Три истории о семи учениках мастера Сатоши | ходы игроков | История первая

Началось всё неплохо, но когда Котецу напоролся на улей, разом стало понятно, что предки как-то к нему не благосклонны. Пчелы не солдаты, не разбойники, не пьяница с палкой. От них не отделаешься ни мечом, ни угрозой, ни добрым словом. Зато сами - жалят так, что аж жуть. Кин пока бежал и отмахивался и на ветку напороться успел, и о столб стукнуться, и об корягу споткнулся. Ещё веревка эта... за кусты так и норовить зацепиться.
Зараза!

Из кустов Котецу в целом выбрался, спина Усяня впереди маячила, но дурацкая нога которой он напоротся в пчел прям неприятно распухла и ощутимо задерживала. Настолько, что Кин плюнул на попытки догнать и просто поднимался по тропе в размеренном темпе, чтобы сэкономить сил на спуск. Вышло так себе, только ещё больше ногу подвернул, злобно выругавшись, по дороге к подъемнику, где наконец закрепил дурацкую веревку, а многострадальную ногу чуть отпустило. Секи рядом оказалась, так что Кин виду не подал, насколько сильно у него всё идёт не так, а принял вид бравый и даже подмигнул когда вниз спускаться начал.
Кто ж мог подумать, что верёвку проверять надо было? Оборвалась, скотина, а Котецу камнем ухнул вниз, прям на твердую землю. Это у него нога хрустнула?

Из парня как будто на пару мгновений душу выбило, пока снова вздохнуть смог. И выдохнуть. И пальцами пошевелить, на руках-ногах
— Я в порядке!
На всякий случай крикнул вверх, чтобы Сэки не вздумала спускаться сама. А он всё равно уже точно проиграл, так что можно полежать, пока нога отойдёт. Палку найти и дохромать до конца. Но сначала полежать и посмотреть наверх.

***

Так что когда Котецу появился на пороге с третьей ногой, как говорится, он в целом уже смирился внутри с тем, что пришел не к концу гонки, а забрать вещи. Или сделал вид что смирился. В конце-концов, даже если он больше не учится, это не повод уйти из деревни. Тем более накануне праздника.

Усянь неторопливо пересек финишную черту когда Эиси и Бай Ху уже получили поздравления от мастера. Он замедлился еще больше и поковылял к ближайшей бамбуковой скамейке. Упал на нее, восстанавливая сбитое дыхание и изобразил на лице искреннюю радость за успехи быстрых на ногу побратимов. Силы кончились: и свои, и заемные — юноша едва осилил поднять к лицу утешительный кувшин, принесенный Унаги.

Усянь благодарно кивнул и жадно припал к глиняному сосуду. Он ополовинил кувшин длинными глотками и вернул хозяину. Потом прислушался к разговорам и понял, что Кин еще не вернулся. Значит, это его, а не Усяня мастер выставит за ворота? Да уж, ну и история; рискнуть, проиграть и все равно остаться в игре — будет о чем поведать младшим на старости лет.

Кин появился когда день уже перевалил через половину. Изнуренный, опираясь на палку, как старик, он выглядел еще хуже чем сам Усянь. Видно, ему тоже пришлось рисковать и тоже не повезло. Коварная гора взяла свою дань. Усянь решил впредь тропу назвать "склон тщетных надежд".

Эиси был большим, и когда вся его масса тела покатилась с горы на большой скорости, в ушах засвистел ветер, а грудь вновь вспыхнула ледяным пламенем. Парень поднимался и сбегал с этой горы каждый божий день последний месяц, но в особенности хорошо помнил, когда взобрался на эту гору впервые. Тогда он был уставшим, обезвоженным, его ноги орошали землю кровью от шишек и иголок, что впивались в ступни.

Все изменилось. Его дыхание стало ровным, его ступни, обёрнутые в сандалии обратили острые края шишек вспять, и теперь это они пронзали землю, будучи смазанными соком из хвойных иголок.

Мелкие ветки можно было игнорировать благодаря броне на коленях и голенях, пастуший посох предотвращал возможные падения, врезаясь в каменистую почву, сандалии давали достаточно сцепления, направить Эиси прямиком в дверь дома, который он построил.

Победил.

Мастер Сатоши смеется, Унаги подаёт воду, грудь грохочет где-то внизу, под горлом, кровь стучит в висках. Взгляд увенчанный вороными крыльями-бровями разрезает внутренности дома и поворачивается к входу. Цикадовая песня пронзает шум реки. Девичья фигура выглядывает с горы. Три кувшина воды на пороге дома.

Эиси погладил цветы на цубе катаны, развернулся, молча поклонился мастеру, и без пощады к собственным иссохшим губам и к груди что резала болью, поднялся, подхватил один кувшин воды и побрёл на поиски Кина.

Когда парень впервые взбирался по этому склону, в его груди теплилось волнение. Он не знал, стоит ли доверится своим новым спутникам. Все они ему казались достойными людьми, достойными самураями. Теперь волнение выветрилось, а в груди осталась только горечь.

Один из них подсунул улей пчёл, чтобы ранить других. Эиси понимал, кто это был. Парень был готов разобраться с ним на вершине горы, предложить уйти, чтобы мастерству меча учились только достойные. Эиси остановило молчание. Молчание других учеников, равнодушие к тому, что было сделано. Сатоши видел как Кин врезался в кусты, как его зажалили пчёлы, подброшенные другим учеником, с которым Кин вместе строил дом, делил чай и котелок в котором варился обеденный рис. Сатоши сказал, что Кин ему не нужен, что Кин не может даже «просто» сбегать к горе.
Получается, мастер ставит главным результат, какими бы гадкими и бесчестными не были пути к этому результату. Получается, мастера нету смысла призывать к правосудию. Да и никто больше из учеников не поднял своего голоса касательно случившегося. Получается, каждый сам за себя и против других.

Наконец, Кин нашёлся. Выбрел из чащи, израненный даже больше, чем было раньше. Эиси подошёл к самураю и предложил ему кувшин воды. Заметил хромоту сокомандника и тогда снял свою шляпу, которую старательно изготовлял и красил последнюю неделю. Снял пеньковые бинты, которыми прикрепил к коленям защиту.

- Давай перевяжем тебе ногу. Шляпа сделана из плотной сушёной соломы, которая хорошо склеена. Если ты там что-то себе сломал, нужно чтобы нога срослась правильно.

Парень уже был готов сломать свою шляпу, чтобы превратить её в импровизированную шину для ноги, если только Кин был не против. Он посмотрел на герб из пурпурных мальв, что виднелся на верхушке головного убора.

- Шляпу красила Сэки. Думаю, она не расстроится, если используем её таким образом.

Почти победил. Так близко. И упал. Бай Ху уже был готов смириться с поражением, когда мастер назвал его победителем. Пришёл первым. Финальный прыжок того стоил.

Сил не оставалось даже на то чтобы встать. Он просто подполз к стене дома и принял кувшин воды, продолжая сидеть оперевшись к краю. Впервые его одежда выглядела смятой, но поправить иллюзию он не мог. Держится и ладно.
— Мастер, могу я задать вопрос? — Тот самый, который мучал Бай Ху много дней, но который не хватало решимости задать. — Мы построили дом, бегали к горе. В этом всём был какой-то смысл или это лишь сделано, чтобы отсеять недостойных?

— Унаги нужен был дом, — Сатоши в хорошем настроении был не против отвечать, — А мне нужно было вас испытать. А еще, в основе любых тренировок должна лежать выносливость. Нет смысла отрабатывать удары, если ты устаешь после десятка взмахов мечом.

— Хех. Не уверен, не думаю. Если бы сломал, вообще бы ступить не мог.
Котец с сомнением посмотрел на вытянутую побитую ногу и цокнул языком.
— Так-то просто я сегодня ей постоянно в неприятности влипал, вот и распухла. Пчелы, камни, снова камни. Короче, долгая история. Ценю твою жертвенность, Ватанабэ, но думаю пускать в расход шляпу лишнее. Я ломал руки-ноги, так что даже если что-то треснуло, срастётся.
Кин демонстративно сделал пару шагов закинув палку на плечо, поморщился, пошипел, но в целом справился.
— Чем всё кончилось, кто победил?

Эиси отступил немного смутившись. Наверное, со стороны выглядело, будто он пришёл поглумиться или что-то вроде того.

- Я и Ху Лин пришли одновременно, - произнёс парень, смущенный своей победой. - Мастер Сатоши обучит обоих нас секретному приёму.

Увидев что Кин испытывает боль, но пытается держаться, Эиси оценил это по достоинству и еще сказал:

- Честно говоря, до я до сих пор не верю в свою победу. Признаться, я был напуган, когда сэнсэй сказал, что не каждый из тех, кто строил дом, получит обучение. После стольких лет, проведенных без надежды, казалось, наконец, я нашёл место, где моя мечта о мести сможет обрести смысл. Возможно, именно потому что я так боялся это место потерять, я готовился изо всех сил, - с этими словами Ватанабэ хмыкнул и опустил взгляд. - В последние дни, я ведь даже на чаепитие не являлся, бегал как угорелый вверх и вниз по горе. Однажды даже среди ночи проснулся и побежал - где-то уже на спуске понял, что это был не сон. Наверное, так перестарался, что в итоге победил.

Эиси поднял взгляд и в нем больше не было никакого веселья. Как ни странно, в нём была боль. Возможно, месть за свой род всё же не была единственным, к чему он стремился в жизни. И хотя Кин был своеобразным самураем, едва ли похожим на тех, о которых были написаны истории древности, которые Эиси читал в детстве. Он не заслуживал той подлости, которая была совершена по отношению к нему. В глазах Эиси, в его сжатых губах и едва нахмуренных бровях было видно, что он хотел что-то сказать, по крайней мере, что он был готов поговорить о совершенной несправедливости и возможно даже предпринять какие-то действия.

Но все же, парень ничего не сказал. Это было дело Кина, а победитель-Ватанабэ, своими чувствами все скорее только портил. Спустя мгновение, парень лишь выдавил из себя:

- Ты хороший человек, Кин. Прости, если я тебя смущаю. Я пойду.

После чего позволив собеседнику ответить, сглотнув желчь от утраты товарища куда-то в недра своей медвежьей груди, Эиси как бы невзначай спросил напоследок:

- Что планируешь теперь делать?

— Одновременно? Сильны.

Кин поморщился, но не стал опускать палку обратно, продолжив идти прихрамывая, но как есть.

— Ты слишком много заморачиваешься Ватанабэ-сан, на пустом месте. Кто-то побеждает, кто-то нет. Поражений у меня больше, чем побед, но я всё ещё живой. Никто под небом не владеет искусством побеждать всегда и везде. Даже самые великие герои, объединители земель и покорители вершин. Всем приходилось зализывать раны и оправляться от тяжелых ударов. Я не великий герой, поэтому делаю это почаще. Но мой грех это точно не уныние.

Котецу хмыкнул, слушая Эиси и разглядывая товарища, который, кажется, был расстроен его поражению куда сильнее, чем сам Кин. Удивительное дело! Мечник поклонился, сложив руки перед собой.

— Никакого смущения, благодарю, дружище. Я собираюсь как следует отпраздновать. Возможно - напиться. Вещей у меня немного, собрать будет несложно, — Кин положил руку на плечо собеседнику, похлопав по нему и щелкнул пальцами, указал на лоб Эиси. — Тебе тоже рекомендую напиться. Слишком много мыслей в голове иногда больше вредит, чем приносит пользу. А что потом... пока не решил. Думаю, задержусь здесь, Тут есть один сломанный и заброшенный подъемник в дурацкую гору, будь она неладна. Я никогда раньше не чинил подъемники, но думаю, что этот - заслуживает моих усилий.

— Справедливо, — ответил Бай Ху. — Хоть мне всегда казалось, что большая часть боёв заканчивается после одного–двух ударов.

Он всё ещё не вставал, а лишь с любопытством наблюдал за Кином, повернув голову на бок. Скоро Кин дойдёт до здания. Интересно, что будет делать мастер. Да, Кин пришёл последним. Но ведь пришёл, несмотря на травмы и неудачи. Это что-то говорит о его выносливости и решимости.

Сатоши с хитрым прищуром посмотрел на Бай Ху.

— Вот скажи честно, парень, ты когда решил у меня учиться, что обо мне слышал? Наверняка, ту историю с веслом. Там все не правда, конечно. Врагов была не сотня. а где-то между двумя и тремя сотнями, я точно не знаю. И убил я только человек тридцать. Остальные разбежались. Но я тебе клянусь, трех ударов даже мне не хватило бы.

Затем он встал, потянулся, крякнув и пошел со двора. Остановился перед Кином, которого поддерживал Эиси.

— Ты разочаровал меня Котецу. Я не учу тех, кто не может одержать победу, — но, хорошее настроение все же взяло вверх, он усмехнулся, — Но ты жив. Все еще может измениться в будущем. Докажешь что достоин, тогда и приходи.

Утро закончилось, настал праздничный день. Вся деревня жужжала как тот улей, в который Кин влетел в роще – непривычно людная, непривычно оживленная. Кто побогаче украшали дома цветами, разноцветными гирляндами, фонариками, пока не зажженными. Кто победнее помогали ставить столы на центральной площади, стаскивали дрова и хворост для костров. Кое-где уже запекали пироги, и нарезали праздничные овощи. Внуки и зятья О-Тоэ выкатывали большущую бочку. Все вокруг гомонило, шумело.

К обеду началось праздничное угощение. В другом месте – в городе, например, или в селе у оживленной дороги – это была бы ярмарка, где можно купить что угодно и потратить кучу денег. Но тут даже полная по осени деревня все равно была маленькой. Все знают друг друга, если не лично, то через одного человека – все угощения были бесплатными и общими. Бери, радуйся, угощай соседей.

Ученикам мастера Сатоши, может быть, нечего было предложить на угощение, но за прошедшие месяцы они тоже стали тут своими – они помогали обновить храм, таскали на гору припасы, в конце-концов, как волшебники из сказок, построили нищему Унаги самый прекрасный дом в деревне! У каждого стола им были рады. И никто тут не делал различия между победителями и Кином – то дела мастера Сатоши, кого он учит а кого нет, не обыкновенных крестьян.

После обеда, затянувшегося на пару часов, священник собрал желающих подняться на гору, помолиться Будде и Каннон. Конечно, храм был построен так, чтобы быть прекраснее всего на рассвете, но милосердный Будда не настолько жесток, чтобы требовать от своего пожилого служителя вставать до света, и тащится в гору на голодный желудок да не выпившим.

Путь, который ученики меча привыкли пробегать минут за десять, у местных занял не меньше часа. Плюс время на молитвы. Процессия вернулась уже к вечеру, когда солнце давно спряталось за горы. В деревне стали зажигать фонарики, запалили костры. Усталые, сытые и довольные люди разбредались по домам, а неженатая молодежь наоборот – ближе к центру, чтобы плясать и радоваться.

Тогда-то во внезапной тишине и раздался испуганный крик. Сэки.

Деревня невелика, всю ее пробежать дело меньше чем минутное. Прохромать, тем кто пострадал в забеге чуть медленнее, но тоже не долго. Вскоре все собрались у моста через речку.

На мосту горели бумажные фонарики, у дома рыбака висела радостная бумажная гирлянда, плясали отблески костра, разожженного выше по улице. На земле, у самого моста лежал разрубленный от плеча до пояса старик Унаги. Над ним тяжело дыша, стоял бледный Нобутака Кенсин, в руках окровавленный, карикатурно большой на фоне своего нового владельца, меч Сатоши. За плечом Кенсина, словно зловещая тень – Хосокава, чуть в стороне двое слуг с копьями. На берегу собиралась толпа.

— Что?! Старикан мешал мне по мосту пройти... Пьян голозадая, — Кенсин, разрывался между ужасом от того, что он только что сделал и злостью, — Я тут хозяин! Имею право меч опробовать. Хороший меч, кстати, Сатоши-сан.

Над толпой, в какой-то зловещей тени, высился мастер Сатоши.

— Я рад, что подарок понравился тебе, господин, — кивнул он. И больше ничего не стал говорить.

День завершения строительства совпал с днем состязания бегунов, да еще и праздник. Подходящий день, чтобы надраться. Набутака так и сделал. И Унаги тоже. Лежит теперь, окровавленный, у моста и портит всем вечер.

Усянь перебрал пива и все никак не мог собраться с мыслями. Случайно ли произошедшее цудзигири? На первый взгляд — да. Перебравший самурай в дурном настроении наткнулся на бывшего чиновника, который недостаточно проворно уступил дорогу. Дал повод выпустить злобу.

Но случайности неслучайны. Так говаривал мастер Угвей — и всегда оказывался прав.

Было второе объяснение, которое все расставляет по местам — юноша чувствовал это, но никак не мог сообразить до конца. Что если мастер Сатоши специально все подстроил? Что, если новые ученики, строительство дома, подаренный меч — это все части какого-то сложного плана?

Зима близко, в хлеву ночевать становится холодно. Куда шифу поселит учеников? Может, в освободившийся "дом горного тумана"? Как удобно.

И зачем мастер Сатоши отдал столь прославленный меч Набутаке-сану? Не для того ли, чтобы натолкнуть на мысли о цудзигири? Может это вообще проверка для Эиси? Достаточно ли благороден этот самурай, чтобы из всех путей выбрать ведущий к смерти?

Усянь уж точно не ищет гибели. Юноша остался в стороне, пытаясь сообразить, что еще задумал коварный шифу, коварный как кумихо.

Кин отдался празднику. Атмосфера, еда, алкоголь, они великой рекой уносят обиды и проблемы. Тем более, что половину жителей деревни, а может и больше, он уже знал поимённо. И пусть кто готовит лучше и вкуснее давно понятно, в праздник всегда интереснее, кто выше головы прыгнет.

Так что неудивительно, что Кин изрядно набрался, даже несмотря на то, что закусывал. Но это была приятная тяжесть в желудке и замечательная лёгкость в голове. Он даже в итоге согласился поднять ещё разок в гору и обратно. Не заради молитв, конечно, но почему бы и не проветриться и не утрясти в желудке еды, чтобы потом больше влезло.

Кто же знал, что всё обернётся трагедией? Кин оказался у моста, где оторопело наблюдал картину, которую очень легко было бы представить в голове. Но представить и знать - не одно и то же. Котецу понимал, что видит, но не знает. И что молодой Нобутака сам в ужасе, на острие клинка стоит. Толкни его в ту или иную сторону, упадёт, пропадёт. Душа человека такая странная штука...
Кин моргнул и подумал, что это сейчас не его мысли. А его старик в голове так выразился, словно живой и рядом стоит. Сейчас Котецу мог понять, что дед уважал мастера Сатоши безмерно, но духовные пути у них были разные. Как бабуля О-Тоэ и сказала, дело пахнет кровью. И не только кровью Унаги.

Втянув ноздрями воздух, Котецу оказался за плечом Сэки и потянул девушку назад, уводя за себя и тихо выливая из фляги остатки водки. После чего сам подал голос, пьяный, задорный, размахивая баклашкой и сделав вид, что опустошил её.

— Господин Нобутака, у вас тень беса! Не демона, нет-нет. Беса, на больше господин Хосокава не тянет.

Кровь так кровь. Молодой наследник тоже дурак, не хуже Кина, но зачастую виновен не меч, а державшая его рука. Нобутаку держит наставник. Их... возможно их держит мастер Сатоши. А может и нет. Но старик Унаги может и не был когда-то хорошим человеком, но он кормил его и относился куда лучше, чем большинство других встречных-поперечных. Общаться с дедом тоже приятно было. Хороший человек бы попросил у господина права забрать останки и похоронить, как положено. Котецу же был пьяным человеком с мечом. За его спиной было аж пять человек, которым можно что-то доказать. Пять!

— Разве вы мечтали быть мясником, господин Нобутака? Разве вы ощущаете вкус победы? Радоваться зарубленному крестьянину удел будущего господина? А может это не ваша радость, а радость калеки, с изломанным телом и душой? Господин Бес, я сейчас про вас говорю!

Кин потряс пустой баклашкой и разочарованно цокнул языком. Повернулся, передать баклашку Сэки и заодно подмигнул ей. В голове всё ещё было легко и даже перевязанная нога болела меньше, хотя он изрядно её нагрузил за этот вечер. Но кто же знал.

— Господин Хосокава, небо меня не любит. Но уж на что оно не любит вас, если сегодня послало меня, одноногого, в котором водки больше, чем крови, поперёк вас, однорукого. Молодой господин Нобутака, как я уже сказал - у вас тень беса. С такой можно научиться делать один удар, но за всю жизнь не испытаете любви и уважения даже своего собственного.

Эиси любил праздники. Он вырос в изгнании и в горе, а окреп в аскетизме буддистского монастыря - там редко было место для смеха и торжества. Когда парень узнал, что за каждый столом ему рады, он даже растерялся и несколько растеряно откусывал пироги небольшими ломтиками. Он столько наработался и так мало за это время ел, что и забыл, что его тело просит пищи, мяса, вкуса. Но увидев, что деревнские не сердяться на него за тот раз, когда он хитростью выманил у них цветочный краситель, и даже наоборот жалуют его за починку храма, парень немного набрался храбрости и не отказался от сакэ, которым его угостили.

Он также был рад тому, что к застолью присоединился Кин. Наставления этого самурая о том, что проигрышь - это тоже часть жизни была для Эиси трогательным откровением и он принял это близко к сердцу, в прочем как и многое в своём молодом возрасте. Радостно было, что Кин никуда не исчез. Ватанабэ был готов последовать совету приятеля и хорошенько напиться - он уже брёл в корчму, которая по заявлениям местных рыбаков, обладала «куда более серьезными средствами для попойки» и поддавать сомнению честное рыбацкое слово было Эиси не кстати.

Но тут раздался крик Сэки. Если бы парень был окончательно откровенным сам с собой, он бы признал, что в попойке и пирогах, ему не хватало взгляда той, чей вид благословил его лицо улыбкой в первый раз, как он взобрался к храму Каннон. Но когда он услышал её пронзительный крик, у него сердце ушло в пятки. По ощущениям мгновенно оказавшись на мосту, парень увидел картину преступления. И в преступлении замешан был не только пацан со своей новой игрушкой. Мастер Сатоши, что еще недавно разговаривал с Унаги на берегу реки, об общем прошлом, которое их соединяло одобрил то что было сделано. Хосокава и двое слуг Нобутаки, хоть и были старше пацана, ничего ему не сказали. Сплошное бесчестие и моральный упадок, отсутствие нравоучения со стороны старших и закономерное отсутствие нравственности со стороны младших.

Конечно, Эиси прекрасно понимал в чем дело. Вопрос был не в том, что некому нечего было сказать, вопрос был в обычной политике. Ватанабэ был со столицы, где каждый воробей умел плести интриги и в случае надобности держать язык за зубами. Очевидно было с самого начала, что мастер Сатоши строил дом не для господина Унаги, уж едва бы старику со своими ломкими костями понравилось бы драять просторную комнату, которая была построена для того, чтобы молодым в ней бегать и кувыркаться. Видно было что и мастер Сатоши, во всем своем величии, едва ли желал конфликта с местными властями, дарил им подарки и охотно закрывал глаза на всякие изьяны.

Эиси и сам понимал, что ему стоило было молча убежать взглядом от расправы, в надежде не увидеть в лужи крови своего пристыженного лица и задуматься о сакэ в таверне или хотя бы о месте и чести своего рода: уж если мастер Сатоши ничего не возразил Кесину, дабы остаться под крылом и защитой у великого мечника, точно не стоило выдавать всяких фокусов.

Но смирение не было уделом Ватанабэ. Его род не поддался на предложение несмертного Сёгуна и сгинул от рук подковёрных интриг, его мать обрекла Эиси на страдание, не признав в предателе собственного мужа нового правителя. Мальвы на родовом гербе горели в солнце так ярко, ведь были наполнены благородной кровью и кричали болью, а последний их цветок норовил этой лунной ночью кануть в тёмной речной воде. Пожалуй, Эиси посчитал бы это прискорбным, если не разговор с Кином этим днём.

"Никто не владеет искусством побеждать всегда и везде" - сказал ему Котэцу. А потом Кин первым вышел, решив не молчать в сложившейся ситуации. Это именно то, на что надеялся Эиси когда он понял, что он не один, какие-либо тени сомнений и угроза проигрыша совершенно растворились.

Парень вышел из толпы вперёд и примкнул к Кину со стороны больной ноги его приятеля. Тем не менее, это действие было весьма осмысленным: Он расположил себя так, чтобы никто из виновников уже не смог уйти с моста и по мере возможности постарался притеснить Нобутаку и его приспешников ближе к реке или глухому углу.

- Тень Беса или не тень, за свои действия нужно отвечать. Новые мечи нужно пробовать на татами и достойных противниках. Убивать невиновных - это не удел благородного мужа. Как и пьянство! Это позор! - под оханье и аханье людей вокруг парень прорычал свое обвинение и положил руку на свой меч. Не хватило лишь четверти мизинца, чтобы оружие обнажилось. Свет луны коснулся мальв на цубе и оружие замерцало пурпуром в свете луны.

Эиси намеренно использовал сценичность происходящего и общий шок - он допускал, что наверное сейчас на него в слезах и ужасе смотрит Сэки, что другие люди реагируют всяческими способами, присущими обычным испуганным людям. Однако сам Ватанабэ сделал длинный выдох по заветам мастеров прошлого и позволил холодному потоку стратегических мыслей хлынуть в ночь, что уже пахла кровью и сталью. Будто змея, Эиси в следующем бесконечном мгновении анализировал движения силуэтов во тьме: движения плечей и запястий, кончиков мечей и копей, движения зрачков и уголков губ. Ему нужно было понять подлинную натуру его возможных противников: когда он спустя долю удара сердца произнесёт следующие слова, а руки его возможных оппонентов лягут на рукояти клинков, кто будет бить, а кто будет бежать? Кто застынет с покосившимися коленями, а кто сохранит холод ночи?

- Я Ватанабэ Эиси, сын Ватанабэ Харунобу, потомка божественного Сусаноо, преподнесу тебе урок, раз твой наставник не может сам с этим справиться. Поклянись кровью никогда больше не убивать невиновных и не обнажать стали без хорошей причины! Или я сам смою твой позор твоей кровью!

Эиси замер, напоминая статую привратника у храма Каннон, по его взгляду и внешнему виду было понятно, что его намерения были серьезными. Как любой настоящий воин, он был готов умереть любой момент и не боялся ни большого колличества врагов, ни мастерства Хосокавы.

Бай Ху с опаской относился к незнакомой еде, которую ему предлагали просто так. В лесу за еду надо было драться. Здесь за еду надо было строить и бегать. Так что, было что-то подозрительное и неправильное в бесплатной еде. Он даже раз отпрыгнул и пригнулся от предложения, чем насмешил местную детвору. Но постепенно Бай Ху всё-таки попробовал то, что до него ели местные.

Однако, не успел парень наесться, как раздался крик. С лепёшкой в зубах, Бай Ху бросился к мосту и увидел обоих учеников мастера Сатоши с мечами наготове. Пришлось быстро запихать еду в рот и тоже выйти вперёд, также взявшись за рукоять оружия.
— То фто они фафали. Та, — попытался проговорить и дожевать одновременно.

Кенсин чуть попятился от такого напора. Громадный меч мастера Сатоши, который он не мог долго держать навесу, царапнул доски моста. А вот Хосокава отступать не стал. Он покраснел и схватился за меч, едва Кин стал ругать его, и уже готов был резко ответить, возможно даже вызовом. Но рядом с Кином встал Эиси, а с ними и Бай Ху.

— Вот значит как, Сатоши! — Крикнул Хосокава, демонстративно глядя поверх голов мечников, — Дождался момента и спустил своих дворняг на господина Нобутаку? Так ты отвечаешь на гостеприимство старому другу? Тебя с твоими псами тут приняли, разрешили поселиться, шастать вокруг при оружии.

Крестьяне вокруг подались назад. Не то чтобы каждый первый в толпе был мастером меча, но когда речь о твоей жизни, то даже в сумерках человек ни разу не державший меч в руках как-то интуитивно может догадаться, что стоит слишком близко. Отхлынувшая толпа оставила мастера Сатоши одного посреди дороги.

— Ватанабе, твои слова справедливы и делают тебе честь, но мы и правда гости тут. Отступись, — и добавил уже громче для всех, — Своим ученикам я запрещаю причинять вред господину Нобутаке.

— Так-то! Слышали! — Выкрикнул Хосокава. Потом, не отрывая глаз от мечников перед собой, бросил слугам, — Уведите молодого господина в поместье.

— Не пойду... — запротестовал Нобутака Кенсин, — Он... я...

Парню, похоже, было стыдно. Он морально был готов к оскорблениям, возможно даже нападению, но не к тому, что ему укажут на очевидное – он, без причины, убил беззащитного старика.