和: Пресеки свою двойственность | ходы игроков | ⛩️ Откровение: Каору

Если говорить начистоту, то ты, конечно, представлял себе свой внутренний мир более… богатым красками, что ли? Что-нибудь вроде бесконечной галереи роскошных полотен, тянущихся во все стороны, сколько только хватит глаз, ну или как минимум роскошным видом на закат, окрашивающий в сотни оттенков от алого до насыщенного синего небо над тонущим в морских волнах светилом. Но вместо этого тебя встретила бамбуковая роща, каждый побег в которой, если присмотреться, был скорее обретшим объём, как это порой случалось с выходящими из-под твоего пера пучеглазыми карпами, чернильным рисунком. А в центре очерченной ими полянки и вовсе эти чернила стекались в целое небольшое озеро, на поверхности которого самозабвенно танцевала длинноногая девушка, одетая лишь в красные ленты.



Впрочем, девушка ли? Ведь забыть о том, зачем ты месяц за месяцем упражнялся с оружием и постигал медитацию, было бы довольно странно. А значит, и личность этой прекрасной незнакомки довольно-таки напрашивалась. В конце концов, внутренний мир — это вообще такое место, где сложно повстречать каких-то посторонних людей. Однако незнакомка оставалась незнакомкой хотя бы потому, что имени ты её не знаешь. Более того, именно за ним-то ты сюда и пришёл.

Осталось только придумать, как получить его у той, кто танцует на поверхности водной глади. И дело даже не в том, что густые чёрные чернила под неверной ногой способны обратиться бездонной бездной не пропускающего и капли света болота отчаяния и творческого кризиса. Ведь ты и сам из тех, кто умеет скользить по глади воды, касаясь её легче пера. Но в том, что выписывающая сложные фигуры движениями длинных ног и словно бы дирижирующая одной ей слышимой музыке кисточкой, дух копья словно бы и не замечает того, как во все стороны разлетаются брызги чернил.

Брызги чернил, пробивающие бамбуковые побеги, которым не повезло оказаться на их пути, насквозь словно винтовочная пуля, или срезающие их не хуже, чем взмах отточенного клинка. И что-то внутри подсказывает тебе, что дело тут совсем не в хрупкости «нарисованных» растений.

— Прекрасная танцовщица, ужель обиду нанесла тебе какую сия бамбуковая роща?

Окликнул Каору незнакомку, с коей познакомиться ему велел и долг, и желание продвинуться дальше и завершить очередной урок. Не то что бы он серьезно верил, что она так ему и ответит, а не продолжит свой прекрасный танец. Будь он действительно неудержимым творческим порывом, заставляющим позабыть обо всём, что её в этот момент окружало, или она просто сейчас делала вид, что его не замечает. Разве это повод затаиться, словно хищнику, и наблюдать за прекрасными движениями её исподтишка, не проронив ни слова?



А разве нет?



Коварно таиться - не единственный способ обойтись и без слов.

Никаких других ассоциаций, в таких-то декорациях, у него не возникало. И вообще немножко казалось, будто она себя в его, вообще-то, внутреннем мире, чувствовала уютнее, чем он сам. А может быть только казалось. Впрочем, много ли он мог сейчас сделать, что бы серьезно изменить место, в которое погрузился? Разве что попробовать отыскать где-то кисточку, что бы кроме бесконечной бамбуковой рощи нарисовать что-то ещё. Ведь та, что сейчас в руках была у прекрасной гостьи, точно же не была единственным экземпляром на весь его внутренний мир?

Ведь с кисточкой, пожалуй, летящие во все стороны брызги чернил будут не так страшны. Мягким ворсом творческого инструмента их можно и в полёте поймать, и отразить куда-то в сторону. Так что если бы у Каору сейчас и получилось как-то одной только силой воли на что-то в своём внутреннем мире повлиять, он бы, пожалуй, добавил в него ещё одну кисточку для себя самого. Хотя, конечно, надеяться на это кому-то, кто только что научился вовнутрь себя погружаться, не приходилось.

Вне зависимости от того, явится ему ещё одна кисточка или нет, художник хотел ещё быстро взглянуть на срубленный бритвенно острым полётом брызг бамбук и углядеть, не спешит ли тот развоплотиться чернилами, коими был воплощен, сохраняет ли тот свою форму и прочность. Раз уж гостья его внутреннего мира столь любезно срезала парочку побегов для него.

— Разве ты видишь здесь рощу? — вопреки его ожиданиям, ответила прекрасная незнакомка красивым мелодичным голосом, окинув его скользящим взглядом во время очередного пируэта. — Присмотрись.

Не то чтобы Каору не собирался сделать это и без её совета. Ну а уж после такового и вовсе глупо было бы не обратить внимание на то, что то, что казалось ему какими-то слегка неестественными, словно бы нарисованными кистью бамбуковыми побегами, в ближайшем приближении вообще состояло из… слов. Вертикальные цепочки написанных тёмно-зелёными чернилами иероглифов, на которые и разлетались сломанные стебли вместо ожидаемых капель чернил или деревянной щепки, сплетались в сегменты бамбука, каждый из которых был этаким листком свитка, на котором были записаны какие-то стихи, цитаты из книг, что он когда-то читал, и просто пространные размышления, в которых нетрудно было узнать своё авторство.



Не беспокойся, это лишь проекция твоей памяти, не источник.

В руке тем временем без труда воплотилась кисть. Крупная красивая кисточка, оканчивающаяся к тому же с другой стороны лезвием копья. Конечно, кто бы сомневался в том, что в своём собственном внутреннем мире опытный художник с развитым воображением может воплотить какие угодно кисточки в любом их количестве. Но где найти лучший инструмент, чем тот, с которым ты во всех смыслах пытался стать одним целым? И то, что его воплощение сейчас стоит прямо напротив тебя, похоже, никак не мешает держать его в ладонях. Скорее даже наоборот?

Каору с благодарностью в глазах вежливо поклонился и больше пока не проронил ни слова. Что-то внутри уже подсказало ему, что действительно можно было сейчас обойтись и без них. Ведь, возможно, чудесная незнакомка уже разговаривала с ним, а может, и со всем его внутренним миром, погрузившись в свой чудесный танец. Но будущему экзорцисту не ведома была ни музыка, в такт которой изящно двигался дух его оружия, ни суть её пируэтов, ни даже чувства, которые она в него вкладывала. И все эти вещи понимать научиться, он был уверен, было ничуть не менее важно, чем выяснить её имя. Так что заглушать неведомые "слова" её движений звуками голосов, сколь бы не были они прекрасны и понятны, пока не стоило.

Конечно, наблюдать за незнакомкой с края запруды, надеясь постичь задумку её великолепных пируэтов, казалось самым безопасным и разумным решением. А всё же в руках его был его уже почти привычный инструмент, и в том, что пары капель чернил ему можно не бояться, Каору был почти уверен. Стоило только скользнуть на поверхность чернильного озера, держась на ней и не погружаясь глубже, взявшись крепко за желанную кисточку. Точным взмахом её отразить пару чернильных капель должно быть не трудно. Особенно если не пытаться в ответ взбаламутить поверхность воды и целиком сосредоточиться на отведении летящих в него чёрных брызг в сторону.

И всё это — скользя широкими кругами вокруг незнакомки, с каждым разом становясь всё ближе. Ведь бежать к ней оголтело напрямик, размахивая перед собой кисточкой куда как менее безопасно, да и времени на то, что бы изучить диковинный танец окажется совсем мало. А ведь Каору задумал не только понять чувства, сокрытые за пируэтами одетой в красное девы, но и изящно появиться в её танце, даже если не был он рассчитан на вторую партию — разве не смог бы он, при достаточном рвении и фантазии, всё равно её для себя придумать? И опять же, взойдя на сцену и уже появившись в представлении отыскать вдохновение и место для своей роли в танце станет куда проще, чем вечно искать подходящий момент для своего вступления с берега.

Если бы поединки не позволяли понять друг друга так, как это никогда не смогут сделать слова, навряд ли их стали бы называть «беседой», не так ли? Но, конечно, просто подойти к девушке, переступая ногами по глянцевой глади чернильного озера и отклоняя изящными взмахами лезвия чернильные капли, разлетающиеся от её танца, настоящей беседой не было. Что-то настолько простое было не более чем лёгкой разминкой. Реверансом, говорящим о том, что он вообще достаточно квалифицирован, чтобы вступить в беседу. И на счастье, у юного Хаянака было достаточно хорошее для этого образование.

Настоящий танец же начался чуть позже — после того, как танцующая девушка наконец начала смотреть на него, а не везде и никуда. А кисточка в её руках увеличилась в несколько раз, начав больше походить на короткое копьецо. Всё ещё не имеющее никаких признаков металлического жала, но нам ли с вами не знать, насколько это мало значит в руках кого-то, кто ступает по пути мягкого пера? И не прошло и десятка секунд, как грудь Каору наискосок перечеркнула неглубокая, но длинная и заставляющая его одеяния налиться толикой багровой краски царапина.

И это было… странно? Потому что он был совершенно уверен, что уклонился от этого удара. Ещё один выпад кисточкой, казавшийся на первый взгляд промахом, — и острая боль в неглубоко порезанной руке. Это точно не было ни воздушным лезвием, ни срывающимися с кисточки чернилами. Не настолько же он глуп, чтобы, уклоняясь, не следить за вектором удара на случай, если кто-то, как это часто бывает, умеет продлить оный за пределы лезвия. Более того, ранения он получал словно бы с небольшой задержкой.

Ещё один взмах кисточки, явно летящий мимо, словно бы девушка не очень-то и старалась по нему вообще попасть, и… взвывшая наконец интуиция начала приносить пользу, и он, возможно, недостаточно плавно для танца, но успел отскочить в сторону за мгновение до того, как кончик кисточки распорол… его отражение на гладком блестящем чёрном зеркале у него под ногами. Или, если судить по дырке в рукаве, которой не было мгновение назад, — практически успел.

Каору закусил губу и схватился за рану на груди ненадолго, едва лишь понял причину её появления. Пушистый кончик кисточки уже норовил было опуститься под натянутую поверхность чернильного озера, что бы остановиться в последний момент, у самой глади тёмной воды. Разрушить собственное отражение, поднять рябь, попробовать не дать незнакомке пользоваться своей техникой — было соблазнительно.



Братишка, ты это сейчас вообще серьезно? Незнакомке? Ее техникой?

И всё же в последний момент Каору посчитал, что это станет ошибкой. Ведь на натянутой водной глади стоять гораздо легче, чем на волнующейся ряби озера. Станет он сейчас суетиться, терять покой, думать над тем, как избежать этих неприятных ран — и тут же подпилит сук, на котором стоит. Стоит ему разрушить покой воды — и удержаться над ней станет стоить ему куда больших усилий.

Двумя руками перехватил он свою кисточку. Красавица порадовала его своим неземным танцем, но если копейщик все ещё хотел заполучить своё место в нём — теперь стоило повести этот танец одетому в пёструю одежду, подёрнутую линией багрянца кавалеру. Шаг, другой, третий вновь по дуге, теперь уже не с целью изучить очередной её выпад, но вновь пригласить танцовщицу расчертить его отражение линией кисточки. А затем — увернуться. Но не в сторону, не в бок и не назад от прекрасной незнакомки — ведь в самом деле то было бы донельзя невежливо и трусливо, а прямо на неё, попытавшись преодолеть расстояние, разделяющее их, в один прыжок. А вместе с тем сопутствовать прыжку своему вертикальным режущим воздух взмахом кисточки снизу-вверх, что бы помешать незнакомке просто продолжить атаковать его отражение, тем более что оно так скоро к ней приблизится.

Конечно, у танцовщицы сейчас было преимущество в дальности, вот только стоит ей оказаться уже на расстоянии удара Каору, что, к слову, для копейщика совсем немалая величина, как попытаться вновь атаковать отражение художника духу оружия тут же наверняка станет невыгодно — пусть точно и не ясно было, сдерживалась она сейчас или удар, перенесённый на него с отражения был ограничен по своей силе, но в любом случае едва ли этот приём стоил того, что бы рискнуть остаться беззащитной, кланяясь ударом к глади воды, когда над ней нависает копейщик, готовый резануть кистью или уколоть остриём. Конечно, рассчитывать на то, что вблизи она фехтует хоть сколько-то хуже не приходилось — но ведь и он сам не зря так долго все эти месяцы тренировался с ставшим почти уже родным духовным клинком.

Ворваться на ближнюю дистанцию к противнику, чьё оружие явно короче твоего, хотя бы за счёт невозможности наносить им жалящие атаки остриём, — это обычно не совсем та задача, которая возникает перед владельцем копья. Тем ироничнее был тот факт, что это в общем-то довольно неплохо сработало. Сломать темп танцовщицы, подловить на очередной попытке мазнуть по чернильной глади кончиком кисточки и вбить ей в грудь остриё копья… победа!

Или, возможно, не совсем. Ведь в следующее мгновение фигура девушки, словно пробитый чернильный карп, растеклась безобидными потоками чёрной краски, впитываясь в чёрное зеркало под ногами. А «тренировавшийся с духовным клинком так, что он стал почти родным» владелец оного вместо «вежливо намекающих» подсказок-царапин отхватил сразу несколько уже более глубоких порезов там-сям.

Потому что хотя он больше никого не видел прямо перед собой, но отражение девушки в красных одеждах никуда не делось с поверхности чернильного озера. И танец её стал заметно быстрее и агрессивнее. Кажется, кто-то эм… немного сердится. Но за что? Не на то же, что он в неё копьём ткнул, в конце концов. На то оно и сражение-испытание. Тогда что вообще не так?

Пожалуй догадаться, что это был своеобразный безмолвный урок и рассказ духа оружия о том, на что оно способно, можно было бы действительно пораньше. И, пожалуй, в причинах злости оной сомневаться не приходилось — редко какой наставник не стукнет нерадивому ученику палкой по рукам, что бы, наконец, дошло. Простите недоходчивого, наставница! — только и оставалось взмолиться внутри себя, пока истинная беседа ещё была не окончена. И спасибо чуйке, что подсказала, наконец, в чём дело. Лучше уж поздно, чем никогда, не так ли?

Что же, теперь юному Ханаяка пора было разобраться во всём потенциале его духовного копья?

В том, что случится, если он сейчас кисточкой рассечёт отражение танцовщицы на чернильной глади озера, у Каору сомнений было немного. Но вот кое в чём другом сомнения всё ещё были — а не сможет ли он так же своим отражением задеть отражение девушки, так же как она сейчас умудрялась атаковать его? Потому художник не стал торопиться мазнуть кистью по силуэту танцовщицы — но резанул ею воздух перед собой. Что бы, конечно, его отражение, как ему и полагается — в точности повторило за ним это движение. Получится ли отбить таким образом хотя бы один удар танцовщицы? Получится ли нанести ей хотя бы одну рану — и тогда всё, что он ещё хотел узнать, он узнает.

Но, конечно, даже если у него получится разок попасть отражением по отражению — надеяться перефехтовать её только в одном измерении Каору не был намерен. Особенно теперь, когда её настрой испортился и сдерживаться та больше не была намерена. Так что, как только он поймёт, получится у него атаковать духа своим отражением или нет — тут же следом обрушится и взмах уже реальной большой кисточки, намеренный рассечь отражение танцовщицы на чёрной глади воды. А если у него в результате получится теснить духа как взмахами копья в руках его отражения, так и взмахами кисточки в его собственных руках — тем же лучше.

И если в чём и заключался урок строгой наставницы, так это в том, что одновременно фехтовать «здесь» и «там», отслеживая происходящее в отражении, но не забывая и о собственной возможности вмешаться в оное концом кисточки, было далеко не так просто, как могло бы показаться на первый взгляд. Осмотрительный и, чего греха таить, временами немножко нерасторопный адепт фэншуй, несмотря на все прежние тренировки со своим оружием, довольно быстро ощутил, как в голове у него буквально закипает от необходимости следить за этими двумя столь похожими, но отнюдь не отражающими друг друга в точности, как «плоская» картина повторяет пейзаж, но не является его точной копией, слоями реальности.

И всё же урок был пусть и суровым, но от этого ничуть не менее ценным. Ведь одно дело — ощутить в себе способность повторить «трюк», показанный ему его духовным оружием. В чём, кстати, стоило перестать воспринимать ту как нечто отдельное от себя, а саму технику — как «чужую», не возникло никакой сложности. И совсем другое дело — умение этим инструментом грамотно воспользоваться, зависящее уже только от его остроты ума и твёрдости руки. С другой стороны, пусть это и было сложно, но способность «играть на двух досках» против того, кто ограничен лишь только одной, была увлекательным и приятным ощущением. И немалым преимуществом тоже. Ведь пусть наставница к тому моменту и превратила самого в этакое произведение искусства, но ему всё-таки удалось подловить её, перечеркнув кистью её отражение в том месте, куда оно отскочило, уклоняясь от атаки копьём.



— Сумикагами.

С коротким поклоном признания, от которого невольно защемило в груди, произнесла наконец девушка то, что не могло быть чем-либо ещё, кроме её имени, собираясь обратно в фигуру на поверхности пруда. Впрочем, теперь, получив последнюю детальку пазла, он наконец понимал, что этот чернильный пруд, а не танцовщица или её отражение в воде, и есть истинное воплощение его клинка. Суми — как в суминагаси, «растекающаяся тушь», техника, о которой не мог не знать кто-то с его происхождением и увлечениями. Кагами — как мидзукагами, «водное зеркало», или, если чуть менее буквально, «отражение в воде». Сумикагами — «чернильное зеркало», озеро из глянцевой туши, возникающее под ногами у художника и отражающее реальность столь точно, что на неё можно повлиять с помощью кисти. Для кого-то настолько немногословного душа его клинка, похоже, удивительно поэтично настроенная особа.

— Я долго буду помнить эту беседу, Сумикагами-сан. И не забуду твоего имени.

Заулыбавшийся Каору, поклонившийся в последний раз, как-то враз забыл, что он сейчас чувствовал себя вообще-то не очень хорошо. Да, вышло неидеально совсем, и если бы он сейчас сражался с кем-то, кто был серьезно намерен закончить беседу смертью одной из сторон — как, например, те, с кем теперь, когда первое испытание пройдено, предстояло столкнуться — у него бы, наверное, не было поводов улыбаться и поклониться в пояс своему сопернику.

Впрочем, будь это сражение с кем-то более кровожадным, чем с продолжением собственной воли, вероятно, попробовать так много сложных, рискованных, но от того таких увлекательных и приятных вещей возможности не было. И за это новое, увлекательное ощущение, от которого получилось ненадолго преодолеть предел собственных возможностей и даже позабыть об исполосовавших его тело ранах — Каору был духу клинка своего благодарен вдвойне. Кто знает, как скоро получится его повторить вновь? Удивительно, как в состоянии полного сосредочения всё ещё можно было испытывать столь сильные чувства.

Все ещё не в силах сдержать улыбки и натянуть на себя хоть какое-то подобие приличного лица сосредоточенного экзорциста, всё-таки хладнокровие тоже не было его сильной стороной, Каору проскользил к берегу, сел в позу лотоса и прикрыл глаза, возложив копьё к себе на колени. Пора было возвращаться из внутреннего мира назад. Конечно, ждать от строгого наставника похвалы не приходилось, но, пожалуй, уже того, что все тренировки, все его собственные надежды, на них возложенные не только оправдались, но и подарили новые, незнакомые и незабываемые ощущения — для Каору будет достаточно.