Часть I. Хлеб и подкова 1125-1150
Рассказ Марко, хозяина трактира «Под серебряной подковой»
________________________________________
Мне тогда было десять, когда отец вбил в притолоку ту самую подкову. Серебряной она была лишь на вывеске – на самом деле железная, покрытая оловом, но в лучах заката блестела будто настоящая. Мы стояли на дороге, что вела из Милана в Болонью, в доброй миле от городских ворот. Земля была нашей, дом – нашим, а надежда – такой крепкой, что, казалось, её не сломит никакая зима.
Отец, Пьетро, растил нас в страхе перед голодом, но сам никогда не голодал – умел считать монеты и ладить с возчиками. Мать варила похлёбку так, что даже дворяне притормаживали у наших ворот, нюхая воздух. Трактир стал пристанищем для всех: для купцов, тянувшихся к Венеции, для паломников, бредущих в Рим, и для солдат, что возвращались с севера, где герцог Фолько воевал с непокорными городами. Я помнил, как отец шептал, что герцог – человек хитрый и нелюдимый, но зато не даёт врагам разорять наши поля.
В те годы я впервые услышал слово «переселение». Герцог велел людям из Эмильи-Романьи перебираться в Болонью – говорили, там строят новые кварталы, а дороги патрулируют его солдаты. К нам в трактир заезжали целые семьи с узлами и детьми, они выглядели усталыми, но в глазах их горел огонь. Отец угощал их хлебом за полцены и говорил: «Болонья станет второй Венецией, если герцог не передумает». Я не понимал тогда, что значит «не передумает», но запомнил его голос – в нём не было страха.
Вскоре стали приходить вести и о других делах: герцог Фолько отправил послов в Венецию, а потом и к Папе. Я видел, как по дороге проскакали гонцы в пёстрых плащах, и отец пояснил, что это – к миру. «Если Папа с нами, – сказал он, – никто не поднимет меч». Тогда же в Милане начали строить новые церкви, и к нам в трактир повалили священники – они пили кислое вино и судачили о том, какой папа лучше. Но настоящий гром грянул в год, когда мне пошёл пятнадцатый.
Той зимой отец слёг. Простуда взяла его горло, и он угас за неделю, оставив мне, старшему, трактир и троих младших сестёр. Я был юн и зол, но ночью, стоя у печи, поклялся, что не дам «Серебряной подкове» погаснуть. И тут же случилось то, что перевернуло всё.
Герцог Фолько умер – так сказали гонцы, и в Милане ударили колокола. Но вместо траура народ гудел: на трон восходил его сын, Домиано, которому едва сравнялось пятнадцать, как и мне. Я помню, как мы с соседями стояли у дороги, когда он проезжал в первый раз – юный, светловолосый, с таким ясным взглядом, что даже я, простой парень, почувствовал: этот не даст нас в обиду. Через несколько месяцев пришла весть, что Домиано не только герцог, но и избран императором всей Священной Римской империи. В трактире подняли кружки, и я, хоть не понимал до конца, что значит император, видел, как радуются купцы. «Теперь дороги будут нашими», – повторяли они.
Но вскоре радость омрачилась – в церквях зашептались о расколе. В Риме объявились два Папы, и наш Домиано, говорят, поддержал Иннокентия, а не Анаклета. Я слышал, как епископ из Мантуи кричал в проповеди, что это – божья воля, а другие плевались и называли Иннокентия марионеткой французов. Однако император был твёрд, и за ним пошла Ломбардия. И вскоре шум утих, потому что Домиано умел убеждать – он ездил в паломничества, лично молился, а люди видели его и верили. Я сам видел его в Милане, когда он возвращался из Рима – он сиял, и горожане падали ниц.
С каждым годом жизнь менялась. Император ввёл законы – я слышал названия: «Ганзейские привилегии», «Закон об имперском авторитете» – но для нас, простых людей, это означало одно: в трактир стали заезжать всё новые лица. Немецкие купцы, фламандские ткачи, даже учёный из Саксонии – он сидел у нашего очага с пергаментами и что-то чертил, а я подливал ему вина. Император женился на принцессе Мелисенде, и говорили, что она удивительно умна – благодаря ей при дворе завели этикет, и теперь даже простого посла встречали с такими почестями, о которых мы и не мечтали.
В Болонье расцвели мастерские: однажды к нам заехал человек по имени Лоренцо Малатеста – он стал казначеем и носил такие роскошные одежды, что мать шепнула мне: «Вот бы и мы так». А в Мантуе, говорят, появились еретики-богумилы, но император не стал их жечь – он послал миссионеров, и те переубедили заблудших. «Силой веры, – говорил он, – а не силой меча». Я видел, как в нашем городе возводят новые церкви, а однажды проехал и сам знатный филантроп Бернардо Гримани – он раздавал монеты бедным у наших ворот.
Мы расширялись. Я купил новых бочек, пристроил к трактиру помещение для ночлега. Из Болоньи привезли обувь, сшитую артелью, – я заказал сёстрам по паре, впервые в жизни не из грубой кожи, а мягкой, как масло. Император закупил древесины – столько, что плотники строили целые районы, и я подумал: «Когда-то здесь была только грязь и страх, а теперь город растёт до небес».
К тому времени, когда мне сравнялось тридцать пять, Ломбардия уже не походила на ту тревожную землю, где я родился. Дороги стали безопасными – разбойники словно исчезли, а если и появлялись, императорские патрули добирались до них быстрее, чем они успевали ограбить первого купца. В трактире всегда было людно, казна пополнялась, и я мог позволить себе нанять служанку из соседней деревни. Мои сыновья – старший уже складывал слоги, младший норовил ухватить отцовский нож – бегали по двору, и я смотрел на них с надеждой.
Однажды вечером, когда я сидел у очага, старый купец из Пьяченцы поднял кружку и сказал:
– Эх, Марко, ты ещё увидишь, как твои дети станут людьми, о каких мы и не мечтали. Император открыл перед нами всю империю. Хочешь – учись, хочешь – торгуй, хочешь – странствуй. Такого не было со времён Карла Великого.
Я промолчал, но в груди разлилось тепло. Я смотрел на пляшущие угли и думал: может, мои сыновья действительно уедут в Болонью, в университет, станут учёными или купцами. А я останусь здесь, у очага, и буду встречать их с хлебом и вином.
За окном завывал ветер, но в трактире было жарко от огня и людского говора. На столе лежал каравай, испечённый моей женой, и от него шёл такой дух, что даже самый привередливый гость не мог устоять. Я погладил вывеску над дверью – «Под серебряной подковой» – и подумал: «Мы не разбогатели, но мы живём. Сытно, спокойно, без страха».
Той ночью я уснул с мыслью, что всё идёт к лучшему. Что завтра наступит ещё один день, полный голосов, смеха и звона монет. Что император Домиано, наш юный повелитель, будет править ещё долго, и Ломбардия станет местом, где каждый сможет найти своё счастье.
Я не знал тогда, что впереди – ещё более великие времена, что наш трактир посетит сам император и что мои младшие сыновья, Матео и Лоренцо, родятся уже в следующую эпоху, под сенью императорского благословения. Но это будут другие истории.
А пока я был молод, полон сил и веры.