Сабурбикон | ходы игроков | Ясность ума

*Музыка для настроения: ссылка*

Эта история всегда начинается одинаково, но никогда не кончалась точно также, как у других.
Кто-то, в забывчивости, любопытстве, а может и в пренебрежении забывает правила. Игнорирует их. Считает, что те написаны не для них, или что местные просто погрязли в суевериях. Они допускают маленькую ошибку и мир становится страннее.

Вначале ты отбросишь корки. Маленькие чешуйки свежеиспечённого круасcана упадут на мостовую, вместе с коротеньким его хвостиком, всё ещё лоснящегося из-за растаявшего на нём сливочного масла. Затем, ты вдруг услышишь клёкот. Так клокочут птицы, чайки часто, ты слышал их разматываемые голоса множество раз в Марселе, но... странно, что они здесь – так далеко от берега. Затем, прислушавшись, ты поймёшь, что с тобой говорят не на птичьих языках. Это урчание. Это сипение. Это высокий искажённый звук, тихий, похожий на сломанный колокольчик или мышиный писк. Это глубокий искажённый смех. Это глупое блеяние и рык, и суматоха под ногами. Взглянув с края своего стола, под ногами, ты увидишь их – глупеньких, и маленьких, и несуразных, и неказистых, и уродливых, в чём-то даже миленьких созданий: ни одного не похожего на другого. Каждого в своём цвете, каждого в своей форме. Они сражаются за крошки.

Их возня умилительна и обворожительна. Вот существо в банке из-под томатного супа вместо брони разгоняется в другое, поднявшее ещё миг назад кусок над совей головой. Они сталкиваются. Они начинаются драться. Они возятся в пыли. Кто-то выхватывает иголку и как копьём прошивает своего соседа. Кто-то защищается от удара ракушкой по голове крышкой от кока-коллы. Кто-то пытается спрятаться за твоим ботинком от очередной атаки другой мелочёвки. Ты делаешь движение ногой. Неловкое. Ты дёргаешься на миг.
Они вздрагивают и затихают, резко бросая крошки и подымая на тебя взгляд. Они в шоке. ты слышишь их странные голоса и видишь, как они разбегаются от тебя, прячась за поворотами и пытаясь скрыться от твоего взгляда, чтобы затем подглядывать за тобой из-за кирпичной стены... с тех самых пор, ты видишь их блестящие глаза то тут, то там. В полумраке. Держащихся от тебя на дистанции. Не все из них так делают, но те что понял, что ты их видишь – так точно. Другие возятся в подворотнях и канавах города как черви.
Ты видишь их рать, пытающуюся открыть тяжёлую крышку мусорного ящика, чтобы достать оттуда объедки, поедающие потроха сбитого чьим-то мопедом голубя, роющихся на краю зрения в чьём-то пакете из-под мусора и исчезающих за очередной стеной.

Тебе не было бы до них дела, правда, если бы в один из дней ты не начал просыпаться от их копошения в спальне.
Они здесь. Они... повсюду. Но ты не можешь уловить их взглядом достаточно надолго, как и не можешь поймать одного из них для того, чтобы поговорить, да и какой разговор может быть между тобой и плодом твоего помешательства? Хотя... помешательства ли?..
Твои шнурки от туфель то и дело бывают связаны. Ты замечаешь камешки у себя в ботинках и следы лапок на одежде.

Местные жители все как наперебой говорят, что это люте́ны, но ты слабо в такое верил... в первые дни. Пока не стал искать способа, как с этим справится. Разговоры с местными рано или поздно приводили тебя на то, что нужно "найти архивариуса", ведь они знают как всё исправить. У каждого из местных, кажется, была своя маленькая история о том, как "кто-то им знакомый, чьё имя они не хотят называть для его/её сохранности" вляпался в неприятности из-за нарушения правил. Были ли это они? НЕТ! Конечно нет. Многих обижает уличение в том, что они сами могли что-то нарушить. Это всегда был кто-то другой, часто действительно кто-то совсем другой.

Город полнился слухами. Тебе говорили, что такое было два года назад с Пуговкой, и её помог Высокий Господин на улице Ноир, однако стоило туда приехать, как становится известно, что лавка оного господина закрылась и куда-то переехала месяца три назад. Куда? Мясник, что развернул свою лавку на том же месте не знает, но предлагает в утешенье вырезку всего за полцены, а кроме того беглую историю о том, как его брату некогда помогла с проблемой Госпожа Сорока, что жила на краю города в доме с крышей как ведьминская шляпка. Тот дом ныне закрыт, как ты узнаешь лишь приехав к его воротцам и встретив мальчика, что поливает цветы в саду того дома.

Мальчик расскажет тебе, что Сорока уехала к своей племяннице в Крок-Месье и попросила его последить за домом на время отъезда. Когда вернётся? Ооо, месье, вы задаёте такие вопросы и даже не даёте ничего взамен? Возможно, пара монет на бутылку молока освежила бы голову юнца. После ещё минутки переговоров и давления, становится явно что и он не знает... однако, слышал от своих родителей, что когда его отце не мог с его мамой зачать младшую сестрёнку сорванца, то они обратились к Виконту-в-Шляпе, что живёт на Тисовой улицы, вдоль дороги, что ведёт к старому текстильному заводу, ныне заброшенному и обитаемому только мышами и колдунами.

Ещё две-три такие же поездки и содержательных разговор с местными жителями привели месье Трюфеля на задворки трёхэтажного жилого дома времён строительства начала прошлого века, со старомодными печными трубами для гвартир на шесть-семь человек, узкими, но изящными окнами, арками и каменной кладкой, похожей на величественный замок в прошлом, ныне исписанный граффити и обтянутый сеточкой вен газовых труб, электрических проводов и встроенных прямо в каменную мостовую светильников.



"Моя дочь нарушила правило гостеприимства месяц назад. Виконт-в-Шляпе тогда снова сменил место, где рос его дом, так что мы стали искать другого архивариуса", – прокручиваются в голове слова старушки, пока ты идёшь по узким закаулком этих старомодных домов: через один, проходы тут закрыты жестяными воротами или высокой изгородью, защищая колодцы внутренних дворов от посторонних и превращая трёхэтажные замки из зданий в форме "подковы" в замкнутый колодец, – "Мы искали три дня, пока она чахла. В конце концов, моя подруга сказала что в районе Лен Форена появился новый архивариус. В старом доме, на улице Флобера 29, есть дом... снаружи все двери закрыты по ночам, так делает местный комендант... но когда первые звёзды появятся на небе, на заднем дворике будет открыта одна дверь. Там, под светом фонаря, заходи внутрь. Тебя будет ждать месье Часовщик. Он мастер своего дела. Обоих... дел".
Вот и настал вечер, не потому что ты ждал больше времени чем нужно, а потому что все расспросы и разъезды заняли у тебя добрых восемь часов. Усталость волнами накатывает. Приходится немного отдыхать время от времени, чтобы умерить шум в висках. Остановившись у двери с фонарём над ней, впрочем, ты чувствуешь... это тепло. Приятный жар домашнего очага по сравнению с ранней французской осенью на улице, когда растения ещё зелёные и напитанные влагой после дождя, но увяданием уже пахнет в воздухе, даже тут – в глубоко средиземноморском климате. Делая пару шагов ближе, ты видишь маленькую табличку: "Мастер-на-все-руки: Домашнаяя мастерская для мелкой утвари и сложных механизмов. Время работ...". Последнее (время) немного стёрто из-за двери, которая тут открывается наружу и своей латунной ручкой карябает вывеску ровно на этом уровне. Тут же, под вывеской, находится странный знак в виде... руки в огне? Вокруг него надпись на возвышенном языке: тебе знакома латынь, так что ты без труда читаешь надпись, что гласит "Тайна – это пламя. Истина обжигает". Знакомый оборот, скорее всего из классической литературы прошлых веков или около того.

Дверь открывается. За ней ещё одна. И ещё. Ты в узеньком предбаннике с несколькими рядами вешалок и картин по стенам. На вешалках не висит курток, словно тут никого нет. На картинах изображены пейзажи, довольные посетители лавок. Кое-где в рамках находятся дипломы о повышении профессионального навыка: имена них заклеены лентой. Пройдя через предбанник ты окажешься в комнате, что явно была главным залом чьей-то квартиры в прошлом, но сейчас это мастерская, по линии стены идут столы и стоят кресла для работы, много ламп, много света, и коренастый коротко-стриженный мужчина на десяток (а то и два) годков моложе Трюфеля сидит в кресле и работает с чьими-то часами под светом нескольких направленных на часы ламп и с помощью массивной лупы перед собой.

Пока этим утомительным днем Эркюль бродил наедине со своими тревожными мыслями, он постепенно стал привыкать к странностям и непривычному стилю общения местных жителей. Все они как будто коллективно застряли в сказках братьев Гримм, изъясняясь исключительно таинственными загадками и намеками. Ларизье, ведомый природной порядочностью и подсознательной опаской перед этим миром, вежливо благодарил каждого из своих причудливых собеседников.

Он купил у словоохотливого мясника добрый кусок говяжьей вырезки, а у его соседки — плотную вощеную бумагу, чтобы аккуратно завернуть мясо и перетянуть его бечевкой. Позже, поддавшись меланхоличной инерции, он бросил на пару монет больше угрюмому чистильщику обуви (Ларизье тщательно следил за своим внешним видом). А у предприимчивого сорванца, поливающего цветы в саду уехавшей Госпожи Сороки, Эркюль не только купил пару спелых яблок, но и добродушно посоветовал тому взять на себе сдачу еще и молочных конфет.

***
Вот и район Лен Форен. Улица Флобера 29.
Чтобы зловещие коридоры дворовых колодцев не угнетали его и без того взвинченные нервы, Ларизье по пути пытался занять свой ум работой. Он без конца прокручивал в голове странные надписи, имена и эпитеты, с которыми столкнулся за эти бесконечные восемь часов поисков: Виконт-в-Шляпе, Архивариусы, месье Часовщик... И, конечно же, латинский знак под вывеской: «Тайна – это пламя. Истина обжигает». Что это может значить?

Строгая классическая фраза веяла старинным порядком, но внутри у Эркюля все равно ворочалось сомнение. Поможет ли ему хоть кто-то в Крок-мадам? Или хлебные лютены так и будут до конца дней донимать его, несчастного?

Войдя в ярко освещенную мастерскую и увидев нового человека, Месье Трюфель первым же делом аккуратно прикоснулся толстыми пальцами к полям своей шляпы в вежливом приветствии. Он чуть наклонил седую голову и шумно перевел дух — многочасовая ходьба изрядно утомила его, а в ушах шумело. Статный библиотекарь замер у входа, прижимая к себе сверток с вырезкой, и негромко произнес:— Доброго вечера, месье. Могу я видеть месье Часовщика?

Мужчина с увеличительным стеклом зажатым в глазу вздрогнул. Он повернулся в сторону зашедшего мужчины и выдохнул "а, посетитель", после чего отложил стекло и выключил лампы на столе. Коренастый мужчина поднялся со своего места: то был грузный француз, явно с примесью армянского происхождения где-то в линии его крови. Он говорил с лёгким акцентом:

— Добрый вечер! – Пожал руку месье Трюфеля двумя ладонями, так, словно тот решил что библиотекарь перед ним отводит руку с вырезкой в сторону для рукопожатия. – Он прямо перед вами. Местные называют меня Часовщиком. Вам нужна починка часов, пейджера, может другой техники, – мужчина сделала паузу, осматривая месье Трюфеля с ног до головы, – или, – нахмурился, – приключилась какая иная беда? – Он пару секунд смотрел на красные щёки мужчины. – Присаживайтесь. – Указал на одно из кресел. – Воды? – Поинтересовался сразу же, делая пару шагов в сторону, к выходу из мастерской: там начиналась дверь, ведущая на самую обычную кухню.

Эркюль на мгновение замер от неожиданного рукопожатия двумя ладонями. Он аккуратно перехватил сверток с говядиной и вощеной бумагой поудобнее. Тяжело вздохнув, Ларизье устало опустился в указанное кресло, чувствуя, как его избыточный вес находит долгожданную опору. Левая рука уютно улеглась на подлокотник. Мужчина достал из нагрудного кармана безупречно чистый носовой платок, аккуратно промокнул раскрасневшийся лоб и пушистые усы.

— От воды не откажусь, благодарю вас, месье, — ответил Эркюль своим глубоким голосом. — И вы абсолютно правы в своем втором предположении. Мои часы идут безупречно, а вот моя жизнь... Моя жизнь за последние дни превратилась в сущий абсурд, который не поддается никакой логике.

Библиотекарь дождался, пока Часовщик вернется с кухни, и, доверчиво подавшись чуть вперед, продолжил:— Жители Крок-мадам зовут меня Месье Трюфелем, и, признаться, я приехал в эти края исключительно ради созерцательного покоя и тишины, прописанных мне врачами. Но по собственной глупости совершил ошибку — нарушил здешний запрет, связанный с хлебными крошками в пекарне. Теперь меня преследует лавина неприятностей: невидимые существа, которых здесь называют лютенами, не дают мне спать, портят мои костюмы и связывают шнурки. Поверьте, я не сумасшедший! Все дороги и расспросы вели меня к Архивариусам, но я нашел лишь туманные слухи. Вы — моя надежда. Скажите, месье... вы действительно можете помочь, как о вас говорят?

Мужчина вернулся со стаканом холодной воды. Часовщик не мешал тому вести свой рассказ, только подмечая что-то и приглаживая густые тёмные усы, прежде чем не отойти куда-то ещё, в одно из боковых помещений от мастерской.

Он вернулся обратно с маленькой книжкой на обложке которой на французском было написано "Сабурбикон, в сокращении" и число XI, которую он коротко открыл, надевая маленькие круглые очёчки, с чем-то коротко сверяясь в ней.

— Да, я вижу в чём проблема: это нарушение правила восемнадцать из раздела о "Сохранении города и поддержания чистоты". Мгм. – Он очень задумчиво прочёл всё, что там написано. – Да, я могу вам помочь. Это не так уж и сложно.

— Если судить по указаниям, и что вы совсем недавно привлекли к себе внимание Внешних Сил, то будет достаточно консервативного вариант. Вам нужно... так-так-так... приготовить один "кровяной пирог", – пауза, – что бы это ни значило, – продолжил, – а, вот, пирог томлёный с добавлением вина в красное мясо и крышкой из теста, – продолжил вести пальцем по бумаге, – и добавить в него пару капель воды в которой вымачивали щепки ониса. Пирог должен быть приготовлен лично вами, впитать ваше сало и пот. Затем, его нужно отнести на ближайшую мельницу и оставить у её жернов до заката. Вы вернётесь за посудой от него на рассвете: если пирог не был съеден, то его надо разделить с мельником и съесть до обеда, после чего положить на место пирога фрукты, если же он был съеден, то забрать за собой посуду, в которой тот был принесён. Если внутри посуды было нечто оставлено, то это – подарок в знак примирения, его нужно оставить у себя и ни в коем случае не выбрасывать, пока вы в городе. Вы это запомните или запишите? – Спросил тот, спохватившись. Хмыкнул. – Только без фото, хорошо? Это не та информация, что должна покидать город. Veritas urit. – Бросил тот краткую фразу.

Только сейчас, услышав конец фразы вслух, месье Трюфель с колким осознанием вспомнил, где её слышал: данная фраза служила частью эпиграфа к какой-то книге, которую читала когда-то его сестра, кажется что-то из записок Антуан Кур де Жебелена. Если он верно помнил, автор был учёным, крайне озабоченным образованием внутри страны и развитием гуманитарных наук, масоном, астрологом, оккультистом и чёрт знает чем ещё – не совсем шарлатан, как многие его современники, потому что всё же был значимой фигурой в протестантском движении, но и не то, чтобы совсем известная личность тоже. Он оставлял много описей о тайных обществах, политических, научных и оккультных сообществах за пределами Парижа и даже был одним из соавторов "Великой Энциклопедии Гонимых Франции", что описывала все негосударственные и некоммерческие объединения данного толка. Крайне занимательный труд как срез того времени и возможность заглянуть в то, во что верили не только высшие чины общества, но и люди в самой глубинке страны.

Эпиграф под вопросом был знаменитым изречением Кура, котором целиком звучало как: "Познание Добра и Зла стоило нашим предкам их места в Саду Господа нашего, а многим учёным мужам и женщинам – их имени, их чести и их жизни. Однако же, мы всё равно к нему стремимся, как мотыльки на свет костра. Воистину, жажда знаний – самая пагубная из пристрастий, тайны – огонь, а истина – обжигает".

Эркюль принял стакан, сделал аккуратный, размеренный глоток холодной воды и на мгновение закрыл глаза, позволяя шуму в висках утихнуть. Абсурдный рецепт « пирога» в вине с анисовыми щепками, который нужно нести к мельнику, его не очень удивил — после невидимых поваров на кухне это звучало даже как-то обыденно. Как кулинар-любитель, он лишь мысленно отметил, что томленое мясо с крышкой из теста — это старая добрая гасконская классика. А вот вырезка в вощеной бумаге на его коленях теперь обрела совершенно новый смысл.

Однако, когда Часовщик произнес латинское изречение, Эркюль вздрогнул. Картинка из прошлого — Клодин, склонившаяся над пожелтевшими страницами в их лионском доме — встала перед глазами так, будто это было вчера. Месье Трюфель медленно поставил стакан на край стола, разгладил усы.

— Записывать не нужно, месье Часовщик. Благодарю, — Эркюль говорил тихо. — Пирог, вино, пот, жернова до заката. Подарок не выбрасывать. Никаких фото. Не желаете яблок? В качестве ответного презента. Он замолчал. Эркюль пристально посмотрел на маленькую книжку «Сабурбикон, в сокращении» в руках мужчины:— Позволите книгу? На время, если не затруднит...
Ларизье хотел назвать адрес, где остановился в Крок-мадам, но от волнения забыл.

— Никогда не отказываюсь от бесплатной еды! – Стоило Часовщику услышать о яблоках, как тот тут же согласился и широко улыбнулся, от чего его лицо стало морщинистым как у бульдога. Когда же рука месье Трюфеля слегка приподнялась к книге... мастер закрыл её. Он покачал головой. – Увы. Не могу. Это будет нарушением третьего правила архивариусов, а это всегда паршиво. – С этими словами он неторопливо пошёл обратно в ту комнату, откуда только что вынес книгу. – И не рекомендую искать её в библиотеке или книжном магазине. Ни там, ни там копий нет. Их делают другие архивариусы и они расходятся внутри, аргх, – прокряхтел, когда стукнулся ногой о тумбочку, – чтоб тебя, – снова вернулся в мастеркую, бухаясь в кресло... повисла неловкая пауза, – о чём я? – Спросил да. – А, да. Их не продают, их делают на заказ или находят.

Эркюль проследил взглядом за захлопнувшейся книгой. Годы, проведенные среди редких фолиантов, научили его простой истине: если книгу прячут с таким усердием, значит, она действительно чего-то стоит. Короткое упоминание о правилах архивариусов и о том, что эти экземпляры «находят или делают на заказ», доказывало — он напал на верный след. Ларизье дождался, пока Часовщик вернется в свое рабочее кресло.

– Вы говорили о том, месье, что подобные книги не продаются в обычных лавках, — неторопливо напомнил Эркюль, заново выстраивая беседу. — И я прекрасно понял. Нарушать правила — последнее, чего бы мне хотелось, особенно сейчас. Но ведь я и не просил вас продать мне её или нарушить кодекс. Я библиотекарь, месье, умею ценить чужие секреты и знаю, как обращаться с редкими изданиями. Если эти книги «находят» или «делают на заказ»... что ж, это значит, что у них есть авторы, переплетчики и те, кто умеет читать между строк.

Эркюль медленно поднялся со своего кресла, бережно прижимая к себе сверток.
— Я приготовлю этот пирог,. Благодарю, месье Часовщик. Сделаю всё в точности по вашей инструкции. И если... если Внешние Силы примут мое извинение и вернут мне покой, мы вернемся к этому разговору. Доброй ночи.

С этими словами Месье Трюфель вежливо прикоснулся к полям шляпы, развернулся и направился к выходу, оставив за собой шлейф аромата свежей мясной вырезки. Он собирался пойти в тот самый дом, где остановился на пансионе у местных приветливых жителей за небольшую арендную плату. Нужно купить вино, все остальное и воспользоваться их кухней...

— Ну, – Часовщик даже как-то смутился, когда услышал ответ месье Трюфеля, – ...да? Это книга. У неё явно есть автор. – Подтвердил он. По глазам мужчины Эркюль МГНОВЕННО понял, что тот в свою очередь совсем его не понимает и иносказательное пояснение пролетело над головой у работяги. Тот только почесал свою коротко стриженную башку толстыми пальцами.

— Не нужно благодарности. Яблоки – более чем сойдут, – отмахнулся тот, поправляя растянутую футболку в которой всё это время сидел, а затем щёлкая пальцами, – не сомневайтесь. Сработает. – В его голосе звучала твёрдая уверенность. А затем добавил: – Только... это не извинение. Всё сработает. Они примут пирог как обещанный пир или нос поворотят и уйдут. Доброй ночи. – Кивнул то тему и когда Месье Трюфель вышел наружу, то почувствовал, как весь всего мира уходит с его плеч на секунду.

Его не назвали сумасшедшим. Его не уличили во лжи. Книга – действительно существовала, слова, которые говорила некогда его сестра, зачитывая чьи-то труды и эпиграфы вслух – действительно используются и известны кому-то за пределами узкого круга библиографов. Всё это место... вся эта ситуация... ощущалась как дурной сон, но при этом слишком реалистичный, чтобы быть банальным помешательством или последствиями переутомления. О нём, впрочем, тоже не стоило забывать. Настало время идти домой.

До дома Эркюля шёл пятый автобус, приветливо ожидающий мужчину на остановке...

Пятый автобус, тихо урча стареньким дизельным мотором, высадил Эркюля на окраине района Лен Форена. Его временным пристанищем стал старый пансионат «Старый Плуг». Это приземистое, длинное трехэтажное здание из серого известняка с потемневшей от времени черепичной крышей, типичное для провинции. Когда-то здесь останавливались коммивояжеры и сезонные рабочие, но теперь пансионат принимал редких постояльцев, искавших уединения.

Библиотекарь снял здесь просторную комнату на втором этаже у мадам Клеман — глуховатой вдовы почтенного возраста, которая целыми днями вязала бесконечные шерстяные шарфы и совершенно не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Убранство комнаты составляла дубовая кровать с высокой спинкой и периной, платяной шкаф, где теперь на плечиках висели его костюмы. Старая буржуйка, давно не видевшая дров, на полке над которой Ларизье аккуратно расставил свои флаконы с одеколоном, бритвенные принадлежности и словари. Небольшой кухонный уголок в углу комнаты с пузатым чугунным сотейником, где ему и предстояло сотворить свой первый «кровяной пирог».

*Музыка для настроения: ссылка*

Стояла глубокая ночь. Беззвёздная, из-за густого покрывала облаков где-то в вышине. Начинало накрапывать.
Первые капельки дождя падали на арку автобусной остановки, под которой Эркюль ненадолго спрятался, ожидая пока автобус откроет перед ним двери: стоящий тут на одной из последних остановок, перед отправкой в депо, водитель явно задремал. И даже после того, как тот очнулся ото сна после лёгкого стука, створки двери открылись с шипением, заржавело и немного нескладно.

Трюфель поднялся в пустой автобус, в котором только один человек, в пальто, красном шарфу скрывающем лицо, очках и широкополой шляпе сидел на последнем сиденье в самом хвосте машины, да какая-то пара подростков ехала у окна, видимо после чьего-то дня рождения, тихо обсуждая что они могут сделать, чтобы казаться перед родителями чуть более трезвыми. Если бы совет был обращён к Трюфелю, наверное... хм... он бы им посоветовал приглушить запах вина и лёгкого перегара, идущий у них изо рта, а также запах сена от одежды.

Сев на своё место, у окна, он видел как мелькают за ним в свете дождя фонари и как жизнь медленно засыпает на вечерних улочках. Закрываются магазины мам и пап, продающие домашнюю продукцию. Закрывается переоборудованный в лавку винный погреб красноносого старичка. Закрывается хозмагазин. Закрываются столовые. Давно закрыты маленькие кафе и питейные заведения города, одни на него, если быть совсем честным. Всё это место кажется дремлющим и размывающимся под крупными каплями дождя...



Единственным крупным зданием на фоне города выглядит восьмиэтажный отель-слэш-конференц-зал в форме башенки с острыми краями и даже в дожде блистающей белым неоном вывеской: «Ноир Солюшн». Это был крайний дом на улице Сент-Жона, которую местные (видимо, в честь той самой башни) называли "улицей Ноир". В дожде здание выглядело как маяк на фоне темноты.
Стерильный и неподвижный источник холодного цвета посреди густой темноты глубинки.

Остальные же здания? Они дарили тусклый, тёплый жёлтый цвет, который распространялся по городу мягкими волнами. В этих волнах, даже сквозь дождь, то тут, то там он видел мерцающие точки фонарей у входных дверей местных домов.

Все они имели разную форму. Большинство светили тускло. Но одну, или две точки он мог узнать даже сквозь дождь, видя такой же интенсивный, почти горячий и легко различимый янтарный свет, каким блистал фонарь над дверью у Часовщика. Почему-то, Трюфель был уверен, что это всё – фонари владельцев архивов, как тот, с кем он встретился. Он появлялись в ночи, сквозь дождь... наверное, поэтому многие местные рекомендовали искать архивариусов после заката солнца? для них, должно быть, этот цвет давно и прочно ассоциируется только с ними. Но даже так, он почти не замечал людей, что шли бы на этот свет в дождливую ночь.

Город пребывал в состоянии спокойствия. Никто не ходил по улицам.

И на какой-то из остановок месье Трюфель остался в автобусе один.



Трясясь в одиночку в автобусе, он знал, что пятый маршрут останавливается у пансионата «Старый Плуг» как на конечной остановке, так как обычно с него и начинается круговой маршрут по городу, как некогда с точки, где туристы, комивояжёры и прочие гости города обычно останавливались и растекались по дорогам Крок-мадам. Впрочем, даже они давно пересохли и опустели.

Мимо автобуса, пока он смотрел в окно время от времени, чтобы не пропустить свою остановку, проехала машина с синими парламентскими номерами и мужчина на миг заметил как опускается тонированное стекло заднего сиденья и из депутатской машины выкидывается что-то горящее. Сидящая внутри девочка недовольно пытается заплести свои волосы на затылке и пока она это делает с их кончиков срываются искры, вылетая из окна наружу. Окошко закрывается. Машина и автобус разъезжаются в разные стороны: депутатские номера скрываются за поворотом, в сторону частных домов, а автобус уезжает дальше по дороге, вглубь района Лен Форена.



В такой час работали только немногочисленные аптеки, с надписью "Круглосуточно" на потёртой вывеске, из которой быстро выходил самый разный люд, одна такая находилась акукрат за остановкой, на которой выходил месье Трюфель. Привычно, шагнув под козырёк остановки неподалёку от своего пансионата, он смотрел на нарисованный на ней мурал от Олимпиады 92 года, а в дырах в стене, которые образовались в некоторых местах за каменным мураллом: свет аптеки, из которой выходят люди.

Вот какой-то доходяга выбегает наружу с кучей ополаскивателя для рта в пакетике, который только что купил в аптеке. Вот мальчишка с пакетиком приписанных ему лекарств. Вот отъезжает жёлтого цвета машина из-за аптеки, увозя на переднем сиденье большой пакет с использованными одноразовыми инструментами, которые продают и тут же используют владельцы. А вот какая-то уставшего вида девчушка медленно бредёт из выхода с огромной упаковки ромашки. Над её головой словно что-то... витает.



Максимум что работает кроме аптек это круглосуточные мастерски, одна из которых находятся на другой стороне дороге, по которой шёл мужчина в пансионат. Из открытых дверей пустующего гаража для ремонта, он слышал крики месье Крановщика, который владел этой лавке, о том что "старый Лис и его паршивец – шулеры! какого чёрта люди ходят к ним?!".

Такие взрывы агрессии случались у владельца лавки почти что постоянно и Трюфель уже успел позабыть, когда в последний раз видел его в спокойном расположении духа, впрочем, в его словах была толика истины. Многие обитатели города, несмотря на свою открытость и доброжелательность, выглядели жуликовато. Это место создавало ощущение того, где залегают на дно.

Некоторым из местных только рогов и хвоста не хватает для полного образа...

...Впрочем, кто он такой, чтобы кого-либо здесь судить? Каждый выкручивался так, как только мог и у каждого наверняка была своя очень и очень печальная история за спиной, а может и смешная, смотря как ты на это смотришь.



Когда ключи от дома Эркюля похрустели в замочной скважине, он мог наконец-то выдохнуть. Безумный день остался позади и теперь он мог спокойно подняться в свою комнату и отдохнуть. Перед ним открылся проход, ведущий по первому этажу пансиона, с дверьми в помещения первого этажа по бокам прохода и с лестницей, которая ветвилась вверх, на верхние этажи где он остановился. Его квартира располагалась под самой крышей, там, где выйдя на балкон ясным утром, с холма на котором стоял пансион можно было увидеть всю долину, в которой стоял город. Как он тянется вдоль ложбинки в лесу, через которую протекает река. Как густой смешанный массив деревьев, крутых холмов и обрывов обнимает его и как вдалеке блестит братский Крок-мадам город: Крок-месье. Когда-то «Старый Плуг», как он помнил, считался одной из трёх самых высоких точек города и с этим была связана смешная история, но о ней не сейчас, и не сегодня. Сейчас – отдыхать.

Купить ничего для исправления сегодня уже не получится, так что мужчина просто подымался вниз. Он прошёл по первому этажу, слыша как старый водила, останавливающийся тут на простой своего тяжелогруза, снова чаёвничает под гул старого телика в столовой на первом этаже, пускай давно наступила полночь. По телику бежала статика, но он смотрел на него так, словно это самое занимательное шоу в мире.

На втором этаже слышался смех семьи, приехавшей сюда на отдых и возбуждённые переговоры детей. Тут же слышался грузный стук ящиков, которые двое грузчиков загружали в комнатку нового постояльца на втором этаже, который высоким голосом просил быть "осторожнее с контрабассом – он стоит больше ваших жизней!", на что грузчики усмехались.

Подымаясь ещё выше, он шёл мимо проходной, в комнатку на третьем этаже, где старушка вязала большой плед и подняв взгляд на Трюфеля, слабым голосом, с надеждой спросила "Жерар, милый, это ты?". Она всегда эта спрашивала и слегка расстраивалась, когда Эркюль её поправлял... но затем, снова оживала и говорила "ты должно быть устал! вот, возьми...".

У неё всегда, как по-волшебству, были какие-то маленькие вкусности, которые она предлагала мужчине. Их готовила Эдна, сиделка мадам Клеман, но с ней Трюфель был знаком постольку поскольку. Приняв очередное подношение своему урчащему желудку он прошёл дальше, в свою квартиру. Дверь со скрипом открылась, впуская его внутрь, в минималистичное, но уютное убранство.



Его разделял от избавления от проблемы всего один день и всего один пирог. Завтра он приготовит его. Завтра он отнесёт его на мельницу. И уже послезавтра, со спокойным сердцем сможет заниматься тем, что ему больше всего нравится. Делов: да никаких! В конце концов, ради бога, ну насколько сложно может быть приготовить пирог и отнести его на мельницу?..



*Музыкальное сопровождение заставки: ссылка*

*Музыка для настроения: ссылка *

Пока пятый автобус мерно покачивался, месье Трюфель созерцал залитую дождем дорогу сквозь запотевшее стекло. Эркюль всегда был внимательным и благодаря своей созерцательной натуре умел находить скрытую прелесть в мелочах: в том, как крупные капли дождя на лобовом стекле дробили неоновый свет «Ноир Солюшн», как опасно и грозно разлетались искры из оконца роскошной машины с правительственными номерами, как прятала уставшее бледное лицо в шарф девчушка с ромашкой и как картинно сокрушался в своем пустом гараже месье Крановщик.

Когда Эркюль поднялся на свой этаж в «Старом Плуге», мадам Клеман, как обычно, оторвалась от вязания и посмотрела на него слезящимися глазами.
— Жерар, милый, это ты? — тихим, полным надежды голосом спросила старушка.
— Нет, мадам Клеман, это снова я, Эркюль, ваш постоялец, — мягко ответил библиотекарь, чуть склонив седую голову. — Доброго вам вечера.
— Ох, ты, должно быть, ужасно устал после дороги! Вот, возьми... — она протянула ему завернутый в салфетку теплый грушевый тарт.

Съев угощение, Эркюль запер дверь и провалился в глубокий сон без сновидений, в котором не было ни хлебных лютенов, ни шифров. Уж очень тяжел и нервозно насыщен этот день – и месье Ларизье был до крайности им утомлен.

***
Разбудил его не будильник, а утреннее солнце, залившее комнату ярким приятным светом и заставившее запеть птиц в густом лесу за окном. Эркюль потянулся, улыбнулся – раздумывая какое-то время, не остаться ли валяться в кровати таким прекрасным утром. Но нет – типичный утренний моцион месье Трюфеля был ритуалом, не терпящим суеты, спешки, но и промедлений тоже. Надо вставать.

Сначала он неторопливо умывался холодной водой, причёсывался и бережно, с помощью специальной щетки и воска, приводил в безупречный порядок свои усы. Затем следовал выбор костюма — сегодня это был строгий кофейный ансамбль, который Эркюль тщательно осмотрел на предмет отсутствия зацепов от лапок лютенов. Застегнув жилет на все пуговицы, он вышел на балкон.

Наслаждаясь прохладным воздухом, библиотекарь созерцал, как внизу, в объятиях крутых зеленых холмов, просыпается Крок-мадам, а вдалеке, за рекой, едва заметно плывёт в солнечном воздухе силуэт Крок-месье. Мужчина заварил себе крепкий черный кофе, сделал первый неспешный глоток и перевел взгляд на кусок говядины в вощеной бумаге. Нужно выйти на улицу натощак, как он любит – пройтись, купить все недостающие детали, полюбоваться видами и поесть в каком-нибудь тихом месте, а там уже настанет и время для действа.

Утро было действительно спокойным и на удивление... без происшествий.
Никто не пришил его ночную рубаху к матрасу. Никто не закинул в его тапочки мокрую заварку. Никто не заменил воск на зубную пасту и наоборот. Как будто весь мир затих и решил подождать, пока месье Трюфель проснётся, неторопливо пойдёт в ванную, умываясь холодной водой, затем также неторопливо выпьет чаю на балконе и пробежится взглядом по горизонту, который утопал в лёгком утреннем тумане. За дверью его ждала утренняя газета, которую разносили с утра по всем комнатам.

На столе? На столе его ждала вырезка – ничего паранормального с ней тоже не произошло. Эркюль начал собираться: подготовил костюм, подобрав его по цветам, быстро проверил погоду, прослушав радио и взглянув на термометр на окне, причесался, надел шляпу и вышел наружу, закрывая за собой дверь. Выйдя в коридорчик, он услышал лишь гудение просыпающихся людей: на втором этаже жилы въехавшие внутрь постояльцы, вроде тех же водителей большегрузов, семей на отдыхе или случайных гостей Крок-мадам. Кто-то причитал, что не может найти ремень, кто-то спрашивал о том, где иголки и нитки, ещё кто-то (кажется, дальнобойщик со вчерашнего) спрашивал у девчушки, что помогала пристарелой вдове обслужить пансионат, нет ли у них батареек, потому что всего его кончились: самая обычная повседневная жизнь в этом месте. Не особо шумно. Не особо напряжено. Медленно. Размеренно.

— Ах, твою мать!.. – Где-то в коридоре упал Жезен: юноша оскитанской наружности, который прибиратся в этом месте за деньги. Открыв, кажется, комнатку с клозетом, он увидел как на него вывалилась куча коробочек. – Какого х— он скинул их с себя, – сука, кто оставил тут коробки с инструменатми и... игрушки?! Грёбанные дети. – Начал ворчать тот, скидывая с себя мусор и запихивая обратно в подсобку сразу же после того, как вытащил оттуда тележку для уборки дома. Старый пылесос последовал наружу вслед за ней и тот стал ворчать что-то о том, что "а у этого почему бок раболтан... где провода?". Очередная маленькая неурядица.

Спустившись вниз, тот заметил что на улице стоит туман. На стоянке перед пансионом никого не было и только двое детей, то самой пары, играли в лёгкой дымке, запуская в воздух что-то вроде самодельных самолётиков, что не взлетали слишком высоко в такую безветренную погоду. Тут же, на бордюрчике стоянки месье Трюфель заметил первого за всё утро пигмея: маленькое существо, не больше его ладони, было облачено в сплошной плащ из чёрных перьев ворона, с каким-то самодельным шлемом на голове. Два существа меньшего размера кормили его сыром и виноградом шпашками, пока "вороний коротышка" наблюдал за змеями.

Они скрылись, как только Эркюль подошёл ближе и открыли путь к автобусной остановке.

В коридоре гудели просыпающиеся люди. Месье Трюфель всегда морщился от чужих криков — он искренне недолюбливал всяких шумных субъектов, а грубых водителей из-за своей меланхоличной натуры даже немного побаивался. Услышав, как один из дальнобойщиков сокрушается из-за севших батареек в своем приемнике, Эркюль вернулся в комнату, взял небольшое радио и молча вынес его искателю батареек. Сам Эркюль радио почти не слушал, а хмурому работяге оно явно скрасит день.

Чуть дальше по коридору раздался грохот и отборная брань. Уборщик Жезен. Эркюль не одобрял подобную ругань, но хорошие манеры прежде всего требовали от него не сыпать упреками направо и налево.

— Доброго утра, Жезен, — сказал Эркюль, слегка наклонив голову. — Похоже, утренний дозор выдался не из легких?
— Утра, месье Трюфель, — буркнул парень, пиная коробочку. — Набили подсобку под завязку, черт бы их побрал...
— Позвольте, я помогу вам, — мягко ответил библиотекарь. Хорошие манеры опять же предписывали месье Трюфелю не оставаться в стороне: он аккуратно поднял с пола рассыпавшийся мусор и детские безделушки, сложив их в охапку. Отнести всё это на мусорку по пути на улицу для него былоне в тягость. Не слушая нечто похожее на благодарность, Эркюль спустился и обнаружил, что на улице туман.

На стоянке перед пансионом никого из взрослых не было, лишь двое детей запускали в легкой дымке самодельные самолетики. На бордюрчике стоянки месье Трюфель заметил первого лютена. Значит, его тревоги всё еще были с ним. Черная полоса никуда не делась, мир изнанки Крок-мадам продолжал следить за ним, а значит — проблему нужно решать. Сложив игрушки возле порога пансионата, месье Трюфель замер в ожидании автобуса. Ему предстояло отправиться на местный блошиный рынок, чтобы купить все недостающие ингредиенты для «пирога».

— Спасибо, браток! – Уезжая на автобусе из пансионата, месье Трюфель всё ещё слышит слова обросшего как борова водителя тягача, принявшего батарейки. Его улыбка жёлтая от сигарет, а клыки искривлены в бок: – Век не забуду. Если надо будет вытянуть из грязи – зови. – За ним тянется запах дешёвого вина и острых орешков. Его дыхание – как слабый туман, затягивающий город. Он всучил тебе скомканную визитку с изображением милой нарисованной свинюшник на обороте. От неё пахнет металлом.

От него и самого пахло металлом: он взял коробки, игрушки и вынес их на мусорку, выкидывая в массивный зелёный бак. Их вес не был большим, но смазка оставшаяся на руках потребовала омыть руки из открытого фонтанчика у остановки. Руки были влажные. Этим утром он чувствовал, как холодный воздух приятно кусает кончики пальцев. Чувствительность была сносная. Он не нервничал. Его сердце билось очень спокойно и размеренно, а кислота не подкатывала из желудка, пускай с утра он выпил только чай.

Не дойдя до бака, мужчина оставил их у дороги и быстро сел на автобус, где и ехал вот уже пятнадцать минут.
Куда лежит его путь? На Зелёный рынок, конечно же: один из трёх крупных рынков города, получившим своё название тем, что на нём, почти что преимущественно, торгуют "зеленью" от местных жителей. Тут не было ферм или больших хозяйств неподалёку, что держали бы скот или поля с какими-то всходами. Местные жители растили всё на задних дворах частных домов, в теплицах и на крышах низеньких домов. Всё, что он тут видел, было свежим, молодым, и уже затронутым холодом ранней осени этого года. Два других рынка ("серый" и "красный") торговали другой продукцией, и насколько он знал, если на серый шли за утварью, то на красном можно было встретить реальных владельцев местных хозяйств, что торговали главным ходовым товаром региона – местным вином. Виноградники карабкались по стенам и склонам многих местных холмов, и солнце было достаточно жарким, чтобы напитать их сладостью и терпкостью.

Он проехался по зелёному рынку, скупая тесто, специи, фрукты, пару деревянных тарелок, которые продавались тут же. Щепки аниса тебе посоветовали взять в местной церкви у батюшки местной армянской православной общины, который с радостью поделился тобой с ними и спросил, нет ли чего тяжёлого на сердце, раз ты ходишь пасмурным в такой час. Для сложных дум у него было доброе слово и кружечка крови господней (молодой, урожая этого года), которую он хотел распить один для облегчения духа, но раз уж привелась компания, то грех было бы не разделить чарку со "страждущим в нелёгкий час". Он же мог подсказать, где взять хорошее вино вне Красного рынка.

Покупка последнего заняла ещё около... часа, может полутора. Он возвращался в Старый Плуг к обеду, когда постояльцев почти не стало, а дом опустел... однако... даже не войдя в дом, он мог ощущать от здания что-то очень странное и тревожное.

Хотя осенний холод уже вовсю кусал за пальцы, Эркюль замер у порога «Старого Плуга», тяжело опустив объёмистую сумку с тестом, анисом и бутылью монастырского вина. Возле здания стояла неестественная тишина, в которой не было слышно ни привычного поскрипывания половиц, ни звяканья посуды... Мужчина мялся у входа и не решался войти... он пытался поймать мысль – что именно ему не понравилось в обстановке?