножил ненужные страдания в этом многострадальном мире. И её и свои.

Ноги уже не так сильно болят. Не горят очагом агонии, а так, неприятно ноют, не давая забыть о себе. Интересно, чувствуют ли фантомные боли, обладатели аугментированных конечностей? Если выживу, видимо, придётся выяснить.
Перевожу взгляд на Кимацу. А она, если выживет? Что ей предстоит? Медицина способна на чудеса, но время и ресурсы тоже имеют немаловажный фактор. Скорее всего, придётся кожу менять, на синтетическую или как то выращивать новую, не помню или не знаю, как оно это происходит. И с легкими, возможно тоже что-то предстоит сделать.
Но это только если у нас всё получится…

Хай - это «да»? Или «привет»?

Пытаюсь поддержать разговор. Бесполезный и бессмысленный, но так проще, есть на что отвлечься.

Си…

Нет, что то не получается. Возвращаю взгляд на дисплей, вроде ничего. Хотя… вот и она указывает: появилась точка, за ней ещё одна и ещё.

Цепляю шотган, тяну его на грудь себе. Затем поворачиваю голову к ней, к имперке, левой рукой касаюсь обгорелой плоти.
Не спеши. Турель сделает всё за нас. Стрелять только когда уверена и когда они подберутся ближе.

Киваю. Кладу обе две руки на дробовик, одну на рукоять, палец вдоль скобы и морально собираюсь с силами, ведь если придётся сейчас переворачиваться на живот, например, переломанные ноги, спасибо не скажут и молчать не будут и плевать им на тонны химии и жгуты на ногах. Сигнал будет, вопрос только какой.

Мортиноцци. Красные точки на полусфере поначалу откровенно "ползут" - медленно, потихоньку, осторожно так. Крадутся будто. Разделяются, пара и пара: чуть впереди, чуть позади - там, вон, ближе к внешнему-коридорному углу контейнеров, когда они в "ваш", с Кимацу, зал проход формируют. Ускоряются две, рывком - будто кто-то там, в стороне, получает очередной живительно-стимулирующий заряд невероятной бодрости - и просто летит, спотыкаясь, в единственный коридор: тот, что ведет непосредственно к вам.
Музыка, как-то незаметно сменив трек, но не сменив стиль, все так же давит, все так же долбит - так, что в ушах становится гулко, глухо и как-то ватно, скрадывает шаги, гасит треск продолжающего искрить где-то под обвесом шагохода, топит в себе побулькивания - на каждом слове, каждом вздохе - в груди лежащей рядом имперки, даже мысли в головы гудящем котле - и те будто "потряхивает" от перестука басов.
Турель, впрочем, "слышит" вторженцев - доворачиваясь туда, к проходу - раньше, чем твои уши: "перегруженные" произведениями современных классиков альтернативной даб-н-басс сцены, "приправленные" пулеметными очередями, и щедро "присыпанные" сверху заглушенным фармой, но никуда не девшимся по сути травматическим шоком.
Из прохода между контейнерами выбегают - один: вылетает просто, другой: грузно вываливается - двое. Первый - желтоволосый до "химической" неестественности, коротко стриженый "бланко" в мазутно-грязном, темно-синего цвета комбинезоне, накинутом явно на голое тело, босиком. Ошейник цепляет взгляд, а вот уже успевшие стать "фирменным знаком" нападающих стяжки на кистях - нет. Просто держит в правой руке, вполне "по-обычному" обхватив рукоятку пальцами, пожарный топор: яркий, красный до алости, с блестящим полумесяцем полотна и не менее блестящим шипом - на обухе. Резкие движения, испарина на лбу - и нет гримасы ужаса на лице: скорее зол, чем напуган. Второй - пожилой хиспанец: голый, тяжело, до болезненной полноты тучный, седой и "поверху" и "понизу", с кухонным ножом, намертво примотанным к кисти проволокой - дрожит от ужаса, выпучив глаза и покраснев так густо, будто сейчас умрет - если не от пули, так от инфаркта. Оглядывается лихорадочно на того, "бланко", и тут же получает пинок - прямо, вот, ногой - и в спину, от него же.
Щелкает турель, высекая из хиспанца кровь и хрипы - точно в центр волосатой груди, прямо промеж скрытых под слоями жира грудных же мышц. Хватается за прострел, зажимает его тыльной стороной запястья, краснотой попутно "дыхнув" - летят носом брызги. Еще щелчок - в живот, и "бланко", схватив свободной рукой медленно валящегося вперед "напарника" за волосы, рвет его вбок - туда, к контейнерам, прикрываясь чужим телом будто щитом. Щелчок, щелчок - бьют пули в торс уже подчиняющегося только гравитации тела хиспанца. Бросает "бланко" мешком упавшее тело, пихает его вперед - от себя, и прячется за угол.
Сипит там кто-то - не "бланко" этот, явно кто-то другой. Какая-то возня слышится - приглушенные хрипы, шипение, скорее "осознаваемые" по сути, чем "различимые" по смыслу маты на всеобщем. Наползает, судя по детектору, точка на точку там, перехлестываются, третья - кружит рядом с ними, почти в упор. Выстрел - пыхнув, озаряет его вспышка законтейнерный проход.
- Мита ка? Аицу, харигенэ наши да!
Сипит Кимацу, приподнявшись на локте уцелевшей руки и направив пистолет куда-то туда, в сторону прохода. Не целится - просто "туда".
- Сикамо фуку китеру!
Тишины мгновения относительно - два мужских голоса: один потише, незнакомый, другой, кажется, того - желтоголового. Суется из-за края контейнера чья-то кисть, с зажатым в ней куцестволым револьвером: вороненым, с "тощим" малокалиберным барабаном. Щелкает турель - и пуля, звякнув о металл "стены" чуть, на сантиметров пять-шесть, повыше угрожающе высунувшейся конечности, с визгом улетает куда-то в пар. Ругнувшись голосом, который "потише", рука дергается и, явно "по инерции", чем прицельно стреляет: хлопок-вспышка, куда-то в потолок. Дергается назад, за угол прячется. Еще выстрел - хлопок-вспышка, "кусает" пуля пол у выхода.
- Пошел, блять!
Окрик - "бланко". И худощавый до болезненности, высокий, в одних только штанах - явно форменные, плотная темно-синяя ткань - имперец, просто падает в зал. Ткнувшись руками - в правой: револьвер - пытается подняться. Щелчок турели - и, брызнув фонтанчиком крови из простреленного виска, падает на пол. Лежит.
- Кусо... Тикусе...