[D&D5] Problem of Evil | ходы игроков | The Crossing of the First Threshold

Была шахта. Производила больше золота, чем любое другое предприятие в королевстве. Почему же она закрылась? Потому что там оказались врата в ад. Докопались, в своей безумной алчности, до сосредоточения всего греха. Наверное, это метафора.

И ведь продолжали копать! Ну а что, демоны почти не лезут. В чем именно вред стремления к максимизации материальной выгоды? Не то чтобы мы буквально вскрываем самый болезненный и потенциально фатальный нарост на теле человечества?

Обошлось. Церковь вмешалась. Запретила происходящее. Очистила территорию. Теперь туда можно только церковникам. По счастливому совпадению Килгор – церковник.

И вот он спускается в шахту. Всем, кто спрашивает зачем, ловко отвечает, что так надо. Механические лифты и вагонетки даже еще работают, и указатели, в каком направлении точно не надо (надо) идти, тоже сохранились. Проход становится все уже. С какого-то момента гиганту пришлось идти, пригнувшись. Потом ползком. Потом совсем ничком. Протискиваться сквозь узкий проход. Проталкиваться через обвал. Пару раз Килгора брал страх – неужели он застрял, совсем, намертво, и теперь умрет здесь от жажды, пока Вейдлину пытают? Но нет, обошлось.

Были факелы, но держать их приходилось в сумке – с учетом пространства для маневра, держать факел так близко к себе – заработать еще один ожог. Но вера и стремление Килгора пробивали даже сквозь кромешную тьму. До тех пор, пока не перестали, конечно. Внезапно земля под ним исчезла, и он упал вниз, в бездну. Ударился в падении несколько раз об камни, но сумел приземлиться, не умерев. Но стало понятно – это точка невозвращения. Назад уже не вскарабкаешься. Пусть один – в ад. Как и у всех.

Здесь было уже не совсем темно. Какие-то... грибы? Растения? Лишайники? Килгор не был ихтиологом и не мог определить, но что-то здесь со стен издавало тусклый свет. Было видно, куда идти.

Он вышел к огромной пещере. Ввысь – потолок достаточно далеко, что в таком свете не видеть. Вниз – тем более. Но была одна узкая тропа, не больше ширины ноги, ведущая над бездной к противоположной стороне. И оттуда – свет. Непонятный. Странный. Какого цвета? Да никакого. Просто свет. Килгора как-то подкололи, попросив его придумать новый цвет, на что он ответил лекцией, что фундаментальные аспекты реальности может создавать только Отец. Здесь – явно его работа.

Либо туда, либо в пропасть. Выбора нет.

* * *

Только это и значит, thaerin.

У людей, как и у всякой младшей расы со скоротечной жизнью, любовь простая и незамысловатая. Понятные и доступные символы. Ранние браки. И если церковь дозволит, не очень сложные разводы. Когда парень и девушка проявляют друг к другу чувства, то и зваться начинают просто. "Суженый" и "суженая". После брака — уже "муж" и "жена". Солиднее. Авторитетнее. Но такие перемены за жизнь отдельные люди переживали не единожды.

У дворфов же, как Килгор узнал не понаслышке, все оказалось иначе. Тверже. Основательнее. Словно посаженное на глубокий фундамент. Клановые договоренности. Развод — позор родовой ветви. И слова тоже под стать. "Kal" и "kala", мужской и женский род соответственно — это значит "интерес". Или "влечение". Так именуют друг друга юные дворфы вне брака. Так нередко называют друг друга мужья и жены в браках по политическим соображениям. Но есть пара и других слов. Куда более весомых и значимых. Слов, которые дворф может применить только раз в жизнь и лишь к одному партнеру. Которые подбирают очень тщательно. Ведь и живут немало — по три-четыре века — и с произнесенным однажды придется мириться все оставшееся отведенное время.

"Thaerin" или "thaerinia". Мужской и женский род соответственно.

"Истинная любовь".

Когда к Вейдлине приходили первые сваты, то засыпали ее громогласными обещаниями. "Пять веков горя не познаешь!", "Готов на край света!", "Да хоть в саму преисподнюю!". Вейдлина тогда встретила это полуулыбкой и повернулась уже к нему, к Килгору. "А ты, церковник, чем умаслишь?" — она улыбалась глазами: — "Отправишься ли тоже за мной в преисподнюю?". Килгор помешкал. Но потом ответил: "Я не стану бросаться такими словами". Кто-то поднял его на смех. Мол, где вам, людям, слово дать, а потом его сдержать? Кто-то промолчал сконфуженно — чего пришел тогда? Ну и потеха, да. Но вес сказанного он ценил превыше сиюминутного успеха. Лучше сохранить цену слова, а потом, потерпев крах, прижечь душевную рану каленым железом. Тогда удастся жить дальше. Наоборот — уже едва ли.

Так считала и Вейдлина.

А теперь он полз по тоннелям. Где-то сырым и скользким, где-то по сухим и пыльным — пер напролом, моргая во тьме и выкашливая серые комья. И не было рядом с ним никого. Ни того дворфа, что на край земли обещался топать, ни того, кто про преисподнюю заговаривал. Один. Один ломил он к вратам Ада. Ни друзей, ни врагов; ни близких, ни далеких. Только он и никого больше. И где-то там Вея. Где-то в самом пекле.

"Золотом и каменьями с ног до головы не осыплю," — потом говорил ей Килгор. Говорил уже в будущем — в том будущем, где все зашло сильно дальше: — "Звезд с неба тоже не достану. Вряд ли брошу весь мир к ногам. Но верным и любящим буду. Верным и любящим. Если в нашем мире это до сих пор что-то значит".

"Только это и значит, thaerin".

Преддверия Ада встретили пустотой. Собрал тушкой пару выступающих скал, брякнулся навзничь. Вставай. Пора бороться. Надо идти дальше. Нередко слова — это просто слова, а женщина — всего лишь женщина.

Но не когда в ответ на твои слова тебя называют thaerin'ом.

И не когда женщина — твоя thaerinia.

Это было относительно несложно, Килгор и сложнее вещи в своей жизни делал. Привязал себя к тропинке, передвигался по ней вперед дюйм за дюймом. Дюйм за дюймом. Дюйм за дюймом. Так и спасают души. Не одни размашистым движением. Дюйм за дюймом. И всегда – с шансом упасть в пропасть. Никто не ожидал, что будет легко. Достичь стандартов, установленных Венценосным Отцом – сложно. Но можно. Дюйм за дюймом.

И – как всегда – с божьей помощью все намного проще. Когда Килгор потерял счет дюймам, слово раздалось у него в голове.

Довольно!

Сначала Килгор подумал, что это его мысль. И испугался сам себя – неужели его целеустремленность настолько слаба, что мельчайшее препятствие вызывает столь позорные навязчивые мысли? Но нет. Она все еще его thaerinia. Никакое падение в бездну этого не изменит.

Веревки отвязались, аккуратно сложились, связались в узелок, куда более аккуратный, чем Килгор имел терпение завязать сам, когда укладывал вещи для этого путешествия. Все залетело обратно в сумку, сумка закрылась. Сам Воздаятель, оркуженный странным бесцветным светом, взлетел над пропастью и направился в проход, к которому так долго лез. Килгору даже не хотелось сопротивляться. Обычно он был бы в ярости – но сейчас ему почему-то было удобно. Он даже инстинктивно прикрыл глаза в удовольствии. Ему и не казалось, что с ним может произойти сейчас что-то опасное.

Свет аккуратно поставил его на землю, выпрямил ему осанку, поправил одежду. Килгор открыл глаза.

Это было зря.

Облако света. Крылья, глаза, косы, мечи, серпы – но ничего из этого, просто мираж, его не существует. На грани восприятия, словно вся мешанина находилась в слепом пятне, только наоборот. Яснее, чем воображение, тусклее, чем реальность. Глаза болели. И голова болела. И душа болела.

Брат Килгор Рэйнимон

Вокруг Воздаятеля дул ветер. Не в одном направлении, а вокруг. Он стоял в глазе бури. И на ветре были шепоты – тихие, словно мысли самого Водзаятеля, но точно не его.

В тебе сомнения намного меньше, чем в иных

Видение было прекрасно. И тем не менее, оно вызывало боль. Килгор многое повидал. Кровь, чуму, гниющие тела. Он наблюдал за тем, как палачи церкви пользовались знанием о работе человеческого тела, дарованного Отцом, чтобы причинить как можно больше боли. И смотреть на это было больнее, чем на все раннее вместо взятое.

И во мне мало сомнения по поводу тебя

Гротеск. Калейдоскоп тел, предметов, цветов, эмоций, идей. Никакой художник не смог бы перенести это видение на холст.

Ты не побоялся висеть над бездной ради того, что тебе дорого. И ты подготовился достаточно, чтобы это пережить. И все же – что это? Зачем ты отправился в столь проклятое место? Что ты ищешь? Чего ты пытаешься добиться? Ответь мне, Воздаятель!

Чьей-то неведомой силой отвязался, воспарил и поплыл вперед. Даже легкий гнев ощутил на мгновение. Кто-то — какая-то высшая сила — насмехается над ним. Над готовностью идти к цели пусть и медленно, но надежно и поступательно. Смешной человек, ха. Вот же как все просто. Расправь крылья и лети.

А потом были видения.

Тысячи лезвий. Тысячи голосов. Дурно сотканные воедино нити мироздания, правда и ложь; обретенное в полной мере и утраченное без остатка. Килгор смотрел и смотрел неотрывно. До мигрени. До кровотока из глаз. До штормового гула в ушах. До зубовного скрежета. Смотрел, не смыкая глаз. Нет уж, пошел ты, непознанный и неведомый. Таким не сломаешь.

— Тебе, неназвавшийся, известно мое имя. Известно и то, что во мне мало сомнений. Но моя цель для тебя отчего-то скрыта, — ответил Килгор. — Не знаю, что именно ты делаешь — лукавишь, забавишься или что-то еще. Но если первое или второе, то этому сейчас не место и не время.

Явление рассмеялось – и хотелось смеяться вместе с ним. Круговорот клинков замедлился, облако уменьшилось, уплотнилось, собралось в одном месте.

А ты сообразителен, брат Килгор. Конечно, мы знаем, зачем ты здесь. Мы наблюдали за вами. Вейдлина, попавшая в ад без всякой справедливости, язва на теле беспристрастного божьего суда. И тем не менее, я хочу, чтобы ты обозначил свои цели громко и четко, не столько для меня, сколько ради себя. Из ада вернуться очень сложно, если не физически, так духовно, и малейшее промедление, мельчайшее сомнение, минимальный барьер между тобой и Отцом - и ты застрянешь в аду навсегда, все дальше усугубляя несправедливость. Я не могу препятствовать вхождению за врата; если ты хочешь, чтобы я перестал пытаться тебя подготовить, только скажи слово. Но коль Отец поставил меня сюда, то он считает меня нужным. Так что говори. Чего ты пытаешься достичь, уверен ли ты, что оно стоит риска? Насколько хорошо ты понимаешь последствия и готов ли ты к ним?

— Я иду защищать одну из высших добродетелей Отца, зародившуюся во мне. Любовь. Я иду за Вейдлиной, потому что без нее меня без остатка выточит грех Уныния. И это не мне из ада станет сложно вернуться, — Килгор жестко прищурился: — Это МЕНЯ из ада будет не выпереть, пока моя tharinia не окажется со мной. Последствия — да, я хорошо осознаю их. Надеюсь, их для себя осознают и те, кто ее похитил.

Любовь. Сила мощная, но очень часто ложная. Многие выдают за любовь обычную похоть или инфантильную привязанность. И если на земле разницы может и не быть, то в аду от этого зависит все. Ты не грешник, демоны не имеют силы над твоей душой – пока добродетель горит ярко. Но они будут пытаться все испортить, заставить тебя отречься – и тогда конец. К Вейдлине это тоже относится. Пока они пытают ее тело и разум, но не могут тронуть душу. Но когда-нибудь она сдастся. Дварфы устойчивее многих, у тебя есть время, но полностью впустившего ад в свое сердце не спасёт ничего, пока Отец так не решит.

Облако сжалось еще сильнее, приняло примерно человекоподобную форму. Круговерть концепций замедлилась.

Чтобы убедиться в твердости твоих намерений, я сделал все, что мог. Теперь надо убедиться, что ты можешь дать отпор на самом деле, а не просто бросаться словами.

От видения отделилось облако и собралось в кучу перед Килгором. Потом оно распалось на тысячи осколков, каждый в форме небольшой, все еще путающей сознание, но куда более осязаемой фигуры.

Покажи, как ты сражаешься, брат Килгор!

Опустил забрало. Топоры достал. Похрустел шеей.

Рой начал закрывать собой поле зрения Килгора, не сдвигаясь с места. Его переполнила смесь радости и страха. Было боязно идти против такого, перечить, а тем более атаковать.

Чуть растерянный и немного подавленный, Килгор сделал пару скорее пробных взмахов топорами. Враг всюду — можно не целиться!

Один взмах, другой взмах - нескольких блеклых духов впечатало в стену напором Килгора. Остальные пытались окружить его, попасть под броню, но Килгор двигался вспять, не давая им это сделать.

Ага. Дали таки слабину! Килгор нанес серию новых ударов.

Рой перегруппировался, зашел сзади. Килгор успел отбить парочку летунов топором, но большая часть впилась ему в кожу. Даже сквозь броню Килгор чувствовал жар.

Однако все это лишь сильнее раззадорило Килгора. И тот принялся счищать с себя летунов бреющими движениями топора.

Рой дернулся в сторону, стараясь избежать топора, но и освобождая Килгора.

Подловив рой на ошибке, Килгор отбросил тварей горизонтальным ударом. А затем пошел в атаку, взмахнув еще дважды крест-накрест.

Еще несколько фигур украсили стену. Рой начал рассеиваться.

Мерзкий отвратный ихор потек вниз — прямо в бездну, по вековым желобкам скал.

Последние фигуры двинулись к центральному облаку, вливаясь в него.

Есть в тебе и ярость, и расчет. Я видел лучше, но и у тебя есть шанс. Не лезь на рожон, впрочем.

Облако наконец-то собралось в человекоподобную форму.

– Держи, – он протянул Килгору пять колец в форме терновых корон, символов Венценосного Отца, – Эти кольца не дадут демонам захватить твою душу самым вульгарным образом, хотя пути все равно останутся, и терять бдительность нельзя. Одно надень сейчас. Одно – я буду молить Отца, чтобы это не понадобилось – надень на Вейдлину. Три других остаются на твое усмотрение. С этим кольцом вес твоих грехов будет довлеть меньше – но не полностью исчезнет. И если ты все же вернешься на землю, уничтожь их.

Он перевел дыхание.

– Есть ли еще что-то, чем я могу помочь? Или ты готов отправиться в преисподнюю?

— Что будет, если это кольцо наденет грешник, попавший в ад по воле Отца? Что будет, если его наденет служитель самого ада?

– Ты облегчишь страдания грешника, частично освободишь его от гнета его греха. Временно, конечно. Если он снова опустится в свой грех, не усвоит урок, кольцо может и сломаться. Для служителя ада это будет просто безделушка, души у них нет.

— Чувствуешь ли ты, или, быть может, чувствует ли сам Отец души, готовые к покаянию и искуплению? Кого-то, кто может помочь мне там?

– Таковые, конечно, есть. Но я тебе о них не скажу. Иначе ты скажешь им, и тем самым лишишь их возможности встать на путь искупления самим, по своей свободной воле. Это значительно затруднит их путь.

— Нет, я и не искал конкретных имен, — Килгор выставил ладонь, как бы огораживаясь от возможного недопонимания. — Мне достаточно понимания того, что они есть и их можно найти.

Килгор оправил перевязь с оружием.

— Я готов. Если можешь, вдохни в меня те силы, что ушли у меня на этот бой. Он был показательный, а ты увидел все, что желал.

– Да будет так, Брат Килгор.

Снова тот странный бесцветный свет осенил Воздаятеля. Его разум сфокусировался, очистился. Словно он крепко выспался. На мгновение ложная личина небожителя покрылась рябью, показывая его истинную абстрактную форму.

Он развернулся и повел рукой. Иллюзорные камни за ним исчезли. За ними были врата в ад.

Они были менее внушительными, чем ожидал Килгор. Синего металла, ржавые, асимметричные. Закрытые цепью. Единственное, что не выглядело старым и ржавым – золотая плашка с письменами. Килгор не мог их прочитать, но он знал из своих уроков - "Оставь надежду", говорили они.

Небожитель достал золотой ключ, и цепи на воротах осыпались ржавой крошкой. Он ухватил створки и с видимым усилием, выглядящим странно для того, кто раньше творил чудеса взмахом руки, открыл их.

– Я надеюсь, ты не совершаешь ошибку. Ибо тогда это величайшая ошибка в твоей жизни. Иди. Я бы сказал, чтобы с тобой пребывал Отец, но в этом же и суть ада – полная изоляция от бога. Будь готов.

Килгор убрал топоры в оружейную перевязь и посмотрел на врата. Поглядел на врата — на цепи, на створки и на надпись.

"Оставь надежду".

— Я много думал о том, что есть такое — изоляция от бога, небожитель. Вернее, не так, а по-другому. Откуда возникают безбожие и ересь, если дарованные Отцом чудеса очевидны. Ведь их каждый день творят паладины и жрецы, а освященные места действительно одаряют страждущих. Я думаю, ответ есть. Конечно, я не богослов. И моих знаний достаточно лишь для того, чтобы вести воздаяние. Но вот что я думаю: изолируется от бога сам смертный, когда отказывается бороться. Защищать себя. Свои взгляды. Свою семью и свою страну. Он теряется и теряет, упуская из-за мелочного страха свою жизнь. Безбожник отрицает очевидное, а еретик ищет оправдание своему страху, искажая догму. Так мы, смертные, оказываемся изолированы от бога. Изолированы даже на самой земле.

"Оставь надежду".

— Изоляция от бога — она не в каком-то там барьере между адом и землей. Или между раем и адом. Она в поступке. В деянии и выборе. Как видишь, мой выбор — защищать любовь. И Отец БУДЕТ там со мной. Пусть незримо, пусть не являя себя. Но с первого шага и до последнего он будет там, я это знаю. Потому что своим деянием я и несу его туда.

"Оставь надежду". Нет никакой надежды. Есть только выжженный на изнанке самой души помысел.

— А теперь прощай. Мне предстоит много работы.

И Килгор миновал ворота.

– Есть мудрость в твоих словах, брат Килгор, – сказал ангел, наблюдая за тем, как Воздаятель надевает кольцо. Тернии мгновенно впились в палец, простираясь чуть ли не до кости. Снять теперь это кольцо будет нелегко.

С глубоким вдохом Килгор пересек границу. И все сразу стало неправильно. Словно его слегка отделило от тела. Он больше не мог дышать инстинктивно – спустя несколько пропущенных вдохов ему пришлось напоминать себе дышать с намерением и силой. Конечности не слушались, словно Килгор двигал не ими, а ниточками, прикрепленными к ним как к марионетке. Глаза не фокусировались на предметах, пока Килгор не заставлял их фокусироваться. Пещера до ворот была прохладной, но здесь он не чувствовал ни жара, ни холода. Все вокруг было плоским, словно нарисованным художником, который никогда не слышал про перспективу.

Килгор нашел себя в небольшой пещере. Пещера была идеально прямоугольная – высеченная точнее, чем мог бы любой мастеровой. Стены были покрыты все тем же светящимся лишайником, который он видел раньше, но не естественным узором, а четкими шахматными квадратами. Со спины послышался скрип – ангел закрывал ворота. Килгор обернулся на звук и увидел еще одну плашку над воротами, с внутренней стороны – деревянный знак, на котором было небрежно написано углем "Продолжай надеяться. Дебил."

Кроме врат, единственное, что было в пещере – веревочная лестница, ведущая вверх, сквозь дыру в потолке. Больше идти было некуда, и Килгор полез наверх.

Долго лезть не пришлось – вскоре Воздаятель вылез из провала и нашел себя на вершине горы. Перед ним простирались ландшафты ада.

Смертный мир, творение Отца, был сделан четко, с умом, с толком. Каждая деталь на своем месте, каждый механизм для своей цели, каждая линия соединяется в угол. Церковь учила всех церковников основам геометрии, как одному возможному способу концептуализировать реальность. Здесь же – явно чужая рука. Ничто не было там, где должно было. Реки текли вверх по уклону, деревья были смазаны и нереальны, нигде не было возможно заметить ни единой прямой линии. Было почти невозможно оценить расстояние – та гора могла быть и бесконечно далекой, и на расстоянии броска камня. Некоторые элементы ландшафта было даже сложно распознать – это равнина? болото? прилесок? озеро? море пива?

Тем не менее, признаки цивилизации были. Где-то вдалеке можно было заметить башню, по другую сторону – что-то похожее на деревню, чуть левее от нее – замок. Сможет ли Килгор до них вообще дойти? В дне они пути, или в сотне?

Вдохнул-выдохнул. Повертел головой. Погнал уже начинающее тормозить сердце. Всё какое-то вязкое и неподатливое, как для паука в янтаре. Тело слушается так, словно как-то особенно неудачно заснул и отлежал все его целиком. Мировосприятие отстает. Происходящее принимается медленно и с напряжением, словно проходящее через толстый слой войлока.

Ад.

Неправильный мир. Все вокруг гротескное на грани с идиотизмом, нарочито ошибочное. Изменяющее привычным паттернам взаимодействия с миром. Здесь всё было создано, чтобы вызывать у смертных душ непринятие и отторжение. Килгор мысленно признал, что выходит неплохо. Наверняка у уродов тоже есть свое понятие об искусстве. Уродливое.

Осмотрев возможные цели — бесконечно близко-далекие башню, крепость и деревню — Килгор задумался. Куда идти? Возможно, отродья уже знают о его присутствии. И уже готовят образы, способные смутить разум. Если так, то где будет наиболее очевидная ловушка? Где?

Башня. Самое очевидное желание для того, кто оказался в незнакомом месте. Забраться повыше и осмотреться вокруг. Но в Аду расстояния не имеют значения, и единственное, что можно оттуда увидеть — то, что цель бесконечно далека. А то и вовсе недостижима.
Замок. Самое очевидное желание для воина. Попасть в место, как-то связанной с ратным делом — а в случае с Килгором, еще и с обороной. Но в Аду то, что ты защищаешь, носишь строго с собой. И единственное, что можно узреть в крепости — образы греховности жизни воина. Жизни воздаятеля в том числе. Кровопролитие. Власть. Вмешательство в чужие тайны.

Помедлив, Килгор отправился в деревню. Первое правило любой войны — никогда не делай ничего из того, что было бы очевидно на месте врага.

Спуск с горы как-то ускользнул из внимания Килгора. Он выбрал направление, сделал шаг... и... обнаружил себя в дремучем лесу? Обернувшись, он увидел гору позади себя – все так же на неопределенном расстоянии. У него провал в памяти? Или он телепортировался? Не очень понятно. Но зная направление между собой, горой и деревней, а также обратив внимание на положение того, что примерно смахивало на солнце, он сумел сориентироваться и проследовать в сторону деревни.

Лес откровенно не хотел пускать его. Земля была усеяна сосновыми иглами, и они умудрялись колоть Килгора даже сквозь бронированную обувь. Каким-то чудом колючие ветки застилали проход только туда, куда хотел идти он, хотя очистить их топором не представляло особой трудности. Периодически ему ровно на макушку падала шишка, и каждый раз его это очень злило, нетипично для обычно стоической личины Воздаятеля. Если с горы все казалось просто абсурдным, то в этом лесу реальность стала четче, менее противоречивой, но при этом эмоциональная реакция Килгора на нее была явно не к месту. Каждый корень, на котором он спотыкался, каждый ручей, который приходилось перепрыгивать, каждая белка (белка ли? белкоподобная тень, остановимся на этом), прыгающая у него над головой – капля за каплей приводили его в бешенство. И не в праведный гнев – а скорее в глубокую обиду, ущемленную самооценку, что какой-то чертов лесок может так сильно нарушить его такой привычный и типовой внутренний баланс.

Частично от этого удалось абстрагироваться, просто максимально сфкусировавшись на предстоящей дороге. Но тунелльное зрение имеет и свои недостатки...

– Стой! – крикнул хрипящий голос откуда-то сзади. Даже не подумав ни на мгновение, стоит ли слушаться, Килгор застыл на месте. Тут же к его горлу прислонился клинок. Инстинктивно обернувшись, он увидел жутковатого, но куда более реального и физического, чем казалось окружающее мироздание, демона. Паяц, с застывшей на лице безумной улыбкой.

Спустя мгновение сверху упали еще двое. Определить, кто они такие, было сложнее – они выглядели просто как абстрактные фигуры, без конкретной формы, но однозначно вооруженные. Один из них держал в руках цепь, другой конец которой был прикреплен к тревожно выглядщей фигуре – то ли человеку, то ли собаке, с безумной идиотической улыбкой на морде. Из ее рта лилась пена.

– Извини, дружок, но нам придется тебя конфисковать! – продолжил паяц, – Вы, путешественники в ад, много добра упаковываете с собой, и придется делиться! Одной только смертной еды достаточно, чтобы нарисовать у тебя на спине огромную мишень, дорогуша. Не на курорт попал.

— "Путешественники"? Я что, не первый? И много нас таких? — Килгор посмотрел демону в глаза и даже чуть вперед двинулся. Прищурился недобро и веско добавил: — Да знаю я, что это не курорт. Я и не отдыхать сюда приперся. По делу я здесь. А раз я здесь по делу, делом нам с тобой придется и разойтись. В то, что тебе могут быть нужны какие-то вещи с земли, сразу говорю, не поверю. Здесь, полагаю, иные... средства обмена. Убить ты меня тоже сразу не почему-то не захотел — значит, тут либо с этим не так просто, либо оно тебе не надо. Так чего? Как разминемся?

– Умник. Нам обоим будет очень проще, если ты просто отдашь нам свои вещи и пойдешь своей дорогой. Но коли не захочешь, можем и убить.

— Чего ты дерзишь мне? Нормально вроде беседовали, — склонил голову Килгор. — Ладно. Вот тебе мое предложение. Берешь своих муфлонов в охапку, ищешь нору поглубже и забываешь, что вообще меня видел. Тогда зубы унесешь все еще во рту, а не в ладошках.

Тон общения поменялся, а вслед за ним поменялся и сам Килгор. Жесткий взгляд, похожая на напряженную пружину фигура, еще не метнувшиеся к оружие руки, но уже где-то там, где-то в шаге — простой смертный, все еще такой же. Смертный, раздавивший кованым сабатоном такое число врагов Отца, которое вряд ли поддается разумному осмыслению. Еретик, оккультист, оживший мертвец, аберрантная тварь — от ран каждого, кто вставал у него на пути, что-то отходило. У людей это кровь — людские ржа и багрянец. У мертвецов плоть рвется уже без крови, но с хлопьями праха. У аберрантов — отвратный ихор, чье попадание на кожу зудит и жжет, словно удар крапивой. Да, ранее Килгору не приходилось встречаться с исчадиями. И момент, когда они вырвались за Вейдлиной, он упустил. Но одно ему было известно наверняка. Если жизнь в исчадии поддерживает что-то жидкое, и это жидкое можно выпустить, то дальше он уже как-нибудь разберется.

Когда-нибудь в этом придется разобраться.

Паяц бросил взгляд на своих соратников. Они переглянулись между собой и исчезли куда-то в глубь леса, бросив цепь с тварью на землю. Тварь начала с интересом обнюхивать конец цепи.

– Как насчет компромисса? Ты даешь мне свою смертную еду и ничего больше, а я... – Паяц замешкался, – Впрочем... удачи тебе...

Он убрал клинок от горла Килгора. С опаской оглядываясь, он подобрал конец цепи и направился в сторону, куда исчезли бандиты. Внезапно крупный, тяжелый серп из черного металла вылетел из гущи, перерезав цепь с тварью и вонзившись в дерево.

– А грешника оставь, – донесся гулкий, глубокий голос. Паяц уже не стал мешкать, а мгновенно исчез, оставив тварь за собой. Из гущи медленно вышла высокая фигура в черной мантии.

– Я ожидал увидеть бойню, – сказала фигура, – Но ты сумел справиться лучше. Я даже не знаю, радоваться или бояться. Я полагаю, ты путешественник с земли? Как тебя зовут, зачем ты здесь?

Килгор окинул взглядом фигуру снизу вверх. Интересно, насколько в аду опасно называть подлинное имя? И какое значение вообще имеют имена?

— Килгор Рэйнимон. Я здесь, чтобы найти и вытащить женщину, попавшую сюда неестественным ходом вещей. Намерений вмешиваться в бытие исчадий и самого этого плана у меня нет.

– Тобой движет желание поправить неестественный ход вещей? Это богоугодно, но я ни за что не поверю, что этого было достаточно, чтобы спровоцировать тебя на такое безрассудное решение. Есть что-то, что ты от меня прячешь.

Фиугра подошла к дереву и с силой вытащила из него свой серп.

– Я Азраил, архангел смерти. Вряд ли ты ожидал увидеть меня столь рано.

Азраил присел на колени возле твари и потрепал ее за щеку.

– Это один из наиболее проклятых грешников, которых я тут видел. Ад проник не только в тело, но и в душу, искажая его мышление и самовосприятие до того, что он даже не осознает, кто он, что он здесь делает. Его мысли не менее гротескны, чем что угодно другое, что, я уверен, ты уже успел увидеть в этом месте; в своем самом страшном сне ты не видел то, что видит он каждую секунду. Наказание превратилось в пародию на само себя; грешник даже не помнит, что он сделал не так, не может раскаяться. И тем не менее, мои руки связаны.

Он встал.

– Я уничтожал души и меньших грешников, и тех, чье страдание в тысячу раз меньше, тех, кто еще держался за остатки человечности. Но я делал это по их просьбе. Этот же... даже не поймет моего предложения, не сможет дать своего согласия. Я до сих пор не уверен, позволено ли мне переступать полномочия и решать судьбу тех, кто не может решить за себя. В ответ на самые глубокие молитвы Отец не говорил мне, что делать в такой ситуации. Что думаешь ты, Килгор?

— Нет. Это просто случившаяся истина — женщина попала сюда неестественным ходом вещей. А движет мной иная добродетель.

Килгор коротко склонил перед Азраилом голову, а затем выслушал его.

— Воскреси его память. Жестко, без всякого снисхождения и милосердия открой ему глаза на его прегрешения. Пусть почувствует их тягость каждой фиброй души, если она у него осталась. Горечь правды способна прожечь нутро даже там, на земле. И когда все это случится, предложи ему выход. Раскаяние. Бессмысленно ждать раскаяния от того, кто не постиг суть греха.

Азраил расхохотался. Гулко, словно звон колокола.

– Ты переоцениваешь мои силы, Килгор. Я все же в этом месте нарушитель, а не владыка, у меня нет власти над адской порчей, захватывающей души. Если бы я мог уничтожать влияние ада, думаешь, я стоял бы перед тобой, болтая о вечном, вместо того, чтобы уничтожить это место до последней пылинки, кинуть себя в мясорубку, пока ничего не останется ни от меня, ни от ада? Это место сильнее и меня, и я делаю все, что могу.

— Что именно ты еще перепробовал? Помимо того, что предлагал душам уничтожение? Уничтожать души тех, кто еще держится за человечность — это ловить рыбу в мелкой воде. Самых страшных грешников, отринувших человечность, твое участие так не затронет.

– Не суди меня, Килгор. Не твое это место. Ты не прошел и тысячной доли того, что прошел я.

Азраил поднял руку. Окруженная черным светом, тварь взлетела над землей.

– Если у тебя нет мыслей лучше, я сделаю так, как считаю нужным, а потом мы пойдем каждый своей дорогой.

— Я не сужу тебя, Азраил. Мой вопрос — не вызов. Он серьезен: что именно ты перепробовал? Я должен знать, что уже не сработало, чтобы предположить, что может сработать.

Свет исчез, тварь упала на землю и недовольно хрюкнула.

– Я учу искуплению. Не думай, что я отправляю в небытие каждого, кто бьется пальцем о комод. Местный демоны шутят, что надежды нет, но я уверен, что когда-нибудь Отец освободит и эти души. Я несу слово Отца, я предлагаю пути искупления, я показываю им, чем их грех столь противен мирозданию, и насколько лучше их жизнь станет, если они отрекутся от него. И в мелочах тоже помогаю. Ранее, когда врат ада было открыто куда больше чем сейчас, я проносил сюда необходимые для нормальной жизни предметы с земли. Я помогаю свергнуть наиболее агрессивных демонических тиранов. Я помогаю находить родственные души среди грешников, ибо вместе всяко проще.

Азраэль вздохнул.

– Я устал, Килгор, и ничего больше мне не хочется сейчас, чем покинуть это место и вернуться на небеса. Мне больно смотреть на сосредоточение всего зла и на то, через что проходят грешники каждую секунду, всю вечность. Каждый кинжал, вонзающийся в тело грешника, вознается и в мое сердце. Порой возникает мысль, что я в аду не просто так, и это и есть мое наказание.

Он отвернулся от Килгора и взглянул куда-то вдаль.

– Поэтому извини, если я воспринимаю чужие сомнения на свой счет. Моя душа, мой разум – откровенно выжаты.

Килгор сдержанно, но значительно кивнул, принимая сказанное. И когда Азраил отвернулся от Килгора, тот подошел, поравнявшись с ним.

— Слушай... Мысли пока немного в хаосе, вывалю как есть. Вот демоны шутят, что надежды нет, но при этом сами же демоны делают то, что никогда не делали раньше, и чего делать им не позволено. Вырываются на землю и похищают с нее кого-то. Я здесь сугубо ради того, чтобы спасти любимую женщину. Да. Но я также не могу отрицать и того, что происходит. Старые правила переписываются, и мироздание меняется. Происходят вещи, которые раньше никогда не происходили. И только Отцу ведомо, чем обернутся такие огромные сдвиги. Может, однажды... ну, я не знаю, это, пожалуй, и ересь, конечно... Но может, однажды Отец соберет Небесный Суд и пересмотрит дело всякого грешника вместе с ангелами? Твой труд не напрасен, — сказал Килгор и, смеясь, добавил: — Знаешь, один знакомый мне крестьянин любил приговаривать. "Ничего не просто так, даже говно — удобрение". Так-то. И ведь глубокая истина! Чем проще живешь, тем глубже истины.

Он глубоко вдохнул и выдохнул. Трахею продрало жаром и вонью пепла.

— Давай начнем с малого и снимем с него эту цепь. Даже грешник не должен уподобляться животному.

– На это и надежда, Килгор. Несмотря на все, что пытаются сделать демоны, надежда все еще есть. Хотя я, возможно, идиот, и только делаю себе же больнее этой надеждой. Нет простых решений в аду.

Килгор нагнулся к твари. Она позволила снять с себя цепь, не сопротивляясь, и даже лизнула Килгору руку.

— Ты голодный, дружищ? — Килгор достал из котомки немного вяленой рыбы и ржаных сухарей, а затем угосил тварь.

Тварь накинулась на еду, словно не ела тысячелетие (что было не исключено). Она поглотила припасы одним глотком, капая слюнями на пол, и потом начала тыкаться в сумку Килгора в поисках еще.

— Всё. Хватит, — сказал Килгор с нажимом добавил: — Знай меру.

Тварь человеческого языка явно не понимала, и продолжала пытаться мордой открыть сумку.

Азраил с любопытством присел рядом.

– Ты его скорее дразнишь сейчас, чем на самом деле помогаешь. Проблема-то далеко не в том, что у него в жизни недостаточно вкусной еды.

Килгор повел плечами.

— Я никогда не имел с таким дело. С разумными, опустившимися до животного состояния. Когда таких людей-чудовищ приходилось хватать в ходе воздаятельских рейдов, мы просто мотали их в сеть и тащили к жрецам, которые сотворяли чудо Пробуждения разума, — он помолчал. — Наверное, там, на земле, мне стоило быть более любознательным. Относиться к чуду не просто как к "чуду", а... А осмыслить его как-то что ли.

– Пробуждение разума тут не поможет, да.

Азраил встал.

– Что ж, я не хочу задерживаться здесь надолго. Если у тебя есть конкретные идеи, я тебя выслушаю. Если нет... я думаю, я просто возьму его с собой и попробую что-то придумать позже.

— Если оно не поможет, то как именно оно не поможет, Азраил? — прищурился Килгор. — Его разум настолько безнадежно дремлет, что не пробудить? Пробуждение бессильно в аду? Или же пробуждение — просто не то, что нужно?

– Его разум пробужден. Он просто испорчен, искажен, превращен в пародию на само себя. Он станет умнее, но он не станет человеком, он будет иметь совершенно чуждый разум, и его поведение будет непредсказуемо и непознаваемо. Я даже не знаю, что именно он будет делать, но явно ничего хорошего. И страдать он меньше, что главное, не станет.

— Ты уже сказал, что не в силах обратить воздействие ада вспять. Примем это как данность и допустим, что порча и искажение нельзя обратить. Но тогда даже если ты добьешься от него раскаяния, какую цену оно будет иметь? Ведь это раскаяние, исторгнутое испорченным и искаженным разумом. Тем, который и грех наверняка воспринимает не так, как мы с тобой, — поднял брови Килгор. — Что, если у него в разуме полностью перепутаны полюса, и он видит грехи для нас праведными деяниями, а праведность для нас грехами? Тогда раскаяние только усилит порчу!

– Все может быть, Килгор. Поэтому я и временю, поэтому я и мешкаю, ибо я не знаю, что делать с ним, как ему помочь, как ненароком не сделать еще хуже. Ты начинаешь осознавать всю монументальность моей задачи. Иногда хочется просто разрубить узел и сделать проще всего...

Тварь снова окружило черное сияние.

— А ты сам заперт и прикован здесь, или можешь вознестись в рай? Может, есть смысл довести до самого Отца такие вещи? Тут и в самом деле может быть нужна чистая первородная праведность. Той, которой мы с тобой носим, очень вероятно тут недостанет.

– Я могу вернуться на землю в любой момент. А вот в небеса... сложнее, долгая история, я сохраню ее, пожалуй, в секрете. Прямого доступа к Отцу нет ни у меня, ни даже у более могущественных ангелов, только серафимы могут говорить с ним напрямую, и выхода на них у меня, к сожалению, нет.

Килгор вздохнул.

— Что ж. Остается последний выход.

Он помолчал.

— У меня есть кольца, которые мне дал Привратник. Они служат защите смертной души от посягательств демонов. А грешникам помогают ослабить влияние их греха. Но... свободно распоряжаться я могу лишь тремя, а грешников, подобно этому, здесь... Ну сколько смертных умирало за всю историю существования земли? Несть числа. Да и помогать я думал лишь тем, кто все же кается. Кольца, как-никак, ослабляют влияние греха, а не повергают его.

Даже сквозь непрозрачный капюшон, удивление Азраэля было заметно.

– Кто такой Привратник? О каких кольцах идет речь? Не мог бы ты показать мне их?

— Небожитель, испытавший меня и открывший мне врата в ад.

Килгор показал одно из колец.

Азраэль выхватил кольцо из руки Килгора и начал применять на нем некое заклинание.

– Врата в ад теперь надо открывать? – переспросил он, не прекращая колдовство, – Обычно они открыты так, что при всем желании не закроешь. Если врата ада сейчас охраняет ангел... я даже не знаю, что это вызвало. Между этим, и нападением демонов на смертный мир, сдается мне, что нас ждут радикальные изменения. Мы в переходном периоде, Килгор, и никто, кроме Отца, не знает, что нас ждет.

Спустя минуту заклинание завершилось. Азраэль с опаской приподнял кольцо к лицу.

– Чувствуется человеческая рука в этом зачаровании. Если на земле действительно появились люди, достаточно могущественные и достаточно благоверные, чтобы произвести что-то такое... что ж, за последние тысячи лет, я думаю, во мне впервые пробуждается надежда.

Он вернул кольцо Килгору.

– Я думаю, стоит попробовать. В конце концов, если он не раскается, мы же всегда можем снять кольцо и надеть его на кого-то еще? Возможно, мне стоит навестить этого твоего... Привратника и спросить его, где он взял эти кольца. На каких именно вратах в ад он стоит?

Килгор высоко поднял брови и мысленно аж подпрыгнул до потолка. Человеческая рука?!

— Человек наложил чары, которые могут защитить души в аду. Я... — он усмехнулся. — Я даже растерян, знаешь. У меня есть два варианта, один сказочный, второй реалистичный. Сказочный — кто-то из смертных научно выстроил зачарование, многократно посещая и покидая ад, чтобы пронаблюдать его воздействие в условиях живой, что называется, адской натуры. Да, а потом поручкался со знакомым небожителем и задарил ему горсть колец просто потому что. Реалистичный — Отец как всеведущий увидел, что учинили демоны, и послал на землю нового пророка. В этом предположении побольше смысла. Мессия во-первых, может действительно быть связан с серафимами, а во-вторых, он точно знает, что и зачем надо делать. Он вполне мог знать, что в ад собираюсь я! Отец опять-таки всеведущ и мог ему это открыть.

Килгор опустился перед тварью на корточки и, протянув руку, попросил лапу.

— Вея точно сказала бы, что я дурак и мечтатель, — он печально усмехнулся. — Я так это и вижу. "Знаешь, thaerinia, когда тебя похитили, Отец даровал смертным новое знание, чтобы тебя спасти". А она мне: "Ты что, зельями баловаться начал? Ну-ка дыхни". Ха.

Тварь покорно протянула лапу. Азраил подошел и нагнулся с интересом.

Скрепив сердце, Килгор надел твари на лапу кольцо. Шипы на кольце сразу же вонзились в кожу, проливая кровь.

Целые пять секунд ничего не происходило. Уже хотелось признать поражение. И тут тварь издала вой. Громкий, пронзительный, полный боли. Она упала на землю, начала извиваться. Сначала своими мышцами – но потом до такой степени, что ее явно изворачивало изнутри. С хрустом кости ломались, искажались, вытягивались. Лилась кровь; лицо Килгора забрызгал зловонный гной; даже Азраил с опаской отошел на пару шагов.

И тем не менее, тело твари начало принимать примерно гуманоидную форму. Конечности вытягивались, лицо принимало форму. Спустя минуту перед Килгором лежало обнаженное тело полуорка. И несмотря на то, что черты его лица были искажены, и что он выглядел куда более худым и истощенным, чем обычно, Килгор мог узнать его. Его старый знакомый, Захария Рэймонд...

Захария

ссылка

Ты правил миром. Ты был на вершине. Тебе было доступно все. Лучшая еда, лучшие женщины, божественная музыка. Тебя слушались беспрекословно.

Но был ли это настоящий мир?

Вроде у той куртизанки грудь была побольше? И комнаты в сауне были в другом порядке. Рулька была приправлена кетчупом, но на вкус это был... грибной соус, что ли? Или нет...

Ранее беспрекословно подчинявшиеся тебе люди начали плести коварные интриги за твоей спиной. У тебя не было причин так полагать, но ты был уверен в этом. Твоя еда стала менее вкусной – однозначно намеренное предательство от повара. В одну ночь ты несколько часов не мог заснуть – магия какая-то.

Ты приказал казнить всех подозрительных. Но интриги не закончились.

С каждым днем становилось хуже. Ты не мог понять, в чем. Просто хуже. Возможно, это твое восприятие? Нет, невозможно. Ты полностью адекватно осознаешь реальность.

Но реальность ли это?

Потом бессонница. Ночь за ночью, твой рассудок слегка нарушался. Ты стал более нервным, более чувствительным. Вещи, которые раньше казались прекрасными, сейчас воспринимались как раздражающий элемент.

После двух недель бессонницы ты бродил по дворцу, как зомби. Не хотелось ничего, кроме как спать. К тебе подходили люди, и ты слал их к черту. Что бы они ни хотели. Тебя окружали самые прекрасные девушки, но ты все равно мастурбировал вечером, в своей комнате, в надежде, что прилив эндорфинов в кровь поможет заснуть.

И однажды он помог. Ты заснул. А потом ты проснулся.

В другом месте.

Нет, это был тот же дворец. Но это было другое место. Внешность людей вокруг тебя не изменилась, но они стали уродливыми. Вкус еды не изменился, от него хотелось блевать. Пол был ровный, но ты спотыкался. А журчание фонтанов звучало как когти по стеклу.

Ты захотел сбежать.

И ты это сделал.

Бескрайние поля, посреди которых и стоял дворец. А вдали – знакомый город. Ты мог туда вернуться.

Многие дни ты путешествовал, спал в траве, питался какими-то случайными ягодами. Там был твой родной город, где ты мог бы вернуться к своей старой жизни.

И ты туда пришел. Ты подошел к ближайшей таверне, вошел туда.

Внутри был дворец.

...

Ты потерял счет, сколько раз ты пытался сбежать из дворца. В разные стороны, в разные города, разными видами транспорта. Но ты все равно оказывался в том же дворце.

И раз за разом дворец становился хуже. Или может, не дворец – а твое его восприятие.

Попытка сбежать стала аддикцией. Ты уже не столько хотел избавиться от дворца, сколько изнурял себя, намеренно, проходя через лишние испытания, бессмысленные, бездонные, каждый раз оставляющие тебя в худшем состоянии, чем было до этого. Но ты бился головой об стену, не жалея ни головы, ни стены.

Рано или поздно существование во дворце стало невыносимым. И ты взял это как свою "фишку". Я аколит боли. Что меня не убивает, делает меня сильнее. В этом даже есть какой-то кайф. Ложный, надуманный. Ты ел противную еду, исторгал ее, ел опять, в бесконечном цикле самотерзания.

Сколько ты так провел? Месяц? Год? Тысячелетие? Не было ничего, кроме самотерзания, путешествий от одного конца ада к другому, и постоянного убеждения себя, что да, ты делаешь правильный выбор, все хорошо, все так и должно быть. Не может быть возможно, чтобы ты принял плохое решение.

Невозможно. Ты лучший. Это рай.

Всем остальным еще хуже.

Всем остальным хуже.

Кому?

Тебе плевать. Тебе нормально. Каждая секунда – боль. Каждая минута – унижение. И ты причиняешь их себе сам. Потому что можешь. Ты бессилен, и все, что ты можешь сделать в этом благословленном месте – пытать себя. И ты это делаешь. Бездействие было бы растратой потенциала.

Скоро и дворец исчез. Остался только ты и боль. В черном тумане. Тебе даже не была нужна противная еда – ты мог заставить себя почувствовать ее вкус. Ты мог коснуться себя и причинить себе несравнимую ни с чем агонию.

И ты это делал.

Ты не знал другой жизни.

Вокруг тебя были другие люди, дома, деревья. Над твоей головой светило солнце. Но все – в тумане. Тебе было плевать. Оставался только ты, которому надо было причинять макисмальную боль.

Иногда тебе говорили что-то делать. Ты подчинялся. И сразу забывал, что. Потому что оно – за туманом. Несущественно. Нет ничего, кроме твоей боли.

"Протяни лапу" – послышался голос.

Ты протянул.

Небольшой всплеск боли, совершенно незначительный по сравнению с тем, что ты можешь призвать лишь мыслью.

Даже оскорбительно.

Ну кто так делает.

А потом.

Воспоминания нахлынули, единым, но очень смутным потоком. Демоны. Леса. Странная пещера, в которой ты жил? Ты был самым низким существом во всем аду. Тобой помыкал каждый, кто мог. Ты лизал ноги, ты ел дерьмо. И ты никогда не мог понять, что случится дальше. Каждое событие – сюрприз. Ты идешь налево, а попадаешь направо, в любом своем действии.

Ты жалок. Ты глуп. Ты слаб.

Кольцо на твоем пальце вонзилось еще глубже в твою кожу, задело кость.

Нашло понимание.

Ты был жалок. Ты был глуп. Ты был слаб.

Уже тогда, на земле.

Что тебя любили, что тебя уважали – ложь.

Ты был жалок. Ты был глуп. Ты был слаб.

И ты замахнулся на престол самого Отца.

Хотя заслуживал его меньше, чем другие.

Ты не заслуживаешь совершенно ничего.

Ты не заслуживаешь даже жить в дерьме.

Время заслуживать.

Время сделать что-то полезное со своей жизнью.

Гордость, сама по себе, не грех. Но только если есть, чем гордиться.

Таков единственный путь вперед.

Иначе – дворец.

...

Ты открыл глаза. Впервые за вечность, ты смог четко увидеть что-то. Тумана больше не было.

Ты лежал в лесу.

В жизни он наставля- развлекался со своими аколитами, причиняя им боль.

Что она такое? Лишь гончая в теле организма, предупреждающая о вреде, который не всегда можно заметить сразу. Особое свойство напряженного нерва. Он говорил, что воспринимать боль - естественно. Он говорил, чтолюбое тело на самом деле должно испытывать постоянную боль - от давления тела на позвоночник, от постоянного наличия едких вещств и инородных тел в пищеварительных путях, от интенсивных раздражителей, от постоянной смерти частиц обновляющегося организма. Но к боли можно приучиться. Приспособиться так, чтобы игнорировать страдание - точно так же,как тело делает с повседневными для разумного существа прямохождением, пищеваринием или какой-либо реакцией.

Но никогда - ни в жизни, ни в смерти, ни в кошмаре - он не думал, что боль будет... такой. Нет, не манящей - не стоит обманываться, даже мазохизм всего последнего посмертия не сделал эту функцию оргаизма предпочтительной. Но он чувствовал боль, у которой не было точного источника или причины. Страдание - что физическое, что ментальное - перестало быть имманентным. И даже духовной такую боль не назвать. Она была изнутри и извне, но... разная. Как если бы он шёл в боли-темноте, ориентируясь на свет... который тоже был болью. Но иной. Даже не от вонзившегося в пальцы терна, нет. Скорее от осознания.

Он не уверен даже, что должен подниматься. Не то, чтобы он думал над этим - сейчас всего ещё существа хватало только на то, чтобы беспомощно дышать, словно вырванная из воды рыба, и смотреть на чужие ноги перед своим лицом. Кто бы не принёс эту новую боль, он был... был. И он принёс странное понимание, которое хотелось отбросить - но не получалось. И потому пока что Захария молча лежал на траве, не смея поднимать свои глаза на что-то явно куда более ясное и чистое, чем он сам. Он не выдержит такого количества новой боли сразу же.

А в голове вертелся только один вопрос. Почему его? Даже не так. Зачем? Разве он стоит того, чтобы давать ему что-то подобное? Ясность ума, как известно - один из даров Его, и нельзя растрачивать его впустую на таких, как Захария?
Ему не хватит смелости, чтобы озвучить эти слова.

Килгор сначала приподнял брови. А потом... А потом попросту упустил момент, когда они сами поползли вверх.

— А ведь я знаю этого грешника, Азраил, — он повел головой в сторону небожителя. — Это совершитель Рэймонд. Не знаю, следишь ли ты пристально за тем, что происходит на земле, но если что: в иерархии церкви Отца выше совершителя только высшие совершители. А над ними лишь сама Десница Отцова. Князь церкви и ее первый инквизитор. Мне даже интересно не столько то, как его занесло в ад. Но сколько то, куда смотрела инквизиция.

Он помолчал и улыбнулся еще одной новой мысли:

— Знаешь... Когда я учился в воинском святилище, мне на уроках богословия вдалбливали, что для Отца никаких "своих" нет. Что сколько бы у тебя ни было власти, богатства, знатности или благочестия здесь, они не помогут попасть в рай, если ты грешник. И я это просто принял. То есть, я знаю, что пиво получают из хмеля, но никогда не видел этот процесс. Так и тут — я знаю, что даже могущественные грешники все равно попадают в ад, но не имел шанса убедиться в этом воочию. А теперь вот... Гляди ж ты, — Килгор даже усмехнулся. Усмехнулся с трудом — из-за усилий, отводимых на дыхание, даже смех не давался в аду так просто. — Привратник сказал мне, что в аду Отца нет, и что в этом смысл ада. Но это... Если ад задался целью укрепить мою веру в Отца еще сильнее, у него хорошо выходит.

– На земле я не был уже очень давно, и к иерархии вашей церкви отношусь скептически, уж извини меня. И если грешник, достойный такого проклятого наказания, поднялся в ней настолько высоко, то это лишь укрепляет мои сомнения в том, что ваши людские игры отражают волю Отца.

Азраил нагнулся к Захарии и приложил ладонь к его щеке. Килгору довелось увидеть его руку вне черного рукава – голая кость.

– Он в сознании. Он нас слышит. Вставай, Рэймонд. Кольцо не будет защищать тебя само по себе, тебе надо действовать, двигаться, постоянно бежать от адской порчи.

— В лесу, знаешь, тоже не все сосны корабельные, — равнодушно ответил Килгор. — Чекрыжим бытие как умеем, на свой смертный лад. Что поделаешь.

Ох, видят все святые ангелы, которым не была безразлична судьба грешника Захарии (то есть, сейчас - не более двух, и то, с большой натяжкой): окрепни в собственной сознательности, встань на ноги, стряхни остатки пелены с рассудка - он тут же, не смущаясь ни статуса грешника, ни собственной наготы, ни даже святого ангела, отчитал бы смертного, что посмел не только поучать посланника Венценосного, но и приводить для этого максимально некорректный пример. Наконец, закончив дышать и усмирять желание разбить голову о землю со стыда, он - нет, не возвращается тут же в свою мантию гордыни и не взбирается на пик собственного эго, как ему казалось при дизни, он будет делать всегда.

- Я благодарен, - наконец, он находит в себе силы, чтобы поднятся на ноги. Неважно, зачем этот ангел спустился сюда. Неважно, почему вернул рассудку эти мгновения болезненно-яркой точности. А даже если и важно - задавать эти вопрсы он права не имеет.

Взгляд его все ещё был устремлён к земле, а руки всё-таки прикрыли срам. Бесполезный жест зарождающегося самосознания и способности чувствовать недостатки - главных отличий разумной и неразумной жизни. И только поздней до него доходит одно: эти двое господ все еще обсуждают его.

И он не рискнёт вмешиваться. Не сейчас. Он молча и терпеливо дождётся чужих приказов, пока пытаясь концентрироваться на всё том же новом дискомфорте. Не смаковать эту боль, как ранее, но осознать её...

Чем-то напоминает жгучую резь в глазах, если долго смотреть на яркий свет.

Килгор снял шлем:

— Узнаешь меня?

Узнаёт ли Захария этот голос? Не до конца, лишь интонации ему точно известны. Должен ли смотреть? По хорошему, не стоит: учитывая степень порочности его, какая-то суеверная его часть боится, что даже взгляда, слова или касания хватит, чтобы запятнать незнакомцев. Но ослушаться не может, и потому поднимает взгляд на... ох.
- Не узнаю, господин. Не железно: если я и видел вас в лицо, то до становления совершителем, - и, подумав не более полусекунды, отвечает на чужой вопрос.
- Но что вы, смертный, делаете в аду и как сюда попали?

Килгор мысленно скривился, ощущая скорбь. Годы и там, на материальном плане, облетают что листья по осени. Смертные быстро утрачивают память о былом и не под гнетом вечных мучений и издевательств ада. Чего ждать от грешника, пребывавшего в скотском состоянии невесть сколько времени?

Предложить ему партеечку в драконьи шахматы? С собой не взял, да и времени нет.

Он водрузил шлем обратно на голову. Нет так нет.

— В аду я ищу женщину. Попал через дверь.

Забавно. Крайне забавно. Захария все снова закрывает глаза, стараясь концентрироваться лишь на непроходящей живительной боли и на недавних тактильных ощущениях, чтобы не оскорбить ни небожителя, на которого все ещё не имел наглости взглянуть, ни смертного, попавшего в ад через максимально абсурдную "дверь", смехом.
Он тут специалист, он должен помнить и знать такие вещи, но никогда он не слышал про двери в ад! Это звучит смехотворно!

- Я допущу, что верю тебе, - отвечает совершитель сдержано.

- Но хочу уточнить: ты, хоть и попал в ад из-за женщины, сохраняешь свой, данный Им, облик, очевидно, благодаря такому же дару, - несмотря на количество и гумтоту пиетета в голосе, которым можно было смело омыть хоть тысячу Захарий за раз, имя Господа грешник произносить не смел. А слово кольцо из головы вылетело.

- Я рискну предположить, что ты, господин... прости, что не знаю твоего имени, получил этот дар от...
Заметно, что он замешался.

- Я не смею назвать имени, но ты, раз уж знаешь меня, должен знать, кого я имею в виду. Это его дар? - и правда, похоже, в голове складывается картинка. Смертный, очевидно, достаточно искренний и безрассудный, чтобы вернуть грешницу на землю, просит помощи у святых ангелов Его, и... И его покровитель был известен, как один из самых отзывчивых - по крайней мере, известен в таком свойстве лично Захарии.

Многословно. Витиевато. Еще и реплики обрываются на полуслове.

— Мое имя Килгор Рэйнимон. Я брат Церкви и воздаятель при ее инквизиции. Я не попал в ад, в ад попал ты, отец Захария. А я в ад вошел, — сделал акцент Килгор. — Дар, если ты про кольцо — работа некоего могущественного смертного из материального мира. Возможно, Отец имеет к нему отношение, а возможно и нет. Я не берусь оценивать, замыслы Его подчас полностью непостижимы.

– Захария, – начал Азраил, – А в чем ты грешен? Спрашиваю не потому, что не могу догадаться, а потому что хочу, чтобы ты сказал это своими словами.

- Килгор, - выцеляет орк спокойно линое имя, начиная припоминать. О-хо, мальчишку из его юности довольно сильно помотало на должности. Впрочем, то же самое можно сказать и о Захарии, но разве не должен был он, как человек, облысеть немного позже? В смысле, сам совершитель, несмотря на болеерранее взросление и старение от отческой расы, не страдал облысением в свои года, а Килгор... Жаль. В юности у него были роскошные, если спросить Захарию, волосы, и по ним определить нынешнего инквизитора было бы проще.

- Забавные времена: чины церкви, живые и мёртвые, расхаживают по Аду, что выдавал себя за райские владения, словно по какому-то городскому бульвару. И защищает их от мерзкого влияния не Он, а искусная работа смертных. Звучит, как начало апокалипсиса, не находишь? - увы, он не слышал чужие размышления о вероятном приходе нового пророка. Не слушал. Не различал.

- Не знаю, какая из женщин стоила твоего личного визита, но, как попавший сюда из-за отдалённо похожих мотивов, могу лишь посочувствовать, - Захария облизывает губы, будто бы несколько веков пересыхавшие, совершенно звериным жестом. Кажется, отказ от животной испульсивности, ещё при жизни могучей, ему не грозит. Особенно учитывая, каким грязным животным он был... Несколько минут назад?

- И, по меньшей мере, попытаться отдать долг за моё спасение. Примешь ли ты мою помощь, брат Килгор? - он все ещё не рисковал смотреть на другого из своих освободителей, прикасаться к нему и даже к нему обратиться - неважно, добрый дух то был, как изначально надеялся Захария, или окажется он смертным, каким был Килгор... Но вот не ответить не мог.

- Мои грехи... - он задумался, формулируя вину. В первый и единственный, хотелось верить, раз в жизни. А ещё - подобрать правильный, согласно богословским книгам, ответ.
- Ересь. Предательство святого благодетеля. Насилие над ближним, - наконец, полуорк отчеканил, не прерываясь.

— Звучит, как... Как отголосок грядущих великих перемен, — сдержанно согласился Килгор. — Но утверждать, что они непременно к худу, и что не за горами именно апокалипсис, я не стану.

Примешь ли ты мою помощь, брат Килгор?

— Кольцо удерживает наши души и ослабляет влияние совершенных грехов. Но если пасть в них, то оно распадется, и душа снова будет ввергнута в мучения и издевательства, — сказал Килгор. — Я не приму протянутую руку от всякого, кто растратит потенциал этого дара впустую. И кто не готов посмотреть в глаза себе прошлому и бросить ему вызов. Раскайся в содеянном. И раскайся искренне. Тогда я приму твою помощь, и... И что очень важно, тогда ты поможешь не только мне, но и себе.

При всей своей внешней экстравагантности и уже привычке подавать себя величественно, сейчас Захария... оказался в ступоре и сделал стереотипно-орочье лицо из разряда "пожалуйста, повторите это нормальным языком, я не поспеваю".

- Не могу, брат Килгор. Как бы пламенно я сейчас не раскаялся, это раскаяние не будет полновесным: давно погрязший во грехе, я стал субъективен в определении порока. Мне нужно время, что вспомнить и распределить все мои дела верно, и лишь тогда я смогу заявить о каждом прегрешении. А потому единственное, в чем я сейчас раскаиваюсь... - набрав в рот воздуха, он продолжает непрерывным, почти молитвенным речитативом.

- В том, что я подвёл своего учителя. В том, что дарованные мне напрямую знания и силы для исцеления душ и тел, просвещения и благословения извратил и по сути, и по назначению. В этом я раскаиваюсь. В ином... В ином не смогу. Не сейчас, - на удивление спокойный, он спокойно обхватывает пальцами кольцо. Во всяком случае, Захария предполагал, какой именно сейчас последует приказ. Даже интересно: отдавать его будет физически больнее, чем носить?

Килгор повернулся к Азраилу:

— Чего скажешь?

Азраил пожал плечами.

– Словами сказать можно что угодно, а в сердце я ему не загляну. Что он не говорит явно, что отказывается от искупления, уже хорошо.

Он покрутил в руках серп.

– Наверное, я пойду искать этого твоего... Привратника. Выяснять. Если у тебя больше нет вопросов ко мне, могу лишь пожелать удачи в твоем пути здесь.

Килгор повернулся к Захарие.

— Если небожитель не говорит однозначное "нет", то его не скажу и я. Я не в том положении, чтобы отказываться от помощи, — он помолчал. — Надеюсь, то, что ты называешь "возвращением долга", несет искренний позыв. Потому что демоны чуют лицемерие, как и всякую греховность, подобно тому, как волки чуют кровь. В аду быть неискренним не просто нет смысла, но и крайне опасно.

Небожитель.

Захария улыбается широко и даже незлобно - он действительно оказался прав, вторым из пробудителей угасающего разума был именно что чистый дух.

Не смея все так же смотреть на святую сущность, и потому по дурацки жмуря глаза, он прощается с ангелом, даже имени которого не знает, с жестами уважения. После чего - спокойно разворачивается к Килгору, открывая глаза снова.

Он выглядит почти уверенно. Почти умиротворенно.
- Ты просил с меня искреннего раскаяния - я дал тебе искренность и раскаяние.
Только глаза, сверкающие нездоровой чернотой, выдают, что умиротворение напускное.

- В конце концов, гордость того, кем я был, не позволила бы мне быть обязанным за своё спасение никому из смертных и мало кому из сил выше.

Посчитав, что на этом его шанс объяснения закончился, полуорк решает уточнить у боевого командира, своего спасителя и просто единственного не совсем пропащего человека в этом месте, а что делать-то. В конце концов, без приказа дейсивовать не всегда понятно, как. Особенно если ты провёл на поводке даже Господь не знает, сколько времени.
- И... что дальше? В чем заключается твой план?

— Искренность и раскаяние — ещё не искреннее раскаяние. Это подмена понятий. Но у меня не так много времени, чтобы ударяться в схоластику. Каждое лишнее мгновение в аду приближает меня к провалу. Если ты можешь быть просто благодарным — будь им. Главное — искренность, — сказал Килгор. — Итак, план. Я ищу женщину, которая попала сюда вне посмертия. Её похитили демоны. Находим, освобождаем и вытаскиваем её отсюда.

- Я не могу раскаяться искренне во всём. Потому дал то, что могу. И, к слову, спасибо, если ещё не говорил, - закрыв глаза и помотав головой, словно едва вынынувший из воды зверь, полуорк ментально отбрасывает эти мысли, чтобы не задерживать Килгора ещё дольше.

- ...Тогда надо понять, где держат смертных. Единственное, что скажу точно - в дворцах тут смертных не держат. И... и ещё... Не верь геометрии местных пространств. Просто не верь.
Куда ты шёл раньше? Может, той же доронрй?

— Ага. На этом пути лежало нечто, похожее на деревню. Я держал путь туда.

- Деревню, - Захария протянул неуверенно.
- Путь неблизкий. Идём? - несмотря на вопросительную интонацию, сам Захария уже морально приготовился снова встречаться с деревней и её дворцовой начинкой, и готов был сразу вычтупать следом по приказу.

Азраил наблюдал за разговором с интересом.

– Я вас попробую еще найти. А пока – к Привратнику. Удачи.

Он растворился во тьме.

========

Килгор и Захария пустились в путь. Направление до деревни Килгор еще более-менее примерно помнил, насколько в этом мире вообще есть понятие направления, но это оказалось неважно – буквально через пару шагов вы вышли из леса и попали в деревню. Вроде с высоты она казалось немного не там? Не прямо на опушке леса? Возможно, это не совсем та деревня. Но других с высоты Килгор не видел.

Гробовая тишина. В лесу, как вы могли сейчас понять, постоянно был небольшой гул, скрипящий, тихий визг – но заметили вы его только сейчас, когда он резко прекратился. А еще здесь тьма. Лес был цветастый и несуразный – здесь же было просто очень темно, небо над вашими головами потускнело, словно вы смотрели на происходящее сквозь задымленное стекло. Ветра не было. На самом деле, кажется даже воздуха не было? Вы могли дышать, но даже самые резкие движения не вызывали никакого сопротивления или ветерка.

Деревенька небольшая, домов на тридцать. Все маленькие, одноэтажные, с одной дверью и без окон. И одинаковые, как скопированные заклинанием. Без подписей, без указателей.

Под вашими ногами хруст. Дороги в этом месте усыпаны вместо гальки костями. Не человеческими, судя по всему – тонкими, от мелких животных. И тоже черными. По краям дорог были хлипкие заборчики – словно готовые рухнуть от одного прикосновения.

Пройдя чуть вглубь, вы заметили стоящее посреди дороги пугало. Оно не шевелилось, но явно на вас смотрело.

Чуть дальше вы могли заметить обитателей деревни – на вид крестьян в одинаковой черной одежде, собранных вокруг колодца, набирающих оттуда воду и уносяхщих куда-то коромыслами. Рядом с вами, вплотную к одному из домов – небольшой сад, но мертвый, земля вспахана, но ничего не растет.

Совсем вдалеке, на другом конце деревни вы могли заметить часовую башню. Слишком далеко, чтобы разглядеть детали.

Всё иллюзия и всё обман. Псевдобыт псевдокрестьян в псевдодеревне. Ничего не понять и, похоже, ничего не имеет смысла.

Кроме пугала. Так и буравит взглядом.

— Захария, мы вот как пришли, так он с нас глаз не сводит, — Килгор кивнул на пугало. — Он либо что-то знает о нас, либо что-то против имеет. Пойдем пообщаемся, ты как?

Даже в этой мерзости он ухитрялся находить искорки света.
Такие, как возможность ходить на двух ногах, распрямив спину. Возможность вслушиваться в мир вокруг. Возможность воспринимать здраво что-то кроме боли: и покалывание неровного покрытия земли, и удивительно пронзительную тишину, и местные краски - густые, насыщенные и немного темные. Иронично, что последний свой прижизненный портрет он сам заказывал в схожей палитре. Чувствовал ли интуитивно, как под ногами разверзается ненасытная пасть Ада? Едва ли, но всё таки...

Да, всё вокруг - не больше, чем пародия неспособных на сотворение завистников, но это уже лучше чем то, что он до того, как терновник кольца впился в плоть. Самого его, конечно, интересовала местная мертвая земля - что странно, но... допустимо. Это же Ад, сводящий тебя с ума своей неполноценностью: тут всё не то и не так, а жизни истинной быть не может.

- Я не стану перечить ни одному твоему приказу, - отвечает совершитель со слабой улыбкой. Он не в том положении, чтобы показывать кому бы то ни было свой гонорейный гонор, и тем более - простодушному праведнику.

- Позволишь ли ты мне вести переговоры? Я должен был общаться с местными тварями раньше, вдруг это поможет?

Килгор перевел взгляд на пугало, а потом обратно на Захарию. И пожал плечами:

— Давай.

Он подумал какое-то время и добавил:

— Выясни прежде прочего, кого он тут отпугивает и от чего. В материальном мире вещи имеют значение, а тут как будто кривое зеркало. Или дурная шутка, — сказал Килгор. — Мы должны узнать, просто ли ад берет образы с земли, чтобы умножать страдания грешников, или... Или эти вещи несут некий свой абсурдный смысл.

Хотя Захария, в силу пережитого (хотя можно ли опыт пережить, если ты в аду?) опыта знал - или, по меньшей мере, полагал, что знает - ответы на заданные Килгором вопросе, он не сомневался в приказе. А вот в своих знаниях - да. Так что проверка лишней не будет.
А потому, натягивая на лицо одну из самых приветливых улыбок в своём арсенале, он идёт на встречу с адским созданием.

Адское создание не реагировало ни на какие слова.

— Не отвечает. Я не уверен, что оно вообще способно на ответ или хотя бы диво, - пожимая плечами, немного разочарованный полуорк отчитывается перед лидером и организатором их спасательной операции.

— Это, конечно, может быть некто такой же, как я... Но тогда он, наверное, обречен, если не найти ему кольца?

— Может. Давай осмотримся тогда сначала. Он ведь никуда не денется, наверное.

— Если попытается сбежать или напасть - я атакую, - отвечает совершенно незамутненно, хотя не имеет ни оружия, ни брони, — Ну а пока... На башню? - сам оркокровный, считая этот путь, наверное, оптимальным, выдвигается в её сторону.

— Она неблизко. Учитывая то, что мы с тобой уже знаем о расстояниях, дорога до нее может занять и неделю. Предлагаю посмотреть, куда крестьяне носят воду.

Услышав предложение (а на самом деле приказ!), отец Рэймонд беспрекословно выдвинулся в сторону облаченных в черный силуэтов, пытаясь проследить за движением коромысел с водой.

Пара прошла ближе к колодцу. Стало проще рассмтореть крестьян – сейчас их было здесь пятеро, с ведрами. Все так или иначе изуродованы. У одного половины лица нет, у одного на ладонях всего по два пальца, другой сильно хромает. Все набирают из колодца какую-то черную, густую жижу.

Один из них обратил на вас внимание и крикнул остальным. Они поставили свои ведра на место и с опаской подошли к вам. Обративший внимание, пожилой мужчина со страшными шрамами от ожогов по всему телу, выдвинулся и протянул руку Килгору.

– Неужели путник? Мы здесь столько лет никого не видели, проклятое место какое-то. Вы как, с гостинцами, али за помощью, или просто мимо проходите?

Килгор пожал руку крестьянину.

— Верно, путник. И опять же верно, иду мимо. Однако если кто в моей помощи нуждается, помогу чем горазд буду. Имя мне Килгор. Килгор Рэйнимон.

– Хорошо.

Рукопожатие старика было очень слабым, Килгор слегка его почувствовал.

– Помощь нам нужна с едой и водой, если сможешь. Вместо воды у нас... – он махнул рукой на колодец, – А еда у нас вся из Бойни, там мясо одно и не очень... хорошее. Если ты несешь каких-нибудь овощей или фруктов или зерна, там, с радостью бы обменяли на мясо!

— А что у вас растет в саду? И от чего и кого стоит пугало?

– Ничего не растет! Мы пытаемся вырастить помидоры и огурцы, но не растут. Пугало здесь всегда стояло, я даже не знаю, что оно тут делает, вороны не летают здесь, да и если бы летали, что они бы нам сделали?

— А чем вы питаетесь все же, раз не растет ничего? Одним мясом? Или уповаете на то, что кто-то пройдет мимо?

– Да, одним мясом. Что еще делать? Мимо тут уже очень давно никто не проходил.

— Ладно. Я взгляну на пугало еще раз. Может, оно и правда отпугивает... Правда не совсем то, что должно на деле.

Деревянный Т-подобный крест, обит соломой и веревками, покрыт мешками, на головном мешке криво углем нарисована улыбающаяся физиономия. На прикосновения не реагирует. Что оно за тобой следит – скорее чувство; ты смотришь на его лицо и вроде... кажется, что оно на тебя смотрит? Но голову не поворачивает, скрыться из поля зрения можно.

Помедлив, Килгор снял головной мешок.

Мешок рассыпался в пепел прямо в руках Килгора. Спустя несколько секунд само пугало покосилось, упало на землю, все веревки, державшие его, развязались.

Килгор какое-то время недоуменно смотрел на свою кисть, затем на пугало. После чего легонько прыснул:

— М-да. Как-то не очень вышло, хе-хе.

Обернувшись, он увидел, что Захария смотрит прямо на него. И вопросительно приподнял брови.

- Я думал, что можно проверить иначе, живое это или нет, - почти растроенный, он касается пальцами креста, на котором зижделось соломенное.. . ничто, теперь уже?

- Но я не знаю, как им помочь. Они в аду. Земля тут мёртвая. Я знаю, что воду можно очищать, а землю - напитывать живой силой. Такая магия существует! Я видел, слышал и даже делал когда-то... Но сейчас это вне моих сил. Разве что...
Пожевав немного верхнюю губу клыками, он, наконец, формулирует свой запрос.

- Это твоя история, и я твою славу забирать не буду, но, прошу... Спроси, что плохого в мясе? Если оно не болезнетворно, его можно отдать земле?.. Тут ведь никто не умирает. Земля истощена. Живительной силе неоткуда будет взяться, если она не вернётся в землю, а так как это ад и все уже мертво, то возвращаться в землю нечему. Отсюда и бесплодность. Это как в организме: оголодовшее и истощившее резервы жира, тело не сможет нарастить новых мускул. Может, если накормить землю, она станет плодородней? Я не стану вмешиваться в твой диалог с ним, но просто уточни, так ли это? Пожалуйста?

— Зачем спрашивать? Предлагаю самим и сходить на эту Бойню. Увиденное нам, скорее всего, не понравится. Но что поделать.

- Идти на Бойню, - вторит, как кривое зеркало.
- Только где она?

Килгор пожал плечами и вернулся к крестьянам:

— Покажите место, откуда поступает мясо. Как до него дойти?

Старик указал на дом прямо рядом, ничем не отличающийся на вид от остальных.

– Только мясо не забирайте!

— Возможно, ваши неурожайные беды происходят оттуда, — повел плечами он в ответ и отправился на бойню.

Как только Килгор настороженно распахнул дверь в бойню, стена вони и жара в унисон ударили ему в лицо. Ощущение здесь была радикально иное, нежели в остальной деревне. Вместо приглушенной тьмы – яркие, вызывающие цвета. Вместо нейтральной атмосферы, без движения и температуры, здесь в лицо прямо дуло горячим воздухом. Если деревня была подавленная и не совсем реальная, то Бойня, наоборот, сразу перегружала все органы чувств.

Кровь, мясо, гной - все это на полу, на стенах, висит с крюков потолка, словно извращенная живопись из кошмаров. Мухи жужжат громче и назойливее, чем казалось возможным. Даже мертвые куски мяса, висящие бездыханными, казались пульсирующими и дергающимися - глумливым напоминанием о жизни, которой уже нет.

А в центре, распятая на деревянных распорках фигура, видимо, источник этого мяса. Исковерканное тело, половина частей просто отсутствует, другая покрыта шрамами, некоторые раны откровенно гниют, кровь льется на пол, сквозь дыру в груди видно бьющееся сердце Видимо, без сознания, но дышит, ритмично и прерывисто, словно метроном.

Килгор подошел чуть поближе. Фигура выглядела знакомой. Несмотря на отсутствие половины лица, можно было догадаться, кто это есть. Неужели его старая знакомая, Элизабет Кроу?

Полуорк нырнул за человеком в проход, чтобы застрять, шокированный, в двери.

- Мясо... И не очень хорошее, - Захария даже не смог бы скрыть, если бы захотел, что густота ощущений его разрывает. Он привычер к запаху крови: в конце концов, и сам насиловал по крови, даже в специально пробитые раны. Он привычен к виду изувеченных - как чудотворец, способный исцелять больше и чаще, чем многие жрецы, он успел насмотреться на разные телесные уродства. Он привычен к боли, и своей, и чужой - привыкал к одной в посмертии, а а другой ещё при жизни. Но ЭТО...

- ...Килгор, - Рэймонд теряет остатки самообладания, буквально дрожа. Ему не нужно напоминание об одном из немногих грехов, которые он готовиоюлся нарушить, но так и не решился. Некоторые преступления стоит исправлять, даже если они совершались только в голове. Это ведь и называется искуплением, верно?

Не вернувший ещё себе полноты ума и воли, но и не безнадежно тупой или безынициативный, он догадывается зайти в царство гноя и мух, закрыв за собой дверь, и только после обратиться к брату Рэйнимону.

- Я могу исцелить... это. Я должен это сделать, чтобы соответствовать тому искуплению, о жажде которого заявляю. Но если это - их единственный источник пищи, то им это не понравится. Брат Рэйнимон, ты можешь помочь мне с лечением, и, если потребуется, удержанием аборигенов на расстоянии от меня и исцелимого, пока я не окончу работу?

Как и Захария, Килгор тоже застыл в оторопи. Дело даже, быть может, оказалось и не столько в плоти и гное — на это уже насмотрелся — сколько в контрасте между... Между чем и чем? Между одним миром и другим? Между статикой наружности и пульсирующей жизнью нутра Бойни? Между обманчивым бесцветным спокойствием и вопиющим, вызывающим гротеском? Он невольно положил руку на один из топоров.

Первый шаг внутрь дался нелегко.

Второй и последующие — чуть легче.

— Поверить не могу. А я ведь знаю ее.

Килгор подошел ближе.

— Прогресс невозможен без жертв, — сказал он, глядя в уцелевшую половину лица. — Что ж, вот он, конец этого пути. Надеюсь, Вы рады, что дошли по нему до тупика. И готовы приносить жертву снова и снова, Элизабет.

* * *

Он посмотрел на Захарию.

— Это из-за такой вот кухни они настолько ущербны. Да, охотно помогу. А ты найди себе оружие — чем-то же они разделывают тут мясо?

- Нет, не из-за кухни. Они могли питаться кореньями из леса. Они могли варить древесную кору. Они могли переехать в другое место - но нет... Эта деревня - как мои райские угодья. Настолько же порождение наших ощущений и мыслей, прижизненных и посмертных, - по немного затвердевшему голосу Захарии слышно, как он, кажется, подтвердил свою убежденность в чём-то.

- Но считать себя заслуживающим такой жертвенности... Если честно, я почти ей завидую. При жизни я считал себя святым и спасителем мира. Здесь она может пребывать в том же заблуждении, - выдыхая, Захария подбирает с земли грязноватый тесак для мяса и тут же проводит по лезвию ладонью, скорее по наитию и привычке, чем по сознательному умозаключению. Он бормочет слова краткой молитвы, сам почти не осознавая своих действий. Когда-то этими же словами он благославлял инструменты перед работай прихрамовых лекарей, но теперь... Теперь лекарем был он, а храма не было вовсе.
- Да будет благословен инструмент сей.



И после, поняв, что он сделал, он замирает, как загнанный зверь, снова, смотрит на лезвие под ладонью - очищенное от мерзости и несовершенства, готовое к работе, хотя и всё ещё туповатое... И исполняется одновременно страхом и решимостью. Благоговейными и немнго суеверными. Он всё ещё смог пробиться сквозь пелену адской лжи и сотворить чудо, соответствующее Закону! Ничтожное малое, но даже здесь, даже падший и недостойный - сумел. Он... не оставлен? Грязен, порочен, но действительно не лишён надежды? Или, может, настолько нагл и ничтожен, что по повелению высшей силы всё ещё может работать с Законом, даже пав так низко? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.
Руки, тем не менее, после этого дрожат. Неверяще. Слишком сильно...

- Килгор, прошу, мне снова нужна помощь. Я знаю, что нужно делать, но руки... Не слушаются пока. Дрожат, - дрожит, на самом деле, весь Захария, включая голос.

- Если я буду делать так, то наврежу ей и ещё больше раню. Возможно, убью. Ты можешь помочь мне прочистить раны от гноя? Надо просто промыть их водой, чистой, если можно. Если я всё ещё могу пользоваться своими знаниями Его законов, даже тут - я закрою раны после этого. Но боюсь, что сейчас убью её, если полезу ковыряться в ране этими руками, убирая мерзость. Я буду помогать и показывать, что делать, но самому мне... лучше не трогать. Я должен делать это сам, могу так и делал. Но... Она такое не переживёт. Не сейчас, - и правда, он всё ещё дрожит, будто вокруг не едва выносимый жар, а страшный мороз.
- Я не хочу лишать мир ещё одной жизни. Помоги.

— Она убивала детей, — вздохнул Килгор. — Ставила на них эксперименты, чтобы вывести лекарство от Кровавого Кашля. Я... Гм. Я пытался убедить ее, что это дорога в никуда. И что, например, сам я скорее охотнее схаркну свои же легкие, чем приму лекарство, полученное таким путем. Она не слушала. Была себе на уме. И вот теперь она здесь. Должно быть, не только я не нашел этому оправдания, но и Отец тоже.

Он взял нож из рук Захарии.

— Давай. Не, убьем вряд ли. Это же ад. Она уже мертва, как и ты. Но я не знаю, какие тут вещи творятся после развоплощения. Так что давай просто работать. Выкинь пока эти материи из головы, их понимание не поможет.

Килгор принялся вскрывать бубоны, выпускать и выдавливать белые и желтые секреты, а затем прижигать раны. Кое-где некроз расходился особенно широко. И его приходилось срезать.

Состояние Элизабет было еще страшнее, чем казалось на первый взгляд. Под коростами крови оказалось, что большая часть плоти сгнила, и даже часть костной ткани почернела. Подумали, что стоит вырезать, а что нет. Сошлись, что если вырезать плохие части, даже нож не нужен, можно выкинуть Лизу целиком. Поэтому просто очистили и срезали совсем уж мертвые куски. Потом Захария осенил ее светом — некоторые раны начали затягиваться, переломы встали на место, хотя, конечно, отсутствующие части тела не появились. Провели инвентаризацию. Руки-ноги вроде на месте, хотя с учетом отсутствующих участков мышц вряд ли она сейчас может или шевелить. Грудь и живот разодраны в хлам, смертный не земле умер бы моментально. Одного легкого нет. А вот от лица нет и половины. Глаза и нос отсутствуют, дыры одни зияющие, левой щеки нет совсем, в правой дыра, нет половины зубов — чудо, что Килгор смог ее узнать в таком состоянии. Но дышит.

Сделав все, что могли, друзья надели ей на истощенный палец кольцо. Оно сразу же впилось ей в кожу. В отличие от формы Захарии, Лиза не извивалась, не мучалась, ее тело не проходило через страшные трансформации. Она просто резко пришла в себя.

Элизабет

ссылка

Тебе выдали новую работу.

Узнать. Понять. Выучить.

Ты ученый, ты умеешь.

Тебе дали лабораторию. Большую. Целое здание. Приборы, склянки, машины.

Человек входит внутрь. Знание выходит наружу.

Тебе выдали палочку с заклинанием “тишина”.

Никого другого в здании не было. Ты была одна. Полная академическая свобода.

И личная тоже. Никто не мешал тебе проводить те эксперименты, которые ты хотела.

Ты напрямую спросила своего начальника.

“Делай, что хочешь. Ученый здесь ты.”

И ты делала, что хотела.

Что хотела.

Ты даже не знала, что в тебе есть такие желания.

Разумеется, лишь академический интерес.

Никакой страсти, чувственности или привязанности.

Но это все равно было интересно.

Узнавать столько о человеческом теле.

О человеческой душе.

Руки, конечно, пришлось помарать и лично.

Не приборами едиными. Иногда нужен прямой опыт.

Коснуться знания.

Понять его висцерально.

Ты не помнишь, сколько времени прошло с начала исследования.

Ты подходила к начальнику со своими выводами.

С таблицами, графиками, данными.

“Нет. Не то. Продолжай исследования.”

Пришлось зарываться глубже.

Жестче.

Сильнее.

Благо, поток образцов не прекращался.

В голове был зуд. Ты узнала столько всего нового.

Было какое-то отрешение от собственного тела.

Оно хрупкое и уязвимое.

Ты, в первую очередь, свой разум.

Но когда ты обратила внимание, что тело у тебя все-таки есть, как бы это ни было печально.

Оно работало не совсем так, как у образцов.

Ты не спала. Ты не ела. Ты не отдыхала.

Каждая секунда была проведена за работой.

Не было так с самого начала.

На ранних этапах исследования ты жила.

А теперь ты только работала.

С маниакальной концентрацией.

Ты ничего не хотела. Ты не испытывала никаких эмоций. У тебя не было никаких радостей.

Только исследования.

Почему?

“Ты ученый. Выясни это сама.”

И ты выясняла.

Ты исследовала себя.

Свое тело, свою душу.

У тебя было две линии на графике. Данные по себе и усредненные данные по образцам.

Через что именно ты себя пропустила?

Ты не помнишь. Возможно, ты не хочешь помнить.

Постепенно, шаг за шагом, куски головоломки вставали на место.

Это была знакомая тебе радость.

Но сейчас это не была радость.

“Почему ты здесь? Ты что-то выяснила?”

Это ненастоящее исследование.

“Почему?”

Нет цели. Нет задачи. Нет критериев успеха.

“И зачем же я держу тебя здесь?”

Я думаю, это ад.

“Умная девочка.”

Что теперь?

…

Ты ожидала, что будет больно.

Это не должно было быть сюрпризом.

Мир несимметричен в этом отношении.

Палач-новичок после короткого инструктажа может причинить больше боли за пятнадцать минут, чем самый продвинутый секс-артист на земле может доставить удовольствия за неделю.

И это люди. Жалкие создания, так-то.

Что могут придумать демоны из ада?

Поначалу — ничего особенного. Чистая вульгарность.

И всего-то на тысячу лет. Потом отпустят.

И ты не могла к этому привыкнуть.

Обычно люди акклиматизируются. Ты видела это своими глазами.

Сдаются. Падают в мягкие объятья безумия. Превращаются в пустые оболочки.

Теряют квалиа?

С тобой этого не происходило.

Каждый день здесь был так же плох, как и первый.

Каждый день пытка начиналась заново

И ты осознавала, кто ты и где находишься, с кристальной ясностью сознания.

День 1.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

День 5.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

День 468.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

Это всего лишь на тысячу лет.

Ты помнила об этом.

Это не навсегда.

День 55669.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

День 365239.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

Оставалось недолго.

День 365250.

Твоя клетка была горяча, как расплавленный металл. Каждое прикосновение отдавалось пыткой по всему телу, и ты отдергивала конечность.

Но ты не могла взлететь над клеткой.

Можно было только танцевать.

Во время твоего танца с тебя сдирали кожу. Насекомые прогрызались вглубь твоего тела. Выкручивали суставы.

Ты считала минуты.

Скоро все закончится.

Что бы ни было там, дальше.

Оно не может быть хуже, чем это.

“Прошла первая секунда твоего пребывания здесь”

Продолжай надеяться. Идиот.

…

Нет.

Надо что-то делать.

Раскаяться?

Сможешь ли ты?

Появилась возможность.

Прямо с неба упала.

Неужели Отец помог?

Неужели вошел в положение?

Кольцо.

Можно надеть.

И это прекратится.

…

Боль отступила.

По сравнению с прошедшей тысячей лет — как оргазм.

Только никогда не прекращающийся.

По всему телу.

И по душе.

Некая внутренняя свобода.

Ты перестала бороться против собственного мозга.

Нашла себя.

Сейчас казалось, что ты можешь сделать что угодно.

Но что ты будешь делать, Лиза?

Принимай решение правильно.

Нахлынуло понимание.

Никому конкретному ты не причинила столько боли, сколько получила сама здесь.

Но в сумме? По всем?

Уже нельзя делать такого категоричного заявления.

Ведь с каждым новым человеком пытка начинается заново. От души к душе акклиматизации не происходит.

И каждый раз ты теряла частичку своей души.

Я даже не буду пытаться достучаться до совести.

Не в ней дело.

Эгоизм, сам по себе, не грех. Если ты делаешь себя лучше.

Но каждый раз, как ты уничтожала чью-то жизнь.

Ты делала себя слабее.

Ты теряла часть себя.

Ты ослабляла свой рассудок.

Ты ограничивала свои возможности.

Может, тебе могли бы помочь. В церкви, поставить твой мозг на нужные рельсы.

Но ты не любишь рельсы, да? Ты хочешь выбирать свой путь.

И вот ты катишься навстречу безумию.

Ты выбрала неправильно.

Это не есть, само по себе, плохо. Если бы мы не могли выбрать неправильно, какой бы это был выбор?

В глубине души ты хочешь делать добро, но ты не понимаешь, чего люди хотят, не знаешь, в чем добро заключается.

Разумеется, со стороны это выглядит как откровенное зло.

Время учиться эмпатии.

Не потому что надо.

Не потому что так сказал Отец.

Не потому что так написано в каких-то абстрактных законах морали.

А потому что это сделает тебя сильнее.

Это сделает тебя лучшим человеком.

Ты пыталась понять мир, но ты не пыталась понять людей.

А ведь это самое важное в мире.

Без людей мир мог бы и не существовать вовсе, никому не было бы дела.

Вот тебе новое направление исследования.

Как понять, что люди хотят?

Как понять, что сделает их жизнь лучше?

Как понять, что приносит счастье, радость?

Изучай. Догадывайся. Ты ученый.

Самый важный вопрос.

Категорически недоизученный.

Как жить?

И если ты не научишься жить радостно, свободно.

С удовольствием. И улыбкой на лице.

И не протестируешь свои гипотезы на окружающих, разумеется.

День 365251.

Удачи.

...

В этой Бойне ты была долго. Плавленная клетка, насекомые – это все было иносказательно. На самом деле ты была тут, распятая на кресте, неспособная даже пошевелиться. Ты пыталась что-то сказать, но выходили только стоны. К тебе приходили крестьяне и срезали мясо. Когда не хватало мяса, забирали органы. Одному крестьянину, с деревянной ногой, ты явно понравилась и не только в пищевом смысле. Где-то каждую неделю, когда забрать у тебя было нечего, кроме души, приходил еще один, характерный такой, с рыжей бородой, отсутствующей ладонью, хромающий. И начинал какой-то ритуал. Свечки, символы, фразы на непонятном языке. Прикасался к тебе. Твое тело обнимало болезненным огнем, и через десять минут он гас, оставляя твое тело вновь здоровым и нетронутым. Продолжая приток пищи, понимаешь.

Сейчас ты лежала на земле. Руки и ноги ныли, но двигать ты ими могла. Разве что зрения не было. И слова из уст шли сложно, с такими-то ранами. Но жить было можно.

Сейчас... те графики, те исследования, те ее мысли... все это очевидно не имело смысла. Даже не потому, что было не более чем инфернальным наваждением, просто... результат все время лежал на поверхности. Кроме того, ни для чего другого использовать эти знания не выйдет, не получалось физически. Ад умел оставлять свой отпечаток даже в мыслях, даже в чистом знании. Удивительно...

Сейчас... Пытки ада оказались куда скучнее, чем она полагала. Дать ложную надежду и просто начать все заново. Всю пытку ее не покидало ощущение "машинности" происходящего. Что она проходит сквозь отработанный кем-то алгоритм, что этому не приложили... души, что ли? Определили общие образы и применяли против нее. Первый заход был куда более личным, созданным кем-то специально для нее, но зачем? Просто чтобы потом бросить в общий котел?

Сейчас... Слова... Отца? Мозг Элизабет прокручивал их снова и снова, мысли, что возникли в голове сами собой, не попадающие в известные ей категории собственного мышления. Он упорно пытался оценить насколько это верно. Хотя нет, скорее он приводил тот склад аргументов против, который у него был. Эмпатия физически не может быть полезной. Эмпатия - это по определению помехи в мышлении. Эмпатия заставляет оценивать мир вокруг, людей вокруг, лучше, чем они есть на самом деле. А это - плохо. Это очень-очень плохо, система оценки, которая завышает ожидания - хуже не бывает! Ты думаешь, что все будет хорошо, что хватит трав и молитв отцу, пока вокруг тебя умирают тысячи, кому ты не помог. И плевать, что твою душу после этого будут вечность раздирать за такую "помощь". Бездействие - тоже действие, и лучше уж она будет гореть в аду зная, что сделала будущий мир лучше, чем тешить себя тем, что "она ничего плохого не сделала" и точно так же терзать себя пытками, зная, что это всего лишь ложь.

Сейчас... Мозг продолжал думать над этой мыслю. Она получила прямой ответ на свой вопрос и он не совпадает с ее опытом. Конечно, Отцу говорить легко, он-то очевдино видит идеальный, а не реальный мир. В идеальном мире эмпатия имеет смысл, поскольку в идеальном мире твои ожидания действительно стабильно хуже, чем реальность и тратить ресурсы на переподготовку нет смысла. Эмпатия была заложена им именно в таком ключе, потому что ничего, кроме идеального он создать не мог. Эмпатия - идеальная оценка для идеального мира, а мир неидеален. Но ведь... Система оценки неминуемо меняет объект оценки. Да, но для этого нужно, чтобы система оценки была едва ли не универсальной, единой для всего мира. Элизабет подумала об этом, о том, как такое возможно, и едва не отказалась от идеи, ведь нельзя же просто взять и заставить весь мир стать доб... Мысль осеклась.

Сейчас... Лиза поняла что прямо сейчас, значительно более могущественное, чем она, существо сказало Лиззи то, что она не слышала никогда в своей жизни. Ни в той, ни в этой. Потому что она специально жила, существовала, выбирала и думала так, чтобы ни один человек не мог сказать ей это. Но Он не человек, он видит все ее мысли, знает все причины каждого решения, понимает каждую её идею. И Он едва ли не прямым текстом сказал: "Эй, ты себя недооцениваешь".

В ответ, Элизабет нашла в себе силы выдавить ухмылку. Ее тело не слушалось ее, но это было и не важно. Она знала, что ад не един, не обладает разумом, что он лишь извращенная машина с кривыми, но правилами. Она знала, что ад не всесилен, ведь ни разу он не смог заставить ее по-настоящему забыть почему она здесь. Она знала, что ад не вечен, потому что она вышла из его цикла. А еще теперь она знала, что кое-где сидит очень наглый творец мироздания которому ей придется утереть нос.



Ухмылка Элизабет перешла в тихий кашель... Нет, Килгор почти сразу понял, что это был не кашель. Это был смех. Сдавленный, тихий, но смех. Пустыми глазами туша Лиззи смотрела в пустоту и смеялась, когда та наконец посмотрела в ответ. В прошлый раз она моргнула.
– Это я то себя недооцениваю...
Но не в этот.

- Моя старая оболочка мертва, верно. Но это маленькая смерть, нестрашная. Я чувствую, я думаю, я дышу и я могу радоваться тому, что мне выпал шанс стать чем-то совершенней - и, следовательно, я жив. Окончательная смерть мне пока не страшна, но, как ещё одна вещь, которой не может быть в замысле Отца, она вполне может быть здесь. И именно потому я боюсь за эту жертву, - с дрожью в руках он приступает к ассистированию, пытаясь напрячь все знания из курсов анатомии и уроков своего Наставника о природе жизни.

*******

Итак, они справились. Кое-как. Через страдания - притом чужие, от которых у Захарии, высшей ценностью всегда считавшего удовольствие, сердце кровью обливалось. Ибо не может быть счастливым, не может быть удовлетворённым тот, кто не может жить. А это создание, несмотря на множество отданных ей ресурсов лечения, сейчас находится в состоянии страдания.

Он, конечно, учил других, что боль может быть благой. Он пытался обмануть в этом и себя, забываясь в посмертии - но это лишьоскотинило его ещё сильнее, чем при жизни. И сейчас эта девица, которую он не смог исцелить даже призывом всех целительных сил, что казалось полуорку уже в корне кощунственным... Смеялась!

Нельзя, невозможно, недопустимо. Это не искренний смех. Это искажение самого смысла этого слова - смех не в радости, но через страдание. Возможно, она тронулась рассудком? Или, возможно, ещё не приучившийся воспринимать мир снова глазами самостоятельного и разумного существа, живущего чем-то большим, чем простые инстинктивные ответы на окружение и следование любому приказу, Захария просто не мог понять её. Она просто не укладывалась ни в одну из концепций, что Захария разделял.

- ...Брат Килгор, - обернувшись к товарищу, отец Рэймонд грустно выдохнул.
- Мне кажется, она тронулась умом от боли и кольцо только усугубляет её положение, давая эту боль осознать. Я не умею лечить душевные болезни, так что сейчас бессилен. Ты позволишь забрать её с собой, чтобы в более безопасной обстановке я попытался достучаться до небес и попросить для неё исцеления?

Килгор же о материях боли и страданиях не думал. Его мысли занимали более прагматичные вещи — крестьяне попросили не забирать источник мяса, и вот он с Захарией его забирает и уносит. Не миновать беды. Возможно, бойни. Соображай быстрее. "Усугубляет положение, давая эту боль осознать". Отец Захария, ну твою мать, щас твое положение усугубят, и боль ты тоже осознаешь!

— Ага. Вооружись. Потом суй бабу в мешок, и рвем когти. У нас будет минут десять. Будь готов драться. Не исключено, что быстро убраться прочь у нас не выйдет.

Он снял котомку и распахнул ее.

— Не задавай вопросов.

Вместо вопросов Захария просто снова поднял руки и начал читать новые формулы управление светом, не до конца уверенный в полезности своих действий, но убежденный в том, что ничего лучше не сделать. Он лепит свет, придавая ему форму женщины: и рвёт прекрасный образ, уродуя и раня, калеча и превращая в подобие целительницы Кашля. После чего, подобрав с пола оставленный кем-то очередной немытый нож для мяса, молча подходит и помогает затащить их жертву в мешок.

- Знаешь, мне даже нравится, как беззащитна она и как сейчас будет барахтаться там, внутри. При жизни я не отказался бы от такого шоу, - облизхав губы, впрочем, полуорк не стал завершать предложение, а просто принялся отодвигать стол.

— Ага. Я вот на земле никогда ни людей не похищал, ни воровал еду у крестьян. А тут я делаю обе эти вещи сразу, а еще вроде бы и времени не так много прошло. Воистину, ад уродует.

- Это не крестьяне. Это ложная природа этого места. Помни: они живут в аду и не страдаю.т активно и непосредственно. А значит - они лишь часть местного ландшафта, - отфыркнувшисьс презрением к единственной вещив этом мире, что хуже, чем он, Захария готовится к выходу.
- Раз я не могу задавть вопросы, предлагаю выдвигаться.

Стоп... Один голос был незнаком, а вот второй...
– Килгор?
От Лизы раздался новый залп хрипящего смеха.
– Тебя то как в эту дыру занесло? Что вообще происходит? Нахрена ты у местных еду воруешь и какую вообще еду?
В голове сошелся пазл. Понятно. Ха-ха-ха.
– Уже сообразила... Слушайте, может как-то мирно попробуем? У тебя инструменты есть? Может я чего им с едой придумаю и не придется рисковать - сами отпустят.

(транскрипция разговора из Дискорда, которая ввиду нелинейности плохо расплющивается в линейный пост)

Килгор

— Да.

Проклятье. Почему "Килгор"? Почему не "брат Рэйнимон"? Поганая память.

— Работаю я здесь. Происходит похищение. Мирно едва ли получится, я уже подвизался не красть из бойни. Быть понятым правильно после этого я не рассчитываю, — ответил он. — А что Вы можете? Снаружи еды нет. Ничего не растет, из колодца течет черная смола.

Лиза

— Похищение? Работаешь? Кил, ты когда так искрометно шутить научился?
Лиза пыталась хотя бы примерно представить, что он имел ввиду, но получалось хреново. Впрочем, мозг работал.
— Что за смола? Может, получится прочистить колодец. Да и с землей что-то решить можно, будь у меня химикаты.

Захария

— ...Кил? Брат Килгор, ты даже МНЕ такого имени не позволял. Вы двое знако- Это ради неё ты сюда спустился, да? Ну, поздравляю, поиски были быстрыми! - он даже позволяет себе пару сдержанных хлопков в ладоши, аплодируя.

Килгор

Он вздохнул. Элизабет даже ад не изменил.

— Потом обстоятельно и начистоту потреплемся. Щас выбираться надо. Химикатов у меня нет. С землей — это не та земля, что на материальном плане. Это все обман. Иллюзия. Личный лимб для вечных мучений. В нем стоять все равно, что в болоте — только утонешь.

— Она мертва как и ты, отец Захария. Мы уже не принадлежим к одному и тому же миру.

Лиза

— Захария? Знакомое имя...
Мозг пришлось перевести в более полезное русло, чем вспоминать имена из случайных списков.
— Я бы не была так категорична, Кил. Если ты сюда спустился не умирая, возможно можно уйти отсюда не воскрешаясь, тем же путем. Что за кольцо? Ощущение после него, будто на пару секунд из ада вытащило.

Килгор

— Чары некоего смертного. Я думаю, сопоставимого по силе с мессией или пророком Отца. Это кольцо ослабит влияние греха, пока цело. Да, оно может разрушиться. Вполне может.

Лиза

— Никогда про них не слышала... Похоже, они не из материального мира. Странно... Похищение... Ты же сюда за Вей спустился, да? А я говорила, что археология - занятие не только бесполезное, но и опасное. Получается, докопались до самого Ада?

Килгор

— Да. За ней. Нет, демоны сами вышли из расщелин.

"Опасное. Зато она жива. И не проклята отцами и матерями".

Захария

— Повторюсь: я продолжаю считать себя живым. Да и лечебную некромантию изобрели задолго до моей смерти. Они вполне могут найти что-то новое в ней и начать возвращать обратно мертвых. Я, конечно, в самом конце списка тех, кто может претендовать, но отступать от надежды - хуже греха, - Захария заливается смехом. Не до конца искренним и довольно горьким, но зато заливистым и почти здоровым.

— Не только и не столько ослабляет грех, уж прости меня, брат Кил, сколько придаёт ясность мысли. Она была без сознания, я - немногим лучше, но... влияние греха осталось. Мы просто выиграли время на подумать о своём поведении и попытаться вырваться из него. Но большего и не нужно, - любовно погладив терн и прочувствовав снова, как шипы впиваются в плоть и кость, продолжил, развернувшись к лекарше.

— ...Давайте отложим вопросы теории до момента, когда мы все будем в чуть большей безопасности. В конце концов, ты все ещё мясо для местных, и даже не для удовлетворения низменных желаний, а так, просто мясо. И ещё, красавица, назовись. Пожалуйста.

Лиза

Понятно...
Эти слова вырвались сами в ответ на информацию о расщелине. Теперь же Элизабет попыталась охватить всю опасность ситуации прохода из ада в мир смертных. Мозг сдался от нехватки вычислительных мощностей.
— Хотя нет, нихрена не понятно. И как тебе тут? Книжками по демонологии и экзорцизму, оказывается, можно было смело подтираться, а?

— Эх... согласна с предыущим оратором. Дела дерьмо и без моих расспросов. Элизабет, для краткости можно Лиза. Красавица... Я половины лица не чувствую и, кажется, у меня половину легкого вырвали. Даже не уверена, почему я еще жива вообще. Дадите инструменты, может даже попробую себе глаза подлечить... Хоть чуть-чуть полезной буду. Хотя... — Элизабет пощупала лицо и поняла, что глаз то особо и нет — ...забудьте. Такое я не вылечу, так что если вы меня ради чего и спасали, то только ради халявного пайка и дырки. Удобно, да?

Захария

При жизни ты была достаточно молода и красива, чтобы Килгор не сломал тебе руку за обращение "Кил". Следовательно, была красавицей. И, когда мы с тобой закончим, ты вернёшься к нормальному облику. Считай это обещанием, Лиза, - полуорк ободряюще проводит подушечками пальцев по чужому лицу - по крайней мере, той части, где осталась покрытая кожей плоть.

— И, к слову, нет, не ради этого. Но зато я знаю того, кто, наверное, может исцелить тебя. Но его надо призывать, и я не уверен, что он спустится за мной сюда, если ещё в принципе помнит, - горько фыркнув, он смеётся.

— Ты не паёк. Ты не дырка. Ты - отражение Его, пускай и искаженное, заблудшее и ныне изувеченное. Но все поправимо. Помни, самоненависть - грех, ибо это акт ненависти к части замысла Его, - очень вольно он цитирует одну из тех своих прижизненных проповедей, для которых ещё сверялся с священными книгами.

Килгор

"Мы с тобой вроде бы одинаковую космогонию изучали. Ты не прошел во врата ада, как я. Ты развоплотился на материальном плане и воплотился здесь. Именно поэтому я и говорю, что ты мертв. Ты не можешь как живой просто покинуть ад и выйти из него через врата. Какая-то сила должна развоплотить тебя здесь и воплотить на земле".

— Ты прав. На разговоры пока нет времени.

Лиза

Почему у меня ощущение, что мне пытаются промыть мозги?
Вся эта структура речи и от того, кто по уши в аду? Захария... черт, она точно слышала это имя...
— Кха-кха-кха... — Элизабет снова издала свой смех — ... Не тот ли это отец Захария, про которого после его смерти слухи ходят, что у него было личное садомазо-подземелье? Похоже, слухи верны. Кил, умеешь ты себе друзей выбирать. Уверен, что Вей случайно это место откопала? А то я начинаю видеть паттерн...

Килгор

— Не знаю. Наверное. Я не по книжкам работаю. Иногда в облаву выйдешь, а там такие аберранты, что глаза на лоб лезут. Не то, что ни в одном бестиарии нет — вообще истории неведомы. Что касается пайка и дырки — да, Вы абсолютно правы, я спустился в ад, чтобы нажарить из Вас шкварок к пиву. А серафим на входе мне дал пять и доброго пути пожелал. И еще просил завернуть, если что останется.

— То, что было между мной и этой девушкой, оставлено в прошлом, отец. Старая рана, не вскрывай ее, пожалуйста. Еле зажила.

— Не знаю, чего Вы пытаетесь добиться своими подначками, но надеюсь, у Вас получается, — пожал плечами Килгор.

Захария

— Нет, почему же? Я не адепт насильного учения, да и учить тебя, как создательницу лекарства от Кашля, мне нечему. Я просто поддерживаю моральный дух и пытаюсь вдохновить тебя на искание, - играючи полуорк тыкнул пальцем туда, где должен бытт нос.

— Неправда! НЕПРАВДА! НЕ БЫЛО ТАКОГО! - он даже надулся и отвернулся на несколько мгновений, чтобы обернуться обеспокоенно снова.

— Но... По слухам, они ведь все в порядке? Все живы? Никто с голоду и от обезвоживания не умер? - даже по голосу было заметно, что от ответа иного, кроме да, полуорк готов был расплакаться.

— ...Профаны. Вам зачитать лекцию о формах магической жизни? Оккультизм и демонология не работают с демонами ада, от силы с мелкими духами - даэмонами, отличными от местных господ! - фыркнув, будто самый умный (он пытался показаться достойным доверия в вопросах магии, справедливости ради!), Захария успокаивается.

— Ох, прости, брат Килгор. Если хочешь, я возьму эту занозу на себя, мне нетрудно. Люблю остроумных, знаешь ли. Как на это смотришь, красавица?

Килгор

Я воздаятель церкви. Меня больше заботят разумные смертные. Люди, эльфы, орки, дворфы, полуэльфы, полуорки. У них больше классификаций и бед от них тоже не меньше.

Лиза

— Мда... понятия не имею, детали не узнавала, потому что такие слухи про каждого второго церковника ходят. Не на пустом месте, похоже.

— Да, с чувством юмора у тебя все отлично. Как я на это смотрю... Что, уже скучаешь по своим друзьям из подземелий?

Килгор

Она всегда такая, — хмуро сказал Захарии Килгор. — Доброжелательна и светла, как желудочная язва.

Захария

..Килгор. Скажи, пожалуйста, слышал ли ты про заточенных и были ли они найдены живыми? - оборачивается обеспокоенный Рэймонд к Килгору.

Килгор

— Да. Слышал. Они были найдены искалеченными, истощенными и полуобезумевшими.

Захария

— Я с нежностью вспоминаю каждого из них и желаю всем добра. Это нормальная тактика работы с любовниками. И тебе того же советую, Элизабет. Но после местных шлюх, поверь, ты не захочешь заниматься здесь сексом в принципе, так что можешь хотеть меня не так интенсивно.

— ... Главное - они живы, - успокоенный, Захария выдыхает.

Лиза

— Черт, надо будет найти эту твою Вей и руку ей пожать что ли... Я с шестнадцати пыталась тебя растрясти хоть немного, чтобы ты хотя бы в постели не цитировал Писание, а тут тебе и шуточки, и даже метафоры и аллегории. Взрослеешь.

Мда, Кил, у этого парня подтекает похлеще, чем даже у меня при жизни. Хотя, он вроде и подольше тут пробыл, так что не удивительно. Ладно, формальности соблюдены, вы там что-то про мешок говорили? Надеюсь, не магический, в котором дышать нечем? Я сейчас с пробитым легким и без этого еле живая...

Захария

— И погодите! Элизабет, расскажи, почему с тебя срезали ещё не всё мясо. Тебя заменят или вылечат?

Килгор

— Я не только взрослею, но и старею. А вот Вы — нет, хе-хе.

Захария

— Верно. Я остался в своих самых шикарных годах, так что убийцам за это спасибо, - довольный, полуорк гладит бороду.

Элизабет

— Раз в неделю сюда захаживает мужик и проводит ритуал, который меня восстанавливает. Ритуал я более-менее помню, но последний раз он тут был дня четыре назад, так что...

Захария

— Брат Килгор, давай дождёмся и пока обыщем иные места? Или поможем местным? Элиза в сознании, она жива и, пускай безумна, но хотя бы относительно вменяема. Мы не заберем мясо, если мясо уйдёт само - нам останется лишь снять её с крюка и залечить последнюю рану, - да, достопочтенный совершитель так внаглую подмигивает.

Килгор

— У меня еда с материального мира. Задержимся — и тут будет толпа демонов.

— Гм. Мысль вдогонку. У меня нет уверенности, что если мы уйдем куда-то пусть на эти три дня, то сможем вернуться той же дорогой и за тот же промежуток времени. Тут обманчивы и время, и расстояния.

Захария

— ...Про время и у меня нет уверенности, - усталый, он чешет бороду.

— Есть и у меня мысль, брат Килгор. Грешная мысль. Заманить и повесить сюда кого из местных - им ведь плевать, чьё мясо жрать, раз они так смело едят разумного. Тогда мы не заберем их мяса.

Лиза

— Еды с этого плана я могу вам тут горами сделать, благо есть из чего...
Лиза издала пару смешков, но скорее для галочки, а не потому что ей действительно было забавно.

— Исключено. Честно говоря я до сих пор не совсем понимаю, чего вы от меня ждете, я же реально бесполезная без инструментов, да и с ними... Не проще снять с меня кольцо и пойти себе дальше?

Килгор

— Мы так не поступим, отец Захария, — качнул головой Килгор.

Захария

— Тогда... Брат Килгор, ты беги вперед с Элизой сразу же. Я тебя прикрою. Мы, орки, народ крепкий, да и мой наставник дал мне такие чары для боя, каких не знают смертные. А я ведь ни разу в жизни их не сколдовал, - Захария даже хохочет. И добавляет, размышляя уже вслух:
— Интересно даже, было ли моё падение частью Его замысла.

Лиза

— Да, примерно в этот момент я могу смело сказать, что мы все тут сдохнем с такими планами. Нам двоим не привыкать, конечно, а вот Килу будет в новинку.

Килгор

Килгор воззрился на Элизабет и даже брови приподнял. "Исключено"? Почему? Что это тут с тобой стало? На земле пытки и страдания обычно портят людей, а не облагораживают.

— Чего мы от тебя ждем. Мы — едва ли. Кольца несу я и какие-то ожидания возлагаю тоже прежде всего я. Так как мне решать, кто получит кольца, — сказал он. — Привратник сказал мне, что здесь, в аду, есть небезнадежные души. Не совсем пропащие. Которые заслуживают шанса, но не могут его получить, потому что Отец не зрит в этот план. Заслуживаете ли Вы этого шанса? Я не знаю. Нигде нет законов, кодексов и уставов, предписывающих действовать в аду эдак, а не иначе. Я поступаю, как чувствую. И как считаю правильным.

Он сплюнул под ноги.

— По правде говоря, я и там так поступал. На земле, когда мы были вместе. Я пытался огородить Вас от вещей, которые Вы творили, не потому что мне так догма прописалась или книжка какая. А потому что я любил Вас. И не мог закрывать глаза на ту бездну, в которую Вы летите. Есть догмы, есть уставы — а еще есть совесть и искренность.

Слова рвались как гнилая пряжа. Почти гневные, концентрированно желчные. Не бередите мне старую рану, отец Захария. Не надо. Я сам с этим хорошо справлюсь. Сорву коросту заскорузлыми пальцами и выдавлю с раны целое ведро кровавого гноя. Много его там. Очень много.

— Вас приговорили к смерти церковным судом. По законам Отца. Да, мы тоже смертные и можем ошибаться. Трактуем их на свой лад. Но если мы ошиблись и в Вашем случае, Элизабет, Вы бы попали в рай. Потому что Отец всеведущ и прозревает светлое. Однако Вы здесь.

Он помолчал:

— Это кольцо — последний Ваш шанс что-то исправить. Что-то направить в правильное русло. И последний шанс для меня как-то поработать над ошибками. Вот чего мы от Вас ждем.

Лиза

Если бы Лиза могла смеяться громче, она бы смеялась громче. Но выходил только кашель, болезненный кашель, который она не могла остановить добрых десять секунд и после него была вынуждена отдышаться.
— Кил... Мой дорогой... Ты так и не понял?
Элизабет посмотрела ему прямо в глаза своими темными от крови и остатков гноя глазницами.
— "Я поступаю, как чувствую. И как считаю правильным." Никто, ни одна живая или мертвая душа, не делает ничего по какой-либо другой причине. Ставить себе это в заслугу...
Она снова засмеялась, но тише.
— Не все исправила Вей, ой не все...

Килгор

— Не гребите всех своей гребенкой. Я нередко поступал и вразрез чувствам. Как предписывала церковная дисциплина. Попытка направить Вас на то, что я видел верным, была одним из тех редких моих проявлений чувств.

Лиза

— Чувства, не чувства... Ты делал то, что считал правильным. Как и все остальные. Так или иначе ты убеждал себя в том, что ты - прав. В конце концов было бы глупо делать то, что считаешь неправильным, не так ли? Ну или по крайне мере не убедить себя в том, что ты прав перед тем, как это делать.

Захария

— Знаешь, Килгор, я даже завидую твоим девчонкам - что бывшей, что нынешней, - хохотнув, он смотрит на Элизабет, однако, мертвыми глазами.

— Элиза, выбирай: либо я сейчас срываю с тебя кольцо и возвращаю в безумие, либо ты смиряешься с тем, что что мы спасаем тебя, вне зависимости от наших мотивов. Мне, знаешь, и двойная защита от греха лишней не будет.

Килгор

— Это уже полемика, Элизабет. И попытаться Вас образумить, и сдать Вас церковному суду — оба этих решения были правильными по-своему. С каждой из сторон. За одно я Вас благодарю — Вы не заставили меня выбирать между долгом и любовью. Ушли сами. Хотя и больно было, караул.

Лиза

— Это полемика только если ты хочешь оставить за собой право в любой момент умыть руки и сказать "я сделал все, что мог". Ты знаешь, если это место меня чему и научило - я была неправа во многом, многие мои знания оказались бесполезными тут - но это... охх... Это - точно не одно из них. Но ты в любом случае не поверишь, если я расскажу тебе за что я тут очутилась. За что я тут реально очутилась. А за это... да не за что, ты к тридцати стал совсем скучным, да и в шахматы так и не научился сносно играть... Чего тебя держать было?

Килгор

— У меня уже есть это право, — спокойно ответил Килгор.

Лиза

— Действительно... Не отнимать же его у самого себя? Права на дороге не валяются...

Килгор

— Для десяти из десяти простых смертных смертью все и заканчивается. Их или их близкого. Почему я должен стать исключением? Потому что мне хватило мужества спуститься в ад? Не, нихера. Это так не работает.

— Я уже сделал все, что мог. Там, на земле. А сейчас я пытаюсь сделать больше, чем мог там.

Лиза

В ответ Элизабет лишь молча улыбалась... Она пробовала объяснить ему свою идею, свое мировоззрение. Неоднократно. Но, всегда будут люди, которые верят, что они уже живут в идеальном мире, что они уже сделали все, что могли и ничего лучше быть не могло никак. Интересно, можно ли добавить в эмпатию идею "я сделал что-то не идеально" или придется сделать себе лоботомию? Потом она попробует снова. Не сейчас. Сейчас... Сейчас это лишь усугубит ситуацию.

Чтобы запихать Лизу в сумку, потребовалось ее сложить так, как не смог бы и цирковой акробат. Благо, с отсутствием половины плоти она стала более компактной. Пока Килгор обращался с Лизой примерно на 60% менее жестко, чем она обращалась с ним в постели, Захария убрал баррикаду с двери.

Команда выбежала из бойни и, игнорируя крестьян, которые все еще возились с колодцем, направилась к ближайшему краю деревни. На них кидали взгляды, но никто не оборачивался. Можно было заметить, как один заходит в Бойню. Неважно уже.

За пределами деревни – пустошь, до самого горизонта. Но неважно – главное уйти как можно дальше, чтобы потом можно было освбодить Лизу.

Бежали вперед минут десять. И на горизонте, вдалеке – появилась еще одна деревня. Такие же одинаковые домики, большего с такого расстояния сказать нельзя.

Килгор присел на обочину дороги и тяжело перевел дух. Градом катился пот, молотом била кровь в виски. Пробежки в наборнике и с оружием могли заставить страдать и на земле — а ведь там не надо было приказывать себе дышать! Откашляв вязкую слюну, он повернулся к Захарии:

— Чего, отец, как считаешь, пора уже выпускать? Или еще пару минут подержим? Мне и в тишине неплохо было.

- ...Как её лечащий жрец, советую выпустить: я не для того обжигал себе губы святыми словами, чтобы она просто задохнулась, - хохочет угрюмо, одновременно радостный и растроенный фактом, что использовать те боевые чары не получилось.

- Но вообще, не найдётся тряпки? Я, если что, могу ей рот перевязать, чтобы не пищала, если не любишь такое, - сам вот Рэймонд, сидящий на корточках рядом, не любит. Но безопасность есть безопасность, а кляп - единственная мера против того, чтобы пленник не выбрал суицид, откусив себе язык.

— Да нет. Я ж несерьезно, — Килгор снял мешок с плеча. — Когда лечат абсцесс или бубоны, все это вскрывают, чтобы гной и поганый секрет вышел наружу. Вот и с ней так же. Пусть болтает и изливается желчью. Глядишь, пойдет на пользу. Может, в свободной от этих говн голове здравая мысль какая зародится. Девушка молодая еще все же. Вернее, погибла молодой.

В мешке тряска была меньше, поглощаемая пространственными чарами. Почти сразу Лиззи нащупала сумку со стандартными набором мазей и бинтов. Вслепую, полагаясь на свои же ощущения, она лопала и собирала ватой гнойники, перематывала раны, немного выправила своё лицо и даже подшила своё лёгкое. Все этот она делала исключительно силой болевого шока и эйфории от контраста между адом внутри и адом снаружи. Кажется,она вычистила все, что не смогли сделать парни. Перевязав глаза пропитанным бинтом, чтобы не занести инфекцию и вытянуть остатки гноя, она сложила набор и продолжила щупать. Ещё одна такая сумочка... И ещё одна, Кил, ты сдурел? Такое с собой берут только если есть кого лечить! Или знаешь как пользоваться... Или знаешь, что найдешь того, кто знает...

Наконец она нащупала кое-что, что напоминало кожаный переплёт книги. Тонкий, достаточно, чтобы прощупать набор простых инструментов... Этого ей хватит. Плести магию получалось даже в аду, даже вслепую и далее в стеснутом состоянии. Но... Вроде как она сделала и без магии все, что только можно было... Хорошо ей ладони и пальцы не успели отрезать. Хирургу руки нужны.

– Кил, да у тебя там половина моей лаборатории! Ты с собой запасных трусов не взял, но затарился так, что отправил какого-то алхимика на заслуженную пенсию?
Лиззи вдыхала "свежий" воздух чуть проще. Да, починка определённо пошла ей на пользу.
– Немного подштопала себя, пока вы меня несли... Думаю, если осторожно, я и сама смогу идти, если держать кого-то за плечо.
Элизабет вылезла из сумки по самую, теперь уже обмотанную бинтами назло гною, ранам и полуторку грудь. Было подозрение, что и внизу она тоже перемотала, хотя там тоже было почему.
– Ты хоть мыло прихватил? А то мнеж его придётся варить прям тут...

— Целебных мазей и настоек в боевом выходе никогда не бывает много, — сказал Килгор. — Их либо мало, либо нет вообще.

"Боевой выход. Я здесь работаю, Элизабет".

— Нет. Мыло не взял. Опасался, что Вы попытаетесь отмыть им свои грехи и изведете его впустую.

- Ты не мог знать, что вместо спасательной операции у тебя выйдет вечеринка со старыми друзьями, брат Килгор, - дружески пихает полуорк своего человеческого товарища локтем.

- Но, если серьёзно, то понимаю... и осуждаю. В спешке не будешь думать о таких мелочах! Правда, ты спускаешься в АД. В худшее место из всех возможных. Тут могут водиться болезни, о которых в мире смертьных и не слышали, а элементарная личная гигиена - это первый порог защиты! Ну, и я бы не отказался от шанса хотя бы умыться. И собрать волосы- кхм, Килгор, я знаю, что ты у нас стремительно облысел, но у тебя никакой ленты-заколки не найдётся? Хочу хотя бы раз в посмертии почувствовать себя цивилизованным орком, пока есть возможность, - конечно, многократно преувеличивающий, Захария, однако, собирает волосы в пучок грязными руками, немного прибличая себя к прижизненному облику - более собранному, более цивильному и ухоженному, чем сейчас.

- Да и одежда не помешала бы... Но, опять-таки, что-нибудь придумаем. Всегда можно вернуться во дворец и забрать там что-то. Там, конечно, шёлк как наждачка, а обувь всегда жмёт... Но я предпочту продолжать свои мытарства хотя бы в подобающей одежде, - невесело хохотнув, грешник осматривает, наконец, и вылезшую из сумки, как детёныш - из гнезда, коллегу по лекарскому делу.

- И, к слову говоря, Элиза, - да, для себя он окончательно решил избрать это, капитально неверное, сокращение.
- А просто древесная зола не пойдёт?

— Первое, что я допустил — это то, что тут вообще не будет воды. Так что какая уж гигиена. И я не облысел. Я выбрился. Ленты-заколки у меня нет. Хочешь быть цивилизованным — прими к сведению то, что цивилизованность характеризуют не ленты-заколки, а несколько иные вещи. Например, жизнь, по результату которой Отец не отправляет в ад. Одежду найдем еще.

– КИЛ ТЕПЕРЬ ЛЫСЫЙ?
Элизабет воспользовалась зашитым лёгким на полную, издав на этот раз нормальный, звонкий смех, почти без кашля.
– Хох, ну ты и учудил. Вей начала тебе косички заплетать и ты решил побороть проблемы с корнем? И для того, кто допустил, что тут не будет воды ты её с собой вообще не взял, судя по содержимому сумки. Или он там на себе пару десятков бурдюков все же носит? Мог бы купить алхимический сосуд, они небольшие и умеют воду производить. Жаль я не знаю рецепта... Ладно, что-нибудь придумаю.

Элизабет выслушала тираду Килгора про цивилизованность и снова хихикнула.
– Мда, Кил, до тебя ещё не дошло? Тут ничего не работает так, как описано в книгах, писаниях и прочем. То есть, как минимум миллениум Церковь несёт откровенную чушь про все эти крестовые походы, запретные знания, необходимость защиты населения от варварских племён и дикарей... Я бы сказала, что скорее всего примерно девяносто процентов церковников оказываются тут. Если не больше. И, не буду лгать, кажется даже тебе тут самое место годиков эдак на пятьсот. Так что...
Лиззи пожала плечами.
– Можешь переставать дуться на меня за те исследования, из-за которых мы разошлись. Отцу до них дела не было совершенно. Оказывается, ему не особо было дела даже до моих более поздних исследований, я удивлена не меньше, поверь, хотя кто-то и скажет что я похуже твоего дружка. – Она кивнула на голос Захария. – Я тут по такой причине, что до сих пор самой смешно и не верится.

- Верно, не ухоженный вид делает цивилизованным. Но и не непорочность: эльфы, вон, просиживают голозадыми в лесах и ничего, все ещё воспринимают слово Божье. Впрочем, перефразирую лучше так: если ты борешься с несовершенством мира с помощью меча и закованным в броню, то тебе нужны точило и смазка. А если я борюсь с несовершенством мира не как простой солдат - то меч мне заменяет моё влияние, а доспехи - символы. И уход за собой - первый символ готовности к совершенствованию. Как там было, не помнишь? Больное тело заражает дух? - помассировав виски пальцами, орк вернулся в диалог, раздраженный и склонный обличать.

- ...Знаешь, для чем больше я тебя слушаю, тем больше понимаю: в ад, кажется, попадают только зазнавшиеся лаврах единственного подвига гордецы, неспособные видеть дальше собственного носа, а потому неспособные осознать свой грех, каким бы он ни был, - то, что таким обвинением он невольно исповедался, Захарию волновало мало.

- Но, в отличии от вас двоих, я был близок к Истине, пускай и не сумел ей распорядится. Так что я точно знаю: запретные знания существуют. Они - яд для нашего мира, и нет им хорошего применения. Cуществует и варварство - однако то не грех, а лишь несоответствие смертных планам Его. Мой грех так и вовсе связан не с Церковью, - Захария даже не лжёт. Проблема была не в том, что он не соответствовал своему сану. Проблема была во многих других вещах, ещё до него.

Килгор снял с себя шлем и обнажил перед Элизабет лысину.

— Нет. Все попроще. Волосы мешают работе. За них хватают в борьбе, они мешают обрабатывать порезы и ссадины, кожа под ними потеет и чешется, отвлекая. Я воин, леди. Если возможно навредить своему облику, но при этом увеличить шанс на выживание, я это сделаю. Вей, кстати, поворчала. Мужчины ее народа любят волосы. Отпускают бороды до пояса. Утюжками их отпаривают, маслят воском. Но я такой, какой есть. А алхимический сосуд влетел бы в несколько сотен золотых. Таких денег у меня не было.

Он водрузил шлем обратно на голову.

— На пути к деревне, где находилась Бойня с Вами, меня пытались ограбить демон-шут с двумя прихлебателями. Так вот, кое-что тут работает как в писаниях. Местные предпочитают убираться с дороги того, кто готов ломать кости и сносить головы. "Будь оружен и силу источай, несущий слово, если хочешь услышанным быть". В крестовые походы я не ходил. А что до запретных знаний и необходимости защищать население — вот уж точно не Вам что-то об этом знать, — "Не тебе что-то об этом судить, мышь лабораторная," — хотел было сказать он. Но такое уже было, когда Килгор пытался открыто до нее достучаться. Сейчас уже и возраст побольше, и пыл не тот, и... Да и не та она, понимания которой надо какими-то там хитрыми путями находить. Есть thaerinia. Она понимает все и так. И вещи прозревает на порядок глубже. — Когда нечестивый культ вызывает какое-нибудь очко с рогами с помощью книг, про которые Церковь, сука, черным по белому на всех языках пишет "НЕЛЬЗЯ ОТКРЫВАТЬ И ВООБЩЕ ТРОГАТЬ". Или когда высекает статуи таких форм, одно созерцание которых срывает башку набекрень. Я закопал слишком многих товарищей, чтобы позволить Вам вот так ссать мне в глаза. И население тоже есть от кого защищать. Вы козлолюда видели хоть раз в жизнь? Когда племя этих ублюдков спускается с гор и идет по окраине, видно, где оно прошло, понимаете? Там потом аж трава до колена всходит, столько в этой земле пепла и крови.

Он помолчал, глядя вдаль.

— Если все эти Ваши выводы — лучшее, к чему Вы пришли за все время пребывания здесь, то... То я как-то не впечатлен что ли. Ну и не удивлен, что Вы мертвы. Возможно, Вы были слишком хорошего мнения о мире, в котором жили. Хорошая девочка, превосходные результаты в церковной школе, заметные успехи в науках. А потом хорошая девочка взялась за плохие вещи, и мир тут же показал свой оскал. Девочку убило нахер. Печальная судьба. Но не Вы первая, не Вы последняя.

О суждениях об Отце и причинах адской ссылки он и вовсе мысленно отмахнулся:

— Отец ВСЕВЕДУЩ, Элизабет. Ему не может "не быть до чего-то дела". Он не кухарка, у которой можно спереть ватрушку, пока она отвернулась. Он знает всё. Всё от слова "всё", понимаете? Да и Привратник, и архангел смерти Азраил сказали мне, что Отец не может ничего передать в ад. Поэтому в том, что к Вам напрямую обратился Отец, я не готов поверить. Серафимы для меня больший авторитет в этом вопросе.

Недовольно выдохнув на такую грубость в формулировках, какую даже орки себе не позволяют, Захария, однако, поааплодировал пару секунд, выражая уважение к позиции Килгора и солидарность с ним - каким бы не малотёсанным, фанатичным и резковатым не был его товарищ, он всегда умел выразить позицию так просто, что и до закоренелых грешников дойдёт.
- ... Сверху только добавлю, что то, что ты, Элиза, могла почувствовать - это простое озарение, продиктованное кольцом. Я не знаю, как его создатели смогли вписать в него механизм определения добра и зла, но... Это возможный эффект, наверное? Я не помню, но мне кажется, что даже без прямой помощи ангелов можно создать подобно-

Поперхнувшись, Захария прищурился на Килгора.
- Ты что, говорил с серафимом? Не говори мне, что даже в моей профессиональной деятельности меня перегнал, у бедного совершителя сердце от таких новостей не выдержит!

— Азраил, архангел смерти, хотел развоплотить тебя, когда ты был в скотском состоянии. Погрязший в грехе. Он просил у меня совета, что с тобой сделать. И я принял решение дать тебе кольцо. "Будь что будет," — подумали мы с ним. Ну и теперь ты тот, кто есть.

- Ты меня прости, Килгор, но, хоть я и помню, что ты вернул меня с небожителем... Но, понимаешь, если подумать... Если вспомнить и ангельскую иерархию по Благоусту, и уроки моего покровителя, и наставления третьего пророка, и труды святого Бенедикта...

Ангелы – агенты отца. В первую очередь "посланники". Раньше они общались со смертными напрямую, доводили до них волю Отца.

На верхушке иерархии стоят Серафимы. Они непосредственно у трона Отца, на землю не спускаются никогда, и никакой смертный их никогда не видел. Конкретная их природа – неясна.

Чуть ниже – Херувимы. В ранние времена со смертными общались именно они. Сейчас их уже почти не видно.

Где-то там же – Престолы. Про них можно сходу сказать только то, что они судят смертных. Возможно, именно они решают, кто идет в ад, а кто нет?

Господства. Когда Отец создавал структуру материальной реальности с ее законами, он создавал именно их. Через них происходит вся физика мира. Каждый отражает какой-то аспект реальности.

Силы. Если Господства решают вопросы материального мира, то Силы решают вопросы морали, этики и, возможно, сути греха.

Власти. Они спускаются на землю в период большой нужды, обычно нападений демонов, и буквально с ними сражаются огненными мечами.

Начала. Они организуют людей в мирное время. Господства решают вопросы материальные, Силы – моральные, а Начала, получается, социальные и организационные. Ведут конкретных людей, отвечают на молитвы.

Архангелы. У них нет определенной задачи или цели. "Разнорабочие". Делают то, что не делают остальные. Каждый со своим доменом.

Ну и в самом низу просто "ангелы". Не категоризованные, более слабые существа, принадлежащие к той же структуре. Ближе к людям, возможно, опытный и сильный человек мог бы такого даже убить.

- Если вспомнить все их в совокупности, то я имею полное право шлёпнуть тебя по лицу за пренебрежение уроками богословия. Ты только что назвал архангела серафимом. За такие слова в монастыре тебе надрали бы зад все, включая меня, - наконец, черные глаза чернокнижника наполняются уверенностью. Он понимает, что может и должен говорить.

- Не было и не будет прямого контакта серафимов с со смертными, как не будет и прямого контакта Господа с ангелами низкого ранга: они слишком чисты, чтобы опускаться до несовершенства материальности. А значит, это архангел. Но возникает новое противоречие: домен смерти у архангела! Я бы понял, если бы ты рассказал мне о архангеле конкретного заклинания некромантии или господстве смерти, но архангел смерти не может существовать даже гипотетически. Домены архангелов никогда не были настолько обширными - и уж тем более не отвечали бы за столь массивные Законы. Я не помню, правда, относится ли смерть к законам с конкретным господством или с группой ответственных смежных господств, но это не суть: главное - не может сущестовать архангела смерти. И, в третьих, разрушение данной Господом души, даже грешной - это тяжкий грех. Это прямое действие против воли Отца. Поступок столь низменный, что даже если мы с Элизой вместе соберёмся в единое воплощение порока, оно не будет таким же омерзительным, как названное тобой преступление. Ни один ангел никогда не посмеет так поступать: в отличии от нас, они лишены морального несовершенства и не станут творить подобное даже по принуждению.

– На пути к деревне, где находилась Бойня с Вами, меня пытались ограбить демон-шут с двумя прихлебателями. Так вот, кое-что тут работает как в писаниях. Местные предпочитают убираться с дороги того, кто готов ломать кости и сносить головы. "Будь оружен и силу источай, несущий слово, если хочешь услышанным быть".
– Это настолько очевидно, что необходимость записывать это в Писание больше говорит о тупости читающего, чем о гениальности писца. В смысле, это знают дети еще до того, как сами читать учатся... Вроде бы... У меня нет большого опыта с детьми в этом плане.
Последнее было сказано с каким-то сожалением. Килгор не был уверен в его точном происхождении, но был уверен, что насмотря на издевательскую структуру, уровень желчи на этой фразе был куда ниже нормы.


– А что до запретных знаний и необходимости защищать население — вот уж точно не Вам что-то об этом знать, — "Не тебе что-то об этом судить, мышь лабораторная," — хотел было сказать он. Но такое уже было, когда Килгор пытался открыто до нее достучаться. Сейчас уже и возраст побольше, и пыл не тот, и... Да и не та она, понимания которой надо какими-то там хитрыми путями находить. Есть thaerinia. Она понимает все и так. И вещи прозревает на порядок глубже. — Когда нечестивый культ вызывает какое-нибудь очко с рогами с помощью книг, про которые Церковь, сука, черным по белому на всех языках пишет "НЕЛЬЗЯ ОТКРЫВАТЬ И ВООБЩЕ ТРОГАТЬ". Или когда высекает статуи таких форм, одно созерцание которых срывает башку набекрень. Я закопал слишком многих товарищей, чтобы позволить Вам вот так ссать мне в глаза. И население тоже есть от кого защищать. Вы козлолюда видели хоть раз в жизнь? Когда племя этих ублюдков спускается с гор и идет по окраине, видно, где оно прошло, понимаете? Там потом аж трава до колена всходит, столько в этой земле пепла и крови.
– Правда, ты сейчас рассказываешь МНЕ скольких ТЫ похоронил? – Лиза сорвалась на недолгий крик. – Ты ведь знаешь, что я с пятнадцати работала с Кровавым Кашлем! В честь моих пациентов можно рыть целые катакомбы и я лично могу выдолбить на каждом саркофаге и имя и возраст умершего! Пять сотен! ПЯТЬ, АД МЕНЯ ПОБЕРИ, СОТЕН!
Лиза выдохнула. У нее начали болеть горло и остатки легких и кажется едва не разошлись швы.
– Ни одно племя зверолюдов, которых я препарировала десятками, потому что это было не запрещено Церковью, даже близко не стояло с тем, с чем мы боремся каждые лет пять. Ни один демон, ни одно темный ритуал, ничто в этом долбанном мире не приблизилось даже по порядку к количеству жертв этой заразы за пару-тройку волн! И мы сражались с каждой из этих "величайших и темнейших" проблем, тратя огромные ресурсы, возводя гиганские стены и убивая всех, кто хотя бы был подозрителен в демонологии. Да-да я про ту самую реформу Инквизиции двести лет назад. И ты мне говоришь, что я что-то там не имею права рассуждать? Да я с ума сходила, пытаясь хоть как-то смириться с этим! Ты хотя бы не помнишь лиц тех, кого похоронил! Их страдания для тебя - мешанина в голове! Даже этот... – она махнула рукой точно на Захария, который мог бы усомниться, что она ничего не видит – ... лушче помнит страдания других чем ты! И я не виню тебя в этом... забыть - это благо в таких случаях, что бы не считала Церковь про неидеальность памяти... Просто не надо говорить, что я ссу тебе в глаза, когда меня ломало по ночам от кошмаров, которые я могла... должна была остановить... Любой ценой... Даже ценой своего здравомыслия...

- ... Сверху только добавлю, что то, что ты, Элиза, могла почувствовать - это простое озарение, продиктованное кольцом. Я не знаю, как его создатели смогли вписать в него механизм определения добра и зла, но... Это возможный эффект, наверное? Я не помню, но мне кажется, что даже без прямой помощи ангелов можно создать подобно-
– Может и не Отец... Может это и было просто озарение, но у меня они не редкость, и было не особо похоже... По ощущениям, это произошшло еще до того, как на мне оказалось кольцо. Возможно, это было создатель колец, который заложил в них некоторую форму разового сообщения, не уверена с какой целью. Попробую разобраться в их устройстве, чтобы понимать лучше. В любом случае "отец всеведущ" - это очень дешевый аргумент, как и то, что судить не мне. Я, оказывается, ничуть не хуже перевираю Писание, чем Церковь или кто угодно другой... Я могла бы показать тебе математические выкладки по подготовке к последнему исследованию - теоретическое минимальное количество пациентов для успеха было равно трем сотням... Ты бы знал сколько лет меня сдерживала эта цифра. Сколько лет я потратила впустую, работая ночами лишь бы не спать и не видеть их... И хватило всего-лишь чуть более пятидесяти жертв для того, чтобы остановить это... Если бы я это знала... Я не жалею ни о чем в своей жизни так сильно, как о том, что я не начала свои эксперименты раньше! И если верить голосу Колец - я должна больше жалеть лишь о том, что я остановилась! Что я позволила себе сойти с ума от чужих страданий и посчитала, что ничего лучше в том мире я больше не смогу создать, что я уже перешла Рубикон... что я отказалась от раскаяния и попытки возместить ущерб самой, а не "геометрической прогрессией", посчитав, что такую сломанную идиотку как я можно только отправлять в утиль! Я могу только позавидовать садизму нашего друга, мне бы такой, я бы сейчас сидела и лечила кого-то, а не ваши мозги своим дерьмом!


Решив, что с нее сейчас хватит боли от криков, Элизабет постаралась успокоится и сменить тему. Темнота слепоты начала являть лица тех, о ком она говорила и... Да, сменим тему.
– Захария... Ты ведь понимаешь, что сейчас мы имеем дело с реальным миром, а не с дешевой писаниной Церкви, да? И что все, что говорит Килгор гораздо важнее и реальнее даже самых святых писаний? Потому что то, что он видел - реальность, а мы же жили и учились по дешевым и бесполезным, как оказалось, тратам дорогих чернил, которые были столько же полезны в выборе верного пути и решения, как монетка. Не буду говорить, что Килгор хорошо разбирается в том, кто и кем может быть и что ему не могли солгать, но... Писание, тогда и там - и тем более тут и сейчас - не аргумент.

— Да пропади они пропадом, эти уроки, — поморщился Килгор. — Я знаю догму и писание. Подчиняюсь церковному праву. Чту Отца. Как там и что в Раю устроено, мне никогда интересно не было. Тебе необязательно знать, как устроен верховный капитолий страны, чтобы уважать власть и подчиняться законам. И здесь то же самое. Я человек дела. И понимание того, что подле Отца водятся какие-то его помощники, которые никогда со мной не заговорят, править дело — нести слово Отца — мне никак не поможет.

Но слова об архангеле выслушал.

— Пусть не смерти — пусть Упокоения. Это поближе к правде, — сказал он, а затем, помолчав, добавил: — И развоплотить тебя он намеревался не из низменных мотивов. А из самых благих.

Килгор моргнул.

— Он видел, как ты страдаешь. И был готов взять грех на себя, лишь бы хотя бы так освободить тебя от твоей участи. Азраил устал. Свое дело в аду он видит крайне безнадежным. Но продолжает его делать не покладая рук. Что же до грехов, то... — он улыбнулся. — Знаешь, наверное, небожители ведь тоже несут какое-то бремя, верно? Например, неправильных выборов, как в случае с твоим покровителем. Но мир не распался и как-то существует. Всех нас характеризуют не только грехи, отец Захария. Но и то, как мы проживем с грузом содеянного и что будет делать в дальнейшем. Как мы пройдем нашими дорогами до конца.

- ...Может, слова Килгора и важнее святых писаний, но неужели ты думаешь, что слова буквального небожителя имеют для меня меньший авторитет, чем пускай и спасшего меня друга детства, который буквально кажды богословские дебаты со мной проигрывал всуху- увы, но ответить Элизабет он не успел. Не до конца. Ибо до него, наконец, дошёл смысл слов Килгора - бывшие даже большим бичом для мятежного духа, чем первый опыт с благословенным даром.

Накрыв обеими ладонями глаза, Захария даже зарычал. Почти как зверь - настолько его раздражала сложившаяся ситуация. Последняя из его масок не просто дрогнула - раскололась.
- Брат Килгор, прошу. Прекрати. Мне хватает осознания того, как сильно я его подвёл. Мне хватает осознания, что вся моя смертная жизнь была формой самообмана. Мне хватает осознания того, что я, мнивший себя заслуживающим рая, оказался посредь ада. Мало того - с тобой, неотёсанным чурбаном, который оказался каким-то чудом живучей и праведней МЕНЯ, и с твоей бывшей, гордыня которой даже больше и бессмысленней моей. Я и так улыбаюсь и смеюсь с вами через силу, лишь бы не опустить ваш моральный дух и показать, что даже сама преисподняя не может сломить смертную душу окончательно! А ведь меня очень немногое удерживает от того, чтобы доделать то, на что твой якобы архангел якобы смерти, ГОСПОДИН САМА БОГОИЗБРАННОСТЬ, НЕ РЕШИЛСЯ! - наконец, явив свой истинный облик, Захария презрительно сплевывает желчью обоим своим компаньонам в лицо.

Тяжело и злобно дыша, он смотрит несколько мгновений на нож из Боен. Занеся оружие вверх над головой, орк... Бросает его в землю неподалёку от себя, спасаясь от соблазна.
- Я страдаю, верно. Но страдание вызвано не самим Адом. Не кольцом. Даже не тем, как ты, чёртов воздаятель, ухитряешься переиграть избранного Небесами совершителя... Оно вызвано мной. Мной! МНОЙ! Моим выбором и моей волей! И теперь я должен отказаться от себя самого? Я пытаюсь быть смиренным, я пытаюсь научиться быть чем-то иным, чтобы загладить вину, которой даже не понимаю! И знаешь, что? Я горжусь тем, что мне хватило сил на это в окружении таких, как вы двое! И потому, на правах тупого гордеца и урода, не достойного ни прощения, ни спасения, я скажу сейчас только одно.

С последним вздохом Захария успокаивается. Морщины от наряжения мышц разглаживаются, глаза выглядят уже не такими злобными, и даже дыхание возвращает привычной темп. Захария снова надевает себе маску доброго пастыря, способного смеяться с паствой, даже если паствы нет, а все его уроки - выдумка. Ибо эта личина - единственная его драгоценность, что осталось даже в аду. Его эго. Он сам.

- Будь выше и не спорь с грешниками: у тебя и так жизнь едва ли будет долгой, так ещё и женщина твоя все ещё где-то тут, страдает даже больше, чем мы. Своё искупление я должен найти сам, и ты - пожалуй, последний в списке людей, у кого бы я просил в этом помощь или урок. Особенно потому, что ты тут всего-то, наверное, на недельку, если не меньше.

— Если необходимость иметь оружие и источать силу — настолько простая и очевидная вещь, как Вы дали загнать себя на плаху, Элизабет?

Ха. А ведь раньше этого аргумента не было. Если ты такой умный, че ты такой мертвый?

Вопли он тоже выслушал без особых колебаний.

— С пятнадцати. Сколько Вам зим было на момент смерти, две дюжины? Значит, разница — девять. Ну теперь я расскажу о том, скольких похоронил я. Учебная булава и щит у меня с отрочества. Первый бой я принял в дюжину зим. Метал дротики — час за часом, пока на ногах стоял. Сейчас мне уже три дюжины зим. Вот и считайте разницу. Что для Вас целая жизнь, для меня — просто боевой путь.

Ты хотя бы не помнишь лиц тех, кого похоронил! Их страдания для тебя - мешанина в голове! Даже этот... – она махнула рукой точно на Захария, который мог бы усомниться, что она ничего не видит – ... лушче помнит страдания других чем ты! И я не виню тебя в этом... забыть - это благо в таких случаях

А затем что-то треснуло в середине грудной клетки — треснуло оглушительно, с разносящимся по округе хрустом. Внутри же нее находилось что-то теплое. Теплое и жидкое, опасно подрагивающее при движениях. Что-то, чему ни в коем случае, никак и ни за что нельзя было дать пролиться. Как можно незаметнее от Захарии Килгор просунул кисть под наборник. И скривившись, коснулся сердца, скрытого плотной тканью поддоспешника. Саднит. Больно. Благодарю Вас, леди, за то, что в очередной раз напомнили о причинах нашего расставания. Я уж ненароком начал забывать.

"Я никогда не знал и не видел своих прадедов. Вея, а правда, что дворфы помнят всех своих предков и побратимов до незапамятных времен?"
"Нет, конечно, ну что ты," — Вея смеялась. — "Помним просто чуть дольше. В масштабах жизней. Но в остальном преувеличение. Что тебя гложет?"
"Я... забываю побратимов, thaerinia. Они гибнут, и постепенно все о них уходит из моей памяти. Сначала голос. Потом лицо. Потом характер. Это потому что я из младшей расы?"
"Нет. Потому что ты из смертных".
"У старших рас тоже так?"
"Жизнь — колесо и катится вперед, Килгор. Нам суждено упускать то, что в ней не остается. Но я верю, что у каждого могильного камня есть душа".
"..."
"..."
"..."
"Ты о чем-то задумался, thaerin".
"Я всегда судил их по делам. И их дело живо — во мне и тех, кто продолжает нести службу. Пусть я и не в силах выделить каждого по отдельности. Но то, во что они вложили души, остается здесь. А значит, и они сами".
"Живы через содеянное? Ты говоришь как дварф, ха-ха-ха! Что будет завтра? Пойдешь высекать залы предков — тьфу ты, побратимов — чтобы увековечить их всех?"
"У каждого могильного камня есть душа, разве нет?"
"Ты слишком серьезен".
"Зато ты за двоих дурачишься, хе-хе".

Благо, всегда можно огородиться. Лишь бы Захария не посмотрел в лицо. И не прочитал того, что не нужно. Скрывать эмоции Килгор был не мастак.

— Пять сотен трупов? ПЯТЬ СОТЕН? А-а-а... Херово тебе, наверное, — он нарочито по-идиотски почесал затылок через шлем. Может, и в самом деле невредно побыть тем унылым валенком, за которого она и держит? С этой мыслью настроение тотчас же изменилось, и Килгор внутренне гыгыкнул, как паскуда. А затем похлопал Лизу по спине так, что та аж пошатнулась: — Ну не дрейфь, дело-то прошлое! Ладно, пора дальше двигаться. Я уже всю корму отсидел, затекла.

— Не надо ничего делать через силу, отец, — хмуро бросил Килгор. — Страдаешь — страдай. Не притворяйся. Ты же недавно утверждал, что считаешь себя живым. Ну вот раз считаешь, то живи. Не надо всех этих обманок и полутонов. Наедине с собой останешься, только жалеть будешь. Что касается, кто там первый или последний в списке дарителей помощи или урока, скажу такое... Проси и да обрящешь. Вот и все.

Килгор был достаточно не мастак скрывать эмоции, чтобы Лиззи их прочла по одному голосу (хотя, конечно, хлопки по спине тоже "помогли").
– Прости, я не это имел...
Нет. Именно это Элизабет имела ввиду. И именно такой реакции она хотела добиться, воображая разговор в голове. Может, она не умела проявлять эмпатию или радоваться ей, но она ее имела. Иногда очень зря. Обман и особенно самообман - не выход.
– Именно это я и имела ввиду. Извини. Если хочешь знать, ты повидал примерно... триста, может четыре сотни смертей, но это грубая оценка по тому, сколько я помню ты рассказывал мне, когда бывал дома... Люди, нормальные, правильные люди не могут запомнить столько смертей. Они и полторы сотни имен то не упомнят, чего там столько смертей и тем более жизней. Иначе можно сойти с ума или, что похуже, не сойти с ума... Забыть - это нормально. Это... – Элизабет додавила из себя мысль, которая была ей чужда по существу, но не личному выбору – ... это правильно. Главное успеть поменять себя и мир при жизни так, чтобы в их жизни, смерти и страданиях был смысл. А конкретика... кого она волнует, верно?
Хотелось плакать, но слез просто не было анатомически. Почему ей нужно напоминать себе быть добрее к людям? Ее точно в детстве головой роняли, а шрама не осталось по чистой случайности. Благо, она имела право говорить о неважности конкретики. В конце концов, она вообще не планировала, что кто-то будет считать именно ее - исцелившей кашель - и была крайне удивлена, что Захария это знает... Видимо, ее ранние выкладки не сочли полной ересью и не сделали, как обычно в таких случаях - поменяли рецепт немного и запретили даже думать про старый. А ведь Лиззи даже специально сделала ошибок в своем рассказе у плахи, конечно же настолько очевидных, что любой дурак поймет, лишь бы у Церкви было пространство для этого маневра и принесенные ею страдания не оказались пустыми. Интересно, сколько до нее делали что-то подобное, согласились кануть в Лету ради того, чтобы их знания были не забыты? Пожертвовать своим именем и славой за дело всей жизни, лишь бы оно приносило пользу... Наверное, десятки, если не больше... Да, пожалуй, голос Кольца был прав и Лиззи была излишне пессиместичной. Лишь за это ее можно было бы заспиртовать и посадить в кунсткамеру какого-нибудь института, хех.


– Будь добрее, Захария Реймонд. Это единственное, что я точно могу тебе посоветовать, потому что я, конечно, где-то в конце твоего списка советчиков, но это и не от моего ума совет. К сожалению, как это сделать не скажу, ибо сама не знаю. Как и то, почему ты делал то, что ты делал, но... Думаю, не от хорошей жизни. В конце концов, сомнительно, что ты бы оказался среди тех, кто достоин искупления, если бы просто хотел вот так с размахом повеселиться, а не что-то в твоей голове запуталось так, что при жизни распутать это бы смогло лишь чудо. Да и безумцы в Ад не попадают, так что в тебе должно быть достаточно разума, чтобы осторожно осознать это.
Элизабет задумалась...
– Надеюсь, что не попадают, потому что если в Ад попадают всамомделешние душевнобольные - у меня большие вопросы к Отцу по поводу его избирательности...
Если Килгор и надеялся, что она перестанет нести ересь... то сам себе дебил.

- Грязь, кровь и боль - такие же части жизни, как веселье, любовь и искание. Но... хорошо. Я не знаю границы добра и зла. Гения и сомнительного выскочки. Я прошу помощи в том, чтобы определить точную формулировку моего греха, - ибо болезненное эхо "ты был никем" и "ты недостоин даже тех крупиц признания, которых едва хватало" все ещё было отпечатано в голове. Впрочем, не лгать будет ещё труднее. Захария начал с простого: вернул лицу устало-раздраженный вид наставника, которому вместо диссертации по философии принесли плохого качества скабрезный роман.

- Я старался быть добрым и так, но попробую... И ты слишком меня романтизируешь, Элиза. Я оказался тут не как ты, желчно вымащивая дорогу в ад благими намерениями. Я пал сюда под звуки фанфар, в вечном празднике, не от хорошой, но от самой замечательной жизни. Видимо, я настолько в фаворе у господства совпадений, что и местные пытки были мягкими и показались сначала раем, и среди всех грешников мира мне повезло первым оказаться не развоплощенным, а спасенным пришельцами извне. Впрочем, меньшего от отца Рэймонда, сына генерала Дартака, лучшего ученика Капища Откровений, гения теургии и самого молодого совершителя за последние сто лет и не ожидалось, - на лицо Захарии вернулась привычная улыбка. У нее была иная коннотация, но для себя он решил, что улыбка будет наиболее искренним выражением нынешних чувств.

- Желание ходить самой ещё не растеряла? Если что - можешь опереться на меня. Так будет проще нам обоим, - полуорк протягивает руку... И только после этого, вспомнив, что Элизабет слепа, буквально касается своей ладонью чужой, чтобы сориентировать женщину в пространстве.

О. Новое откровение. Сначала она безошибочно находила все недочеты в учении Отца, потом совершенно точно смогла трактовать его волю (хотя если отец Захария прав, напрямую ни с кем не говорят даже серафимы, не то, что Он сам), а теперь она еще и точно знает количество трупов, которые Килгор видел? Причем видел как при ее жизни, так и после смерти? Во дела творятся. Че там, интересно, дальше? Подсчитает объем его геморройной шишки, которая вскочит через двадцать восемь лет, четыре месяца и две недели?

В этом вся она. Надменность. Высокомерие. Нарочитая снисходительность. Даже если Отец вложил ей в уста какую-нибудь непреложную и абсолютную истину, Килгор все равно усомнился бы — просто потому что терпеть не мог барского тона. Впрочем, сейчас с их статусами остается только развести руками. Не мертвым учить живых, как проживать жизнь. Потому что следуя этим урокам, живые тоже пополнят число мертвых.

Азбучная истина.

Вея управляла Килгором разумнее. Мысль, которую предстояло донести, она разводила в меду и патоке. Так что испив, потом довольно попросишь еще. Не била обухом по черепу. С другой стороны, ей уже за пятьдесят зим. Хоть и девушка по меркам дворфов, но видела на порядок больше. Элизабет тоже так научилась бы, проживи столько.

"Эльфийский мужчина не взрослеет первые два века, дворфийский — первый век, а человеческий — первые полвека, thaerin. На то женщины Отцом и сотворены. Потому что мужчины без них точно бросятся под колесо истории. И костей потом не соберут".
"Да уж. Глаз да глаз нужен".
"И не говори... Ты что это, смеешься?"

Килгор отвлекся от мыслей от Вее (и, наверное, стер улыбку с лица), а потом снова посмотрел на Элизабет. Посмотрел и поскучнел как-то весь разом. Взбалмошная, крикливая, вздорная баба. Он представил брак с ней — как она бьет утварь, размахивает метлой, как на склоку высовываются соседи. Как прибывает патруль стражи, и одного из них обязательно усталая такая и обреченная рожа. Мол, опять вы, да сколько можно-то, а. В общем, представил и содрогнулся аж.

Уф-ф-ф. Да ну нахер. Чур меня, чур.

Перепалки не мешали вам идти дальше. Ну, ладно, на самом деле мешали. Но не сильно. Идти было можно.

Вскоре вы подошли к деревне. Общее настроение – такое же, тьма, безоконные домики, пустой сад, часовая башня на фоне. Стоят домики, впрочем, в другом порядке. Но что интересно – пугало развалено на куски, с кучкой пепла рядом.

Килгор бдительно огляделся ещё на подступах к деревне. Все было ничего, пока его взгляд не коснулся останков пугала:

— Отец, взгляни туда.

Он кивнул на пугало:

— Похоже на то, что я уже сделал. Возможно, деревня сама другая, но тут будто какая-то событийная петля. Изменения мира идут за нами по пятам. Что думаешь об этом всем?

- Помнишь, я говорил про то, что геометрия местных пространств лжива? Вот тебе наглядный пример. Мы вернулись в то же самое место - как я, сбежав из своей... личной части ада, попадал туда снова через двери в иных местах. Лучше попытаться, наверное, найти какой-то ориентир и идти строго в его сторону - иначе мы точно собъёмся и вернёмся обратно, - чешет полуорк в бороде, неуверенный даже в воспоминаниях о собственных пытках.

– ... Деревня номер два.
Элизабет пошерудила в сумке с инструментами и достала оттуда небольшой болт. Парни могли бы обернуться на внезапную вспышку магии позади. Элизабет же бросила болт на пол.
– Руна записи голоса. Когда-то немного шаманила с драконописью, хотела себе аудиодневник завести. Это довольно стабильная магия, такие предметы не пропадут и не исчезнут из-за простого искривления пространства. Если в следующей деревне найдем этот болт... Я в западне.

Дисклеймер: несколькая анахроничность реплик вызвана форматом, ее очень сложно превратить в нормальный пост

Захария

— Помнишь, я говорил про то, что геометрия местных пространств лжива? Вот тебе наглядный пример. Мы вернулись в то же самое место - как я, сбежав из своей... личной части ада, попадал туда снова через двери в иных местах. Лучше попытаться, наверное, найти какой-то ориентир и идти строго в его сторону - иначе мы точно собъёмся и вернёмся обратно, - чешет полуорк в бороде, неуверенный даже в воспоминаниях о собственных пытках.

Килгор

— Ты прав, но в то же время и не прав, — туманно высказался Килгор. — Смотри, дома-то иначе размещены. Значит, дело не в геометрии. А в событии. Повторяется именно событие нашего прихода в деревню, а геометрия перетасовывается.

Захария

— Не верь своему восприятию. Так как в Аду нет присутствия Отца, что и определяет его, как Ад, то и Законы его тут изгибаются под немыслимым углом. Поверь, чем дольше ты здесь будешь - тем чаще будешь встречать подобные соответствия-несоответствия. Во вкусах, запахах, звуках, хронологии и даже в логи- Спасибо, Элиза. Всегда приятно иметь дело с образованным и остроумным грешником, - мотнув головой, полуорк продолжает.

— Я могу сотворитить новый морок с той же целью. Я не смогу удержать более одного за раз, увы, ибо это требует траты сил, но к нашему возвращению в эту деревню по третьему кругу он остался бы, наверное, на месте - но изменился бы в паре деталей без моего прямого наблюдения. Именно так Ад и сводит с ума

Лиза

— Захария, если когда мы нарвемся на этот болт второй раз там будет записано "Деревня номер три" - я стоя поаплодирую творцу этого места за такое чувство юмора, а потом пойду обратно в бойню, так что давай будем надеятся, что даже у Ада есть пределы влияния?

Килгор

— Давай предположим, что мы придем в третью деревню и увидим твой морок. Какие дальнейшие действия ты бы предпринял?

— Если для Вас такая простенькая петля — впечатляющее чувство юмора, у Вас очень небогатое воображение, Элизабет.

Лиза

— Простенькая? Да чтобы такое сделать нужно раскрутить мое плетение и сымитировать мой голос на уровне базовых магических волнений, а потом закрутить обратно, да так, чтобы не сломать и без того не самую стабильную структуру, для перезаписи не предназначенную!

— Уже молчу, что для этого нужно знать зачем я тут это оставила и понимать идею счета...

Килгор

Килгор пожал плечами. То, что Элизабет не может этого увидеть, вылетело у него из головы.

Захария

— ...Ты сдаешься так, как сдавался я. Но это глупо. Отринь саму идею поражения, ведь сейчас ты сражаешься не за себя! - впервые за посмертие Захария пожалел, что у него нет при себе плаща: ему хотелось отвенуться от еретички, махнув плащом. Это было бы пафосной точкой в его утверждении!

— ...Спрятал бы женщину снова в сумке. Забрался бы на крышу дома и затем подсадил бы тебя, чтобы ты смог посмотреть здесь какой-нибудь ещё ориентир. Возможно, разрушил бы эту деревню, чтобы не впадать в соблазн спокойно проводить здесь время. И всё.

Килгор

— Ну сожжешь ты эту деревню. Пойдешь дальше. И увидишь ее же руины.

Килгор вопросительно воззрился на Захарию

Лиза

– Сомнительно. Даже если тут не работает никакая логика, базовые магические принципы должны быть соблюдены. Что-то должно служить ориентиром для магии искривления пространства, в конце концов - тут работает нормальное, Отцовское, плетение, то есть тут есть его законы в каком-то виде.

Захария

— Буду выжигать, пока не останется ничего. И буду продолжать круг, постоянно напоминая себе о цели, пока не вырвусь. В конце концов, Ад - это просто место, где нет Отца, а нас он создал, как подобие себе в стремлении и способности менять мир. И Ад в этом вопросе - почти как мир смертных, только совсем неухоженный, - гогочет.

Килгор

— Вы не далее как пятнадцать минут назад на бойне глотку срывали о том, что тут ни книги, ни законы, ни писания не работают. Что, книги и законы не работают, но есть какие-то книги и законы, которые не работают чуть менее, чем другие?

Лиза

– Теоретические знания тут бесполезны, ад ни разу не похож на описания из кинг. Я сужу только по тому факту, что работает и божественная магия нашего жреца и моя божественная магия.

– Причем работают правильно и без ошибок, даже нет хаотических всплесков, которых я боялась

Килгор

— Тебе это не очень помогло вырваться из твоего личного лимба. Ты вышел из него, когда пришел я и дал тебе кольцо.

Килгор чуть поджал губы.

— Ты провел здесь немало времени. Я думаю, ты прав в общих чертах и делаешь верные наблюдения. Но ты грешная натура мешает прийти тебе к более точным выводам. Ты согласен со мной, отец?

Захария

— А ещё есть места, где Гобелен, - он решил перейти на орочью, а не официальную церковную терминологию, считая её более изящной, - истончается, искривляется и перепутывается. Ад может быть именно проявлением такого спутывания всех законов, разве нет?

Лиза

— Как я и сказала, магия не источает хаотику. Это самое обычное плетение, насколько я могу судить. Его не пришлось как-то по-особенному раскручивать. Если дадите минут десять - проведу более точные исследования, но не особо рассчитывайте на результат. Я, мягко скажем, не специалист по аду или по анализу вслепую.

Килгор

На слове "вслепую" Килгор легонько прыснул.

Лиза

За что получил незамедлительный тычок отверткой в бронированный зад.

Захария

— Потому что тогда я сдался. Потому что тогда мне было не за что бороться, да и средств для борьбы не было, - клыкасто улыбается Рэймонд, поглаживая кольцо на пальце.

— Да, я субъективен и грешен. Но прошу помнить: всё воспринимаемое тут искажается, и искажения предсказуемы лишь в том, что в их полноте и завершенности никогда нельзя быть уверенным. Сегодня у шлюхи одна грудь становится на два размера меньше другой, завтра кетчуп начинает пахнуть грибами, послезавтра дверь таверны ведёт во дворец, а на следующей неделе боль становится наслаждением. И это - лишь частные случае из моего опыта, - совершитель закрывает глаза, тихо продолжая ворчать под нос.

Лиза

— Многое бы отдала за последнее, кому-то хоть в чем-то повезло, да.

Килгор

— А, то есть, все дело в том, что ты сдался. Вот если б ты не бросил свои бесплодные попытки еще на пару тысяч лет, то УЖ ТОЧНО выбраться получилось, — Килгор смотрел на Захарию, даже не пытаясь скрыть скепсис.

Захария

— Отец наделил всякую смертную душу волей к творению и совершенствованию. Ад - место, прежде не знавшее этих слов - сломается и исчезнет, если его покорят те, кто готов вознести и его. А это рано или поздно нужно будет сделать - ведь в совершенном мире Ад не нужен, даже как концепция, - мотает головой.

Килгор

— И чего ты пробовал творить и совершенствовать в своем лимбе? Ну, раз это путь к исчезновению ада.

Захария

— ...Я не уверен, что смогу поддержать констуктивный дискурс сейчас. Я совсем недавно вернул себе сознание, и мысли всё ещё путаются - он даже не лжёт. Он просто нашёл прекрасную отговорку, ибо не вспомнит без подсказки даже таких банальных чар, а свои тиуды он в смерть забрать, увы, не мог физически.

Лиза

– Килгор, отвечу твоими же словами - не ссы в глаза.

Захария

— Пока ничего, ибо я едва вернулся. Но начну с себя. Проверю, можно ли из грешника создать искупленного. Если получится со мной - получится и с миром вокруг меня, - поводит плечами.

Килгор

— Тётя, тут взрослые люди ведут серьезный космогонический диспут. Будьте добры не встревать. Наши глупые книжки и догмы все равно же тут не работают, верно?

Килгор

Килгор долгое время молчал.

— Ты просил очертить для тебя границы твоего греха. Я сейчас ни на что не претендую, но попробую это для тебя сделать. Вот ты спросил у меня, мол, что стало с теми твоими жертвами в подвале. Я сказал, что они безумцы и калеки. И ты такой мне в ответ: "Ну хорошо, что они живы". И знаешь, я одного не могу понять, — он жестко прищурился и вперился в Захарию взглядом: — А че ты выдохнул-то? Че расслабился? Думаешь, их участь сильно лучше смерти? Калеки — просто души, запертые в своих мясных тюрьмах. Безумцы — неприкаянные несчастные, в которых ничего не осталось от них прежних. Все они ложатся бременем на своих близких и несут им горе. Потому что кто-то умирает достойно, а вот они — они — умрут бледными тенями самих себя. Вот на что ты их обрек. Ты говорил, что желаешь им всем только добра и любишь. И если так, то сами понятия добра и любви, что ты несешь, искажены пороком. Это и могло быть то, чем ты выстлал себе дорогу в ад.

Лиза

— Ба, Кил, а я думала когда же ты вспомнишь, что тут два грешника. Уже было решила, что ты снова положил на меня глаз, вот и пререкаешся...

Килгор

— Не знаю, согласен ты со мной или нет, но мне кажется, надо наоборот. Не пытаться раскрутить это колесо еще быстрее, надеясь, что тебя из него вышибет. Не-а. Не вышибет. Ад ждет от тебя других вещей. Коренных изменений. СВЕРШЕНИЙ, ты понимаешь это? И конкретно в этой деревне он, может быть, не хочет, чтобы ты просто взял на горб сварливую девчонку и сбежал прочь. Что, если он ждет какой-то кардинальной подвижки?

Лиза

— Поэтому предлагаю для начала почистить от говна колодец.
— И нам и местным польза будет
— Да и подозреваю, что не растет тут ничего из-за отменного качества воды в первую очередь

Килгор

— Ты такая милая, когда озадачена работой. Кхе. "Вы". Конечно же "Вы".

Лиза

— Ты прекращай уже "Вы"кать, звучит будто совуха на географический блин натянули. Лучше к колодцу подойди. У заклинания радиус действия шагов десять и читать его минут... Столько же, держите метрики магии за обе щеки.

Килгор

— Мы с Вами не близкие люди. Поэтому и "Вы".

Захария

— ...Но ведь я делал то же самое, что делаешь сейчас ты! - кажется, Захария был глубоко покороблен.
— И сохранял каждого из них, как своё главное сокровище, и точно так же спустился бы ради каждого в ад. Я все ещё лелею драгоценные воспоминания о них... И они не безумны. Они просто сломлены рассудком - только так от них можно было добиться полной покорности. Правильный целитель душ, впрочем, смог бы излечитьто "безумие" годика за три работы даже без магии, - отмахивается Захария от чужой боли, как от мелочи.

— Я спокоен за них, ибо у них есть возможность исцелиться. Они живы. А жизнь - главная ценность. Живые приспосабливаются и растут, это их определение. Тот, кто зовёт себя пленником в мясной клетке - просто не успел осознать всю ту силу, что может воплотить смертная воля, - Захария закрывает глаза.

— Но спасибо. Я подумаю над этим и посоветуюсь с... Не суть.

Лиза

— Мы с Твами посреди всамомделишного Ада застряли, вытаскивая твою подругу. Ближе без снятия гульфика уже некуда.

Килгор

— Зачем тебе нужна была их покорность?

Лиза

– Эй, Килгор. Прикинь, я не серийная убийца, я просто запытала насмерть пятьдесят три ребёнка.

Килгор

— Это можно обсудить. Я предлагаю установить между нами отношения строго взаимных обязательств. Я дал Вам кольцо. Вы поможете мне вытащить Вейдлину и выбраться отсюда. Все честно — потом разойдемся на все четыре стороны и забудем друг о друге, как о страшном сне.
— А то все общение помимо переходит в метание помета. Мне такое неинтересно. Мне уже не двадцать, у меня не стоит член на необходимость доказывать до пены у рта всякую тупую херню.

Лиза

— Ага, забу...
Элизабет осеклась. Мда, сложно общаться с людьми. Иногда прям слишком.
— Ладно, по ходу дела разберёмся.

Захария

Захария не выдержал и засмеялся снова.
— Посмотри на эти руки. Знаешь, чьи они? Совершителя Захарии Рэймонда. Ещё до того, как твоя подружка-выскочка придумала свой декокт из трупов, эти руки собственноручно выжигали заразу из больных Кашлем, пока их владелец даже не спал по две недели, лишь беспрерывно молясь Господу о чистоте чужой крови. Это руки отца Рэймонда, за всё время совершительства которого в провинции не было ни единой казни со стороны инквизиции. Я искренне люблю смертных и всегда несу им добро, но это не значит, что я готов делать то же самое в аду. В конце концов, помни: это даже не настоящие души. Это - демоны. Они украли твою новую женщину и буквально жрали заживо твою старую, а друга детства так и вовсе обратили в животное. Разве можешь ты, как воин господень, простить им такое зло? Я вот совершитель, не боец даже - но я не могу.

Килгор

— И как же ты, праведник, оказался в аду?
— Со всей этой своей любовью и добром?
— Если щас начнешь мне лить в уши что-то про ошибку в небесной канцелярии, даже не пытайся.

Захария

— Не помнишь точный текст той молитвенной песни? "Жена есть собственность, поддержка и опора своего хозяина и мужа" - это ещё из послания то ли к полуросликам, то ли к дворфам?

Килгор

— Херня эта молитвенная песнь. Кому вообще может быть интересна женщина, которая может в лучшем случае приготовить пожрать, помыть полы и смотреть на него влюбленными глазами? Разве что кому-то похожему по натуре.

Лиза

— Хех.

Захария

— Я предпочту верить, что это было ошибкой. Но пока, подозреваю, дело в моих последних исследованиях. Я писал собственное откровение, ставившее мерилом совершенства, которое мы должны привносит в мир, не объективные законы природы, но субъективную волю отдельного творца.

Килгор

— А-а-а. Ты еще и ересь какую-то упорол.

Лиза

— Захария, ради всего святого, что тут есть, завалите, а?

Килгор

— Гляди, до чего девушку довел. Ради всего святого просит.
— Элизабет и ради всего святого. Задумайся.

Лиза

— Я просто ещё могу понять пытки и садизм, но вот это уже сущей воды идиотизм же!

Захария

— Именно поэтому я и мужиков, и баб своих дрессировал. Ты бы слышал, как сладко они под кнутом стонали. Ты бы чувствовал, как потом всё равно жались к тебе, ибо нет у них ничего, кроме тебя. Есть в таком обладании свой непередаваемый шарм, знаешь? Можешь попробовать на Элизабет, а то она, кажется, всё ещё неровно на тебя дышит?

Лиза

— ...

Килгор

Килгор поежился.

Захария

— ...Хорошо, всё, молчу!

Лиза

— Ага... Хорошее решение.
— ...Серьёзно, сюда реально душевнобольных отправляют? Я понимаю, что Отец не закладывал в разум людей таких ошибок, но нельзя же вот так...

Килгор

— Мы, может, и делаем похожие вещи, но нихера мы не похожи по сути. Я сам не скажу, что всегда все по догме и писаному закону делал. Я знаю, что демонолог или оккультист должен попасть на плаху, и это моя работа. И делаю я ее, привлекая всё, что только может сойти с рук. Запугиваю. Шантажирую. Давлю. Даю денег. Но... Где-то отсюда и начинаются наши отличия. Я делаю все это не ради себя. С властью воздаятеля я мог бы иметь кучу денег, множество женщин, огромные почести и неувядаемую славу. Мог. Но брал только жалование, а женщину предпочел одну на всю жизнь. Ни медяшки ломаной под себя не загреб. И на смертном суде мне не будет стыдно смотреть в глаза небожителю.

Захария

...Ты же лекарь. Разве ты не помнишь первый закон душеведения? "Абсолютное душевное здоровье , как и иные формы абсолютного здоровья, для смертных недостижимы", нет?

Лиза

— Я, во-первых, души не лечу, я тела лечу. А во-вторых с пациентами диагностику обсуждать нельзя по пятому закону.

Захария

— Раз ты пошла и перевязалась сама, то, полагаю, ты мне больше не пациент. И, во-вторых, это банальное неуважение с твоей стороны к тому, кто буквально молился за твоё здоровье, до того не смея попросить чего-то для себя, - в первую очередь со стыда, но это другое.

Лиза

В этот раз передернулась уже сама Лиза.
— Кил, знаешь, а жаль что те теории про кольцевое строение Ада оказались хренью. Потому что, может, он и был бы куда менее глубже убийцы, но я хотя бы не была бы рядом с ним...

Захария

— Да, сердцевины у нас разные. Ты чист потому, что ты прост. Грех тебя не соблазнит, потому что тебе хватает всего одной любви и всего одной койки. Я - не такой. Я голодный и жадный. У меня есть амбиции. Желания. Мечты. Они двигали меня вперёд и двигают даже сейчас. И за то, что я по природе своей голоден, мне не стыдно. За многое другое - да, но не за это.

Килгор

— Оправдывает не самые лучшие ожидания, м? — Килгор улыбнулся и чуть повернул голову к Лизе.

Лиза

Элизабет же просто ушла глубже в сумку, о чем то размышляя с полным ужаса лицом.

Захария

— Брат Килгор, ты все ещё настаиваешь на помощи местным? Если да - то у меня осталось ещё немного сил на чудотворство... - полуорк поспешно пытается перевести тему, всё-таки поняв, что, возможно, заговорился.

Лиза

— Колодец, Кил... Давай просто закончим с тем, с чем можем?

Килгор

— Нет, не настаиваю. Пока надо просто посмотреть. Может, местные уже ждут нас с вилами и огнем.

Захария

— Я иду вперёд, - отрезает решительно.

— Будет неприятно, если ты подцепишь тут какой-нибудь адский гной от удара вилами и помрёшь. Идём! - смело хватаясь за рукоятку ножа, Захария марширует вперёд, ища силуэты в черном.

Килгор

Килгор пожал плечами.

— Дело твое.

Лиза

— Кил... Это... Я пока видела Бойню не покидала, а сейчас только по звуку понимаю, что тут есть грязь, ветки и вроде даже ветер. Можешь описать что вокруг? Раз мы все равно ждём, пока Орк проверит лицом дружелюбие крестьян.

Килгор

— Пустошь, насколько хватает взгляда. Деревня.

Лиза

— ... Прям чувствуется влияние дварфийской культуры. И почему тебе полюбилась не эльфийка... Хоть бы что-то из эльфийской поэзии же подцепил бы.

Килгор

— Пески говна кругом и всюду,
Деревня, стлевшая в труху.
Каких словес богатых чудо
Угодно твоему слуху?

Лиза

— Пожалуй, этого мне хватит
Чтобы понять как глубоко
Мы оказались и очко
Нас окружает и манит

Килгор

— Рифма на глаголы. Фе.

Лиза

— Ещё и темп сбитый.

Килгор

— Не эльфы мы с тобой, да.

Лиза

— Ну, у тебя вышло неплохо. А серьёзно, вы обсуждали какую-то башню.

Килгор

— Она в деревне.

Лиза

— Башня? В деревне? Такая прям башня и прям в деревне?

Килгор

— Шпиль ратуши. Что-то в этом роде.

Лиза

— Звучит как место, которое нужно проверить.

Килгор

— Я не стал целенаправленно подходить и разглядывать. Потому что идти можно вечно и никуда не дойти. Тут не должно быть места праздному любопытству.

Лиза

— Нет в тебе искорки исследователя! Это же прям настоящий Ад, место, которое было создано черт пойми кем и когда, тут столько всего может быть!
— Похоже, даже Вей не может исправить в тебе всего... Ей бы, кстати, понравилось тут, если бы не, ну... Инфернальный климат.
— И другая мелочь по типу похищения.

Килгор

— Да, это ад. План, созданный для издевательств и пыток. Праздность тут может обойтись дорогой ценой. Если идти куда-то не с конкретной целью, а просто "а давай глянем, чо там такое", ад запросто заведет в западню, — Килгор помолчал и добавил: — Я здесь чужак. Мне тут не рады. Нужно отдавать каждому действию строгий отчет.
— Частенько ты чего-то поминаешь Вею.

Лиза

— Ну, у меня не было шанса при жизни познакомиться с легендарной истинной любовью такого дуба как ты. Да и не хотелось бы забыть на кой черт мы вообще куда-то идём.

Килгор

— Ты этой любовью была какое-то время, — Килгор снова пожал плечами.

Лиза

— Сомнительно. Когда мы были вместе я просто хотела, чтобы рядом был кто-то, кто не задалбывал бы меня по хозяйству, а ты, буду откровенна, думал хером. Так что на истинную любовь я не претендую как минимум потому что это было бы пошло.

Килгор

— Зачем тебе был в принципе кто-то нужен?

Лиза

— А ты попробуй в девках до четырнадцати походи. За мной очереди были из парней всех мастей. К сожалению, были и такие, кто мог надавить куда надо и я либо шла под венец, либо нахрен.

Килгор

— Ну и пошла бы. Вышла бы за богатого аристократа, который построил бы тебе лабораторию. И потом смазал золотом везде и всюду, чтобы стража и ордена смотрели в другую сторону. Приводил бы к тебе приговоренных к смерти преступников со своего надела как материал для опытов. Идиллия была бы.

Лиза

– Ага, идиллия... Напоролась бы на Захария. Или на кого похуже... Я же не в пятнадцать решилась на всё это... Даже не в девятнадцать. Думала над этим, но никак не решалась. А когда решилась - было поздно подстилать соломку. Кашель же не Отец создал, он по точно расписанию не приходит. Да и что толку от преступников? Кашлем можно заболеть раз в жизни и найти взрослого, который бы не был к нему иммунен... Сложно.

Килгор

— Не, ты совсем в сторону ушла. Я о другом. Если ты все равно не любила мужчин, то могла выйти замуж с заранее предусмотренной пользой для себя. Получить защиту, связи, влияние, деньги, возможности. Или ради чего там браки заключаются?

Лиза

– Черт знает... Конечно, ретроспективно это было бы правильным решением, но... Среди богатых либо церковники, которые один омерзительнее другого, либо аристократы, которые как породистые собаки... Выродки. Да и я же из приюта, какие бы там высоты я не достигала и как бы меня не возносили... Не важно...

Килгор

— Так породистые собаки или выродки?

Лиза

— А тебя никогда не смущало, что дворняги живут едва ли не вдвое дольше, чем сильно породистые?

Килгор

— Зато ты была бы жива и занималась делом. Ты в науках сведуща, а по жизни на правильные решения тебя не хватило. Вот ты и сгинула ни за корку хлеба. Золото бы решило многие твои проблемы, если не все. Как-то раз я присутствовал при чуде Истинного Воскрешения. Первый совершитель распылил целую гору бриллиантов, а затем сотворил из небытия тело погибшего. Потом я узнал, сколько там было бриллиантов — оказалось, на две дюжины тысяч золотом. Такие вот дела. Золото — порой грань между жизнью и смертью. Не всегда, но порой.
— Я в собаках не разбираюсь. Но там вроде кровосмесительные случки.

Лиза

— Ага. Начали делать после того, как некоторые породы перестали выживать во время родов. Так и люди. Все эти политические браки... Там дай Отец на троюродной сестре жениться суметь. Вот и дохнут от всякой дурной крови как мухи. К чёрту, не хочу в этот цирк уродов ни ногой.

– Деньги... Честно, да. Лучше бы я сожрала свою гордость, ненависть к Церкви и прочее и выжила. Но как получилось. Одно радует, сдохла я далеко не за корку хлеба. Люди плохо понимают геометрическую прогрессию, сложно представить себе масштабы, но... Но если бы мне было действительно нужно отдать свою жизнь за это, я бы сделала это не думая ни секунды. Я, так-то, отдала её и без необходимости, да?

– Хотя бы так. Хотя бы я умерла спасая кого-то. Может быть это и пустая отговорка и я бы могла придумать способ распространения рецепта получше вещания с эшафота... Да я прямо сейчас с пяток скажу... Но я уже не могла.

Килгор

— Ты могла бы сделать больше, если выжила. Проглотила гордость и ненависть к церкви, обеспечила себе ещё полсотни лет жизни, за которые спасала бы ещё тысячи и сотни тысяч людей. Но ты их не спасешь. Ненависть и гордость отняли у тебя возможность идти дальше. Потому что они ничего не созидают. Не созидательная у них природа.

Лиза

– Не знаю... Именно ненависть и гордость дали начало моим исследованиям. Без них я бы делала какую-то бесполезную чушь, вроде освежающих масел для интима со взвесью золота и говна ангела. Даже забавно, что я могу так сильно ненавидеть что-то, у чего нет разума.
– Справедливости ради, одних их мне не хватило, чтобы закончить...

Килгор

— Я ловлю оккультистов и демонологов, но я их не ненавижу. Я просто работаю. Изо дня в день. Кладу камешек за камешком в фундамент общего дела. И меня радуют даже самые маленькие и незначительные успехи. Отец нуждается в маленьких делах ценой сносных потерь. А не в потрясениях мира, оборачивающихся для него огромными жертвами. Даже если это положительные потрясения.
— Может быть, они вообще не то, что подвигло тебя на поступок. Ты хотела спасать. У тебя были достойные побуждения. А ненависть и гордость оказались тем, через что ты продиралась на этом пути. В конце концов, они тебя и погубили.

Лиза

– Я просто не буду лезть в этот омут и даже думать, чего там Отец хочет и что ему надо, а чего нет. Это как было бессмысленно, так и осталось. Все что я знаю - через пятьдесят лет люди забудут о том, что каждые полдесятка лет им нужно было выкапывать кучу маленьких могил. Я хочу, чтобы они забыли. И я надеюсь, что теперь, когда люди знают, что даже этот бич жизни можно победить, в следующий раз они не будут сложа руки ждать, пока их спасёт Церковь или Отец, а сами сделают все, чтобы уже другим через пятьдесят лет можно было забыть про это... Что они повторят мой результат, но лучше, правильнее, собранее. По моему, я несу чушь и память работает не совсем так, да?

– Нет... Я помню именно это чувство. Когда я ощутила то же, что тогда... Я стала алхимиком из-за этого, я создала лекарство из-за этого. Я убивала и мучала, умерла и горела за это. Я почувствовала себя... Беспомощной. Будто я стою перед чем-то, на что никто, даже самый могучий волшебник не может повлиять и трясусь в страхе, закрываю глаза и отказыаюсь видеть это... Я помню ту ужасную мысль "может, смерти от кашля это хорошо? Контроль популяции, выживание самых крепких...". И я поняла, что моя беспомощность перешла границу, которую я не могла позволить ей перейти. Мне это надоело.

Пока Килгор и Лиза препирались попеременно о сути греха и тонкостях межгендерных отношений (одно и то же?), Захария пошел вперед. Вскоре он увидел знакомую картину – крестьяне, собирающие воду из колодца. Вновь все калеченые – но вроде другие же? Черт этих простолюдинов разберет, но состав конечностей явно не тот. У одного нет целой руки. У одного железные блоки вместо ступней. У одного нет ладони и хромает.

Группа обратила на Захарию внимание. Из нее вышел один – пожилой человек без носа и ушей. Протянул Захарии жилистую руку.

– Неужели путник? Давно к нам никто не захаживал. Я гляжу, вас бандиты ограбили? Догадываюсь, что обменяться вам будет нечем...

Ох, он даже не додумался прикрыть свои срамные места. Не то, чтобы нагота его посрамила, впрочем - своё тело полуорк любили почитал, полагая, что он как минимум не урод, а как максимум - перегоняет того же Килгора в состязании на выносливость. Вернее, преегонял, когда они ещё учились вместе... Не суть.
- Здравствуйте, да, я... Хожу тут. Смотрю, где и что, - неловко Захария почёсывает затылок, пряча таким нехитрым манером кольцо от чужих глаз.
- Увы, да: меня раздели донага. Но, может, мы сможем поторговаться иначе? Я мог бы помочь вам... Если бы знал, какие у вас проблемы - я многое могу, что не в бою. Что вам нужно? Может, воду в колодце почистить? Еды вам хватает? Или залечить ваши раны, быть может?

– Воду, говоришь, почистить? Маг, что ли? Это хорошо, нам такие нужны, – он потер ладони, – Раны ты наши не залечишь, не думай даже. Еда у нас есть, хотя мясо одно. Воду почисть, и, если природной магией владеешь, вон, попробуй сад наш оживить, мы там огурцы с помидорами вырастить пытаемся, да не получается. Подгоним тебе за это... ну одежду, наверное. Или что еще попросишь.

- Да, конечно! Только мне для колдовства нужно отойти, подготовиться. Ходить за мной не надо, скоро сам приду. И вернусь как смогу! - едва ли пряча на лице смесь шока и ПРАВОТЫ, он разворачивается и пытается как можно скорее добежать до Килгора и Элизабет. И жестом показать еще по пути, чо все плохо и лучше отойти ещё немного.

- ...А я говорил, что это та же деревня, - начинает он свой отчёт, упираясь руками в собственную талию.
- Они точно так же страдают от плохой воды и плохой земли, не могут вырастить себе помидоров с огурцами, едят только мясо и хотят меняться. Ну как, вы предпочтёте поверить, что тут пытки однотипны для всех и тут страдает кто-то другой или что ад сводит с ума, меняя детали?

– Захария, мы отошли от той деревни ну на минут пятнадцать ходьбы. Конечно же тут тоже будут такие же проблемы с едой и водой. И... Бойня не была моей пыткой. Там было моё физическое тело, разум же был совсем в другом месте. Похоже, ад делится на каких-то два слоя... Не знаю, сложно сказать...

— Я остаюсь при своем мнении, — ответил Захарии Килгор. — Я не мертв, и аду нечем меня пытать. А вот попытаться обмануть или запутать он меня может. Ладно, надо войти и посмотреть, что можно сделать. Ты, кстати, заглянул в тамошнюю Бойню?

Захария мог бы начать думать о словах что Элизабет (и, в меньшей степени, Килгора) - но ему было слишком трудно сейчас анализировать столь многозначительные факты, так что он предпочёл отмолчаться, лишь кивнув - мол, к сведению принял.
- Нет, не успел. Я только пообещал помочь, а им нужна помощь только с грязной водой и мёртвой землёй. И, может, земля у них мёртвая потому, что её отравляет такая вода? - чешет задумчиво голову.

– Ага, хорошая мысль, что вода может быть источником всех проблем... И как я до неё, сама-то не додумалась? Молодчина, Захария, я бы тебе печеньку дала, но у меня тут только обычные сухари.
Голос Лизы не источал язвительности и где-то даже повеселел.

- Раплатишься куском мыла, когда сможешь его сварить, - хохотнув добродушно, Захария отвлекается и тревожно смотрит на черную полоску под ногтями. Ох, Зак, ну и запустил же ты себя!

- Но для начала выживи. Я все еще боюсь, что деревня может повторяться. И тогда нам придётся воевать за тебя, словно мы какие-то волки, грызущиеся за кусок мяса. Готова к такому исходу?

— Когда найду Вейдлину и выберусь отсюда, оставлю вас обоих вместе без всякого боя. Вам точно найдется чем обогатить взаимный опыт, — ответил Килгор. А затем перешел к делу: — То, что там не убивают и не едят прямо с ходу, уже само по себе достаточно ценные сведения. Идем.

Килгора встретила та же картина – крестьяне, черпающие черную воду. Тот же староста, что встретил Захарию, сейчас подошел в Килгору и протянул руку.

– О, еще один путник! Вы тут как раз разминулись с одним... орком. Довольно колоритным, подождите здесь, он обещал подойти. У вас есть что-нибудь на обмен?

— Да, я его видел. Мы с ним пересеклись, — туманно ответил Килгор. — На обмен? Разве что пара рук да крепкая воля. Есть ли у вас работа для оружного человека?

– Оружного? – он почесал затылок, – Да не особо... наверное... Джереми! – крикнул он.

От толпы отделился один, с рыжей бородой, без ладони, хромает.

– Джереми, скажи, нам оружный человек нужен?

Джереми погладил бороду.

– Вряд ли, сколько времени на нас уже ничего не нападало? Разве что держать его тут на попечении, чисто на случай, если придется. Ну и если он оружный, то он сильный, воду может таскать сможет, бревна.

Из сумки звук был довольно приглушенный, но Лиза помнила этот голос идеально. Джереми – тот самый колдун ритуалов в Бойне.

— Если что-то таскать тяжелое придется, то это хорошая кормежка нужна. Чем потчевать будете?

– А вот тут хорошие новости! Твой товарищ обещал, что и воду нам почистит, и сад в порядок приведет. Так что все будет, мясо, овощи, может даже крупу сделаем, только позже, она не так хорошо растет. А вот пива-вина у нас нет, тут не обессудь. А ты сейчас голодный?

— Не особо. Ну, это еще будет когда-то, если будет. А что-то есть надо сейчас. Так чем потчевать будете?

– Сейчас – мясо. Готового нет, подожди, как обеденное время будет, на костре нажарим. Соли у нас, правда, нет.

— А что за мясо?

– В Бойне, тут есть одна барышня, была тут задолго до нас, с нее собираем. Воон там, – указал пальцем на домик, – Можешь зайти, посмотреть. Только не убей ее ненароком, вот тогда точно будет неловко.

"Если это Вейдлина, я ненароком убью кого-нибудь из вас".

— Хорошо, давай гляну, — кивнул Килгор и пошел на Бойню.

За дверью Бойни была... Бойня. Та же самая, каждый кусок мяса и каждый инструмент лежит на том же месте. Но Лизы уже нет, никого нет, распорки, на которых она была распята, пусты.