[Aegean] Лепестки Асфодели 𓇢𓆸 | Партия

Выносливость – 6. +1 к любому атрибуту, выбрано – Хитрость

+1 к Выживанию и Наблюдательности

+1 Ближний бой, +2 Езда, +1 Меткость, +1 Общение, +1 Манипуляция

+1 Атлетика, Выживание, Общение

+1 Меткость, Наблюдательность, Выживание

У меня была неплохая жизнь.

Вообще, хотя я и называюсь всем как "Тиберий из Фиден", я родился не совсем в Фиденах. А в одной из небольших деревень, коими побережье Тибра в сфере их влияния утыкано довольно щедро. Мой отец был простым ремесленником — умелым, но абсолютно неамбициозным. Мать — практичной женщиной, образованной более чем хорошо для статуса нашей семьи. Наш дом являлся той самой полной чашей. Отец и мать друг друга любили, у меня было множество сестер и братьев, и все мы после дня трудов собирались за одним столом. Спорили. Смеялись. Цапались по мелочам. Время, в которое я родился, тоже сталось пусть и тревожным и неспокойным, но все же не жестоким и кровопролитным. Мы не ведали ни тягот войны, ни гнева богов. С самого детства и отрочества я знал, что мир может быть сносным местом.

Разведчиком я тоже не собирался становиться. Просто отец отдал меня на обучение одному своему знакомому по ремесленному промыслу. Авлу из Тарквиниев. И знакомый этот держал мастерскую, которая занималась... Всем подряд, ха. Это точно. Слесарное дело (механизмы и замки), мелкая галантерея, восковые таблички. Но очень скоро я увидел и изнаночную сторону этого места. В нем производили вещи, которые не существуют. Копии печатей. Слепки ключей. Поддельные бирки. Замки с тайными механизмами. Тайники. И конечно же, незаметные правки в восковые таблички и грамоты. Я не был в этой работе слишком хорош или одарен, однако искупал нехватку склонности терпением и усидичивостью. Мог проводить часы напролет над с замком, где другие ученики не проводили и половины. Авл поощрял во мне это. Он часто говорил, что настоящая работа редко выглядит впечатляюще. Ну и платил мне, скажу так, очень и очень недурно.

В разведку я был завербован в довольно непростое для Фиден время. Рим и Фидены вели холодную войну за обладанием Тибром. Фидены удобно находились на возвышенности и видели все наземные и речные торговые пути как на ладони. Не последнюю роль играла и близость к Кремере, которая увязывала Тибр с Вейями. Вейи помимо того, что сам по себе богатый город, но он еще и богатый этруский город. А под сильным влиянием этрусков Рим и Фидены пребывают, насколько я знаю, и по сей день. Так что Фидены — это не просто клочок земли. Они ставят два вопроса. Первый: кто контролирует доступ к Вейям и северные торговые пути? Второй: во что выльются отношения Рима и Фиден, если Фидены так и продолжат сближаться с этруской знатью, а Рим попытается наоборот, сбросить их влияние?

А так... Ну, таможенное горло. Вино, зерно, металл, лес, керамика и самое важное. Соль. Соль и соляные промыслы. Рим хочет, чтобы идущие из Вейи купцы платили Риму, Вейи — чтобы статус-кво держался неизменным. А Фидены могут перекрыть сухопутные пути, закрыть переправы, наблюдать за рекой, накладывать запрет на ход тех или иных товаров. То есть, для Рима это не какой-то там дальний этруский город. А скорее потенциальный враг прямо у ворот.

Тайная служба нашла меня по работе. Я сделал копию ключа, этим ключом открыли какой-то склад, вынули оттуда какие-то грамоты, все это имело какие-то последствия... "Какой-то", "какие-то", "какие-то" — ну понятно. Но потом люди, на которых Авл работал, вызвали меня к себе. И спросили, дескать, а ты знал, зачем сделали этот ключ. А я все эти причины, честно говоря, на крест вешал. Ключ я делал. Я просто делал ключ. И вот сложилось так, что именно это и было тем качеством, которое искали эти самые люди. Умение безукоризненно блюсти дисциплину и этику. Не проявляя любопытство там, где оно не к месту.

Первая работа была грязной и тоскливой. Следить. Смотреть. Слушать. Читать чужие письма. Искать украденное. Устанавливать людей. Вскрывать замки. Вступать с кем-то в контакт и подталкивать его к нужному разговору. Отпирать людей было легче, чем замки. Причем для этого не нужно быть каким-то там краснобаем-оратором, возлюбленным самим Меркурием. Достаточно просто давать людям место поговорить, а они уже сами заполняют собой все пространство. Очень удобно. Торговая война за Тибр стала моим первым значимым агентурным опытом. Вместе с другим разведчиком, Квинтом Латроном (с которым, к слову, я потом очень сдружился и вне службы), мы наблюдали за тем, что движется по реке. Где и как фиденские купцы теряют товары по пути к Риму, где какие ошибки с печатями и табличками допускают, кто кому платит. И конечно же, кто собирает информацию о фиденской торговле.

В разведке этот период емко прозвали как "bellum sine bello". Война без войны. Рим и Фидены не воевали. Формально. Но перекупали друг у друга осведомителей и приказчиков, выясняли, какие рода курируют торговлю, вербовали людей на пристанях, перетягивали купцов. Чем дальше мы с Квинтом погружались в это, тем больше сомнительного оседало на наших руках. Подделка печатей. Подделка писем. "Ошибочные" задержания товаров. Подложные взятки для выявляния взяточников. Пиком моей карьеры на этом месте стала подстава Ларта Быстроногого. Римского купца, близкого ко двору царя, которого вейентинцы тайно финансировали в своих целях. Я не знаю, было ли это правдой, но у нас имелось множество правдоподобных домыслов на этот счет. И я уронил это Риму. Закатился скандал: Ларту пришлось бежать в Элладу (пользуя всю свою быстроногость), Рим начал подозревать Вейи, Вейи искоса поглядывали уже и на своих собственных купцов. Ну а Фидены... А что Фидены? Фидены получили несколько лет спокойной торговли.

Мы с Квинтом были повышены.

Служа при фиденском дворце, я окончался разучился чему-то удивляться. Наместник говорит одно, советники другие, армейцы третье, послы четвертое — и при этом никто не говорит о важном. То важное, что на советах по уму и должно звучать, крайне редко на них озвучивается. Да и сам Рим тоже несильно отличался. Люди, интересы, рода, жрецы-воины-политики, должники, клиенты... В какой-то момент я перестал воспринимать государства как государства. И начал — как сообщества людей. Людей, которые могут в любой момент стать расходным материалом, стоит только истории заложить очередной вираж.

У меня была неплохая жизнь.

* * *

Моя карьера закончилась в Риме. Я был там фиденским торговым посланником и пытался удержать баланс между интересами Рима, Фиден, Вейев (приснопамятных), а еще Вульчи, Клузия и Тарквиниев. Формально. Опять же формально. На деле я вел законную разведку, а чего там в Риме такого интересного происходит? Кто торгует с Вейями, кто их ненавидит, кто страдает от фиденской политики, кто стремится перекрыть Тибр. Кто хочет войны. Кто хочет мира. Кто делает вид, что хочет войны. Кто делает вид, что хочет мира. Работа, о которой никому не расскажешь. Но это уже дело былое.

Как и всякая катастрофа, конец моей карьеры стал точкой пересечения частного эпизода и общей структурной проблемы. В частном порядке я выиграл конкуренцию за место посланника у Марка Фульгура, и тот не решился оставить это как есть. В общем же наша сеть потеряла один кусок. Часть агентов ушла в вольное плавание — а любое "вольное плавание" имеет свои места притяжения. Вот и прибило их именно к Риму. Продали кое-какую информации, заработали, Рим выцепил одного агента, потом по цепочке второго-третьего и уже угрожал распутать всю сеть. Я предупредил об этом Фидены и этим только ухудшил свое положение. Фидены приняли самое целесообразное решение — отсечь пораженный гангреной часть тела. Я попал в списки исполнителей, подлежащих зачистке. Меня это, впрочем, не оскорбило и даже не удивило. Я знал многих, кто работал в Риме, кто им платил, с кем мы были связаны при дворе царя Тарквиния. И кто из Фиден отдавал нам указания. Мое попадание в руке Рима обернулось бы провалом не только римской, но еще и фиденской агентуры. Но я не стал предавать Фидены. Даже когда они перестали быть местом, в которое я мог вернуться.

Я сбежал через Вульчи. Сел на судно и отбыл в Элладу. В Вульчах у меня были контакты по старой торгово-разведывательной линии. Я создал себе коридор на выход за шесть лет до того, как он пригодился. Оправдал фамилию "Умбра" в полной мере — тихо сделал, никому ничего не сказал. Это было просто разумно — готовиться покинуть место службы за счет именно тех же ресурсов, которые эта служба и дает. Отбывая от берегов Италии, я, наверное, впервые за десять с лишним лет отпустил жизнь на самотек. Ни плана, ни видения будущего, ни понимания того, как все сложится в завтрашнем днем. Впереди была только Эллада.

Уже потом я узнал, что именно ячейка Марка Фульгура сдала нас Риму. Ну и переметнулась на его сторону в почти полном составе, зачистив уже своих несогласных. Надеюсь, что Авл и Квинт тоже смогли спастись. Увы, у меня нет ни малейшего представления, как послать им весточку, не скомпрометировав ни их, ни себя. Но это мои побратимы. И если по вине Марка с их голов упадет хоть один волос, я найду его и его людишек где угодно. И порежу их как баранов.

* * *

Архонт-тиран Этеандр Коринфский принял меня неожиданно тепло и благосклонно, не заостряя внимания на различии в наших с ним статусах. Возможно, он сам по себе достойный и открытый человек, но скорее всего, дело в том, что я не представляю для него никакой угрозы. Человеку без государства предложили место в городе, зовущемся "Свободные" — так что же для его тирана может пойти не так? Вот-вот. Этеандр не стал спрашивать меня, за кого я воевал. Не требовал клятв именем богов. Не копался в моем прошлом. Не подводил наше общение к вопросам, которые бы поставили под удар только начавшееся складываться взаимное доверие. Он спросил лишь:

— Ты умеешь делать то, о чем мне поведала Архидика?
— Да. Умею, — ответил я, и на этом разговор был окончен.

Ремесленник. Тайный агент. Придворный разведчик. Разведчик-посол. Беглец. А вот теперь еще и мистия. У меня была неплохая жизнь. Хм...

Нет. Не "была".

У меня неплохая жизнь.

Утро приходило на кипрский берег медленно, вымывая из предрассветной тьмы белый камень поместья. В тишине, ещё не нарушенной ни птичьим криком, ни шумом прибоя, дом Алкимеда казался частью самого холма — с его тёмными оливковыми рощами, тяжелеющими от росы виноградниками и садами, чей густой, сладкий аромат спускался к самому морю.

Ещё пару часов назад здесь царил иной мир. На террасах гасли масляные светильники, а в прохладном воздухе всё ещё висел след дорогого фимиама и терпкий запах пролитого вина. Ночной шум — хохот гостей, звон серебряных чаш, струнные переборы и женский шёпот — растворился в предрассветных сумерках. Алкимед любил это безумие. Он легко становился его центром: смеялся громче остальных, осыпал гостей щедрыми подарками и не заботился об осуждении. А днём с той же небрежной лёгкостью решал споры купцов или вёл важные беседы с чиновниками. Его положение позволяло всё, и он брал от жизни максимум.

Но сейчас маски были сброшены.
Пока дом спал, Алкимед вышел на восточную террасу. На нём был лишь простой белый хитон без единой золотой нити, перехваченный поясом, да лёгкий гиматий. Ни венков, ни драгоценностей, ни следов вчерашнего хмеля. По холодному мрамору он шёл босиком, и в этой неторопливой одинокой походке трудно было узнать человека, который совсем недавно заправлял пиром.

Он остановился у края террасы, глядя, как первое солнце окрашивает замершую гладь моря в жидкое золото. Пальцы Алкимеда привычно скользнули в складки гиматия и извлекли старое, потертое на сгибах письмо. Он бережно развернул его. Пергамент помнил каждую трещинку.
Три года назад всё было иначе.


Акт I

«Помнишь ли ты солнце Аргоса, Алкимед? Тогда оно казалось совсем другим — тёплым и ласковым, словно улыбка самих богов. Когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу тебя тем юношей, в чьём взгляде отражался весь мир. Мы были так молоды и так слепы в своей уверенности, будто вся Эллада и сама судьба склонятся перед нами. Если бы я могла вернуться в те дни, я бы прожила каждое мгновение снова — только ради того, чтобы услышать, как ты смеешься...»

------------------------------

Аргос встречал каждое утро шумом рынков, звоном кузнечных молотов и запахом разогретой на солнце хвои. Поместье Лисандра, отца Алкимеда, располагалось в самой зажиточной части города, где за высокими каменными оградами прятались тенистые дворики и журчали фонтаны.

Алкимед рос в достатке, не ведая нужды. Его отец, прославленный воин, чье тело хранило глубокие шрамы прошлых кампаний, держал дом в строгом, но справедливом порядке. Мать же, женщина кроткого нрава и искренней набожности, наполняла дом тихим уютом, непрестанно вознося благодарственные молитвы богам у семейного алтаря. Она была воплощением идеальной греческой супруги — верной, благочестивой и исполненной грации.

Однако юный Алкимед мало походил на смиренного сына. В нем кипела неукротимая энергия. За вечерними трапезами он то и дело вступал в горячие споры с отцом, ставя под сомнение старые военные традиции или городские законы. Лисандр, насупив густые брови, слушал дерзкие речи сына, но в глубине души лишь сдерживал гордую улыбку. Он узнавал в Алкимеде самого себя — прежнего, пылкого, готового перевернуть весь мир. Однако он пытался иногда осаживать сына, обучая сдержанности, ведь знал: если этот огонь не сдерживать, он спалит всё вокруг.

В наставнических гимнасиях талант Алкимеда проявился быстро, хотя и весьма своеобразно. На упражнениях с мечом и щитом он не демонстрировал невероятной силы или идеального владения клинком — среди сверстников были те, кто бился быстрее и сильнее. Но стоило наставникам перейти к тактике и разбору прошлых сражений, как Алкимед преображался.

Там, где другие видели лишь сломанный строй или гибельную ловушку, он наносил на условную карту решения, о которых старые стратеги даже не задумывались. Он тонко чувствовал людей, их страхи и слабости, легко читал скрытые мотивы политиков и мгновенно находил взаимосвязи там, где другие видели лишь хаос. Но главное — в нем жил редкий, почти опасный дар: он умел вести за собой. Одно его слово, сказанное с горячей убежденностью и едва заметной дерзкой улыбкой, могло заставить сверстников пойти за ним на любое безумство.

Именно это безумно раздражало наставников. Алкимед с лёгкостью нарушал дисциплину, игнорировал прямые приказы и искал собственные, «красивые» пути к победе.

— На реальном поле боя твоя своевременная импровизация погубит целую фалангу! — гремел седой ветеран-учитель, пока Алкимед лишь небрежно стирал пот со лба, зная, что в сегодняшнем учебном бою его отряд снова одержал верх. Ученики завидовали ему, старшие опасались его непредсказуемости, но не признать его первенства не мог никто.

А потом в его жизни появилась Филомена.
Они познакомились в тенистых садах неподалеку от Великого Герайона — священного храма Геры, возвышавшегося над аргосской долиной. Филомена была невысокой, стройной девушкой с густыми каштановыми волосами, которые она обычно заплетала в длинную косу. Солнце придало её коже тёплый золотистый оттенок, а серо-зелёные глаза смотрели спокойно и внимательно, будто она привыкла замечать больше, чем говорила. В её лице не было той броской красоты, которая заставляет оборачиваться на улице, — она становилась тем прекраснее, чем дольше на неё смотрели.

Филомена обладала не только пленительной красотой, но и редким, проницательным умом. С ней Алкимед впервые за свою жизнь забывал об амбициях и спорах. С ней он мог часами говорить обо всём — от поэзии Гомера до движения звёзд — или просто молчать, слушая шуршание оливковых листьев. Она понимала его так, как не понимал никто другой.

Но над их счастьем с самого начала сгущалась тень. Её семья, стремившаяся снискать высшее благоволение в городе, уже предопределила судьбу девушки: Филомена должна была дать обет и стать жрицей Геры Аргосской. Для знатного рода Аргоса служение Царице Богов было высшей честью, но для самой девушки это означало строгий обет чистоты, отречение от мирских страстей и полное посвящение себя храму. Единственное, что могло заставить её род отступиться от этого решения, — это человек настолько знатный, богатый и влиятельный, что его союз Филоменой принес бы семье куда больше силы и славы, чем её служение Богине.

Но ни юный возраст Алкимеда, ни текущее положение его отца не давали такого веса. Когда они прощались в тот вечер на холме с видом на величественные колонны Герайона, видя в глазах Филомены блестящие слезы, Алкимед впервые почувствовал, как внутри него зарождается не просто юношеский азарт, а всепоглощающая, хищная решимость. Он не отдаст её богам. Он станет тем самым человеком — самым богатым, самым могущественным и самым незаменимым. Человеком, перед которым склонятся и торговцы, и стратеги, и сами правители. Чего бы ему это ни стоило.


Акт II

«Когда тебя отправили на северные перевалы, я каждый день поднималась на холм Герайона, вглядываясь в пыльную дорогу. Я ждала. Я верила, что для тебя нет ничего невозможного, и что ты успеешь. Но у богов были свои замыслы, Алкимед, и сегодня я больше не виню ни их, ни тебя. Я научилась нести свой жребий, научилась смиренно склонять голову перед Царицей Богов... Но даже под священным покрывалом, произнося слова древних молитв, мое сердце шептало лишь одно имя. Твое…»

------------------------------

Когда Алкимед закончил обучение, наставники пришли к Лисандру с предостережением: в пылу учебных сражений его сын дерзил старшим, пренебрегал древней воинской дисциплиной и вел свой отряд не по уставу фаланги, а по собственному расчету.

— В нем есть искра гения, Лисандр, — качая головой, говорил седой полководец, — но в настоящем бою его своенравие стоило бы жизни десяткам воинов. Война не терпит импровизаций. Ему нужна закалка.

Лисандр прислушался. Чтобы остудить пыл юноши и выковать из него настоящего воина Аргоса, Алкимеда отправили на дальнюю границу — в суровые, ветреные перевалы между Арголидой и Лаконией. Это было глухое место, где часовые веками умирали от скуки, а не от вражеских мечей. Командовать гарнизоном был назначен Дамон — ветеран прошлых войн, человек прямолинейный и тяжелый, словно неотёсанный брус. Для Дамона существовали лишь три вещи: боги, воинский устав и приказы командования.

Ненависть между ними вспыхнула в первый же день.
Для Дамона Алкимед был лишь изнеженным аристократическим сынком, возомнившим себя стратегом. Для Алкимеда же командир казался древним ископаемым, способным слепо идти на смерть просто потому, что так было приказано. Несколько месяцев патрулирования превратились в бесконечную тихую войну: постоянные придирки, изнуряющие муштры и колкости.

Лишь случайно, из разговоров солдат у костра, Алкимед узнал тайну своего мучителя. Дамон оказался в этой глуши не по своей воле. В молодости он стал жертвой своего честолюбия: юноша посмел публично перечить знатному аргосскому стратегу на военном совете, за что и был сослан доживать свой век на забытом богами перевале.

Однажды вечером, после очередной жестокой перепалки, когда Алкимед при всех поставил под сомнение приказ командира, гонец передал Дамону военную почту. Среди официальных донесений лежал маленький, перевязанный шелковой нитью свиток — письмо для Алкимеда от Филомены.

Дамон, всё еще кипевший от злости и оскорбленного тщеславия, сжал пергамент в мозолистом кулаке.

«На войне нет места любви, — с темным раздражением подумал ветеран. — Пусть поучится уважению к старшим.»

Он засунул свиток на дно своего походного сундука. А через несколько дней, погруженный в рутину снабжения и патрулей, и вовсе забыл о нем.

------------------------------

Осень принесла в горы затяжные дожди. Именно тогда спартанцы решили нанести скрытый удар, попытавшись провести небольшой отряд через неприступные, как считалось, ущелья в обход аргосских укреплений.

Передовой дозор Дамона наткнулся на узкой тропе на группу оборванных путников. На вид это были обычные торговцы и пастухи, спасающиеся от непогоды. Дамон быстро проверил повозку и, опираясь на правила, уже готовился пропустить их дальше через блокпост.

— Стойте, — сухо произнес Алкимед, шагнув вперед.
— Не вмешивайся, юнец, — огрызнулся Дамон. — Это мирные люди.
— Это не пастухи, — тихо, но отчеканив каждое слово, произнес Алкимед.
— Я проверил повозку. Там шерсть, сыр и два бурдюка вина. Кто же они по-твоему? — Дамон яростно отрезал каждое слово командирским тоном.
— Воины. У всех одинаково коротко острижены волосы, слишком прямая осанка для «пастухов», а их руки уже тянутся к подкладкам плащей.

Один из «путников» дернулся, выхватывая из-под плаща короткий меч, но Алкимед среагировал быстрее. Вспыхнула короткая, кровавая и беспощадная стычка. На залитом дождем камне остались лишь тела врагов. В потайном шве плаща их старшего Дамон нашел донесение: спартанский авангард уже шел следом за ними. Он долго молчал, рассматривая найденное письмо. Потом протянул его Алкимеду.

— Сегодня я был не прав.

Алкимед удивлённо посмотрел на него.

— Вы могли бы этого не говорить.
— Мог бы, — ответил Дамон. — Но тогда чем я отличался бы от тех людей, которых ты так любишь высмеивать?

Это был первый раз, когда Алкимед не нашёлся с ответом. И первый раз, когда он проникся к Дамону уважением. Они пожали руки и двинулись в путь к ближайшему форпосту. Предупрежденные стратеги успели вовремя перебросить войска к перевалу и отбросить спартанцев.

Этот день перевернул всё. Дамон смотрел на Алкимеда другими глазами. Старый воин признал: там, где его собственный опыт оказался слеп, сработал проницательный, цепкий ум юноши. В нем жил не просто бунтарь, а человек, видящий суть вещей сквозь любую маскировку.

------------------------------

В Аргос Алкимед возвращался триумфатором. Город встречал героев с почестями, в его честь гремели пиры, а стратеги дали ему более престижное назначение. На торжественном пиру военачальник похлопал его по плечу и произнес перед всеми:

— Сегодня тебе позволено просить, Алкимед. Назови награду, достойную твою победу. Подумай хорошо, юноша.

— Оставьте со мной мой отряд, — ответил он. — И сделайте Дамона моим помощником.

Он видел, как дрогнули губы старого ветерана, в чьих глазах впервые за много лет проскользнуло нечто, похожее на благодарность и глубокое уважение.

Алкимед чувствовал себя на вершине мира. В его жилах бурлила слава, его имя было у всех на слуху. Теперь у него было всё: влияние, имя, уважение воинов. Теперь никто не посмеет отказать ему! Он был готов прямо завтра отправиться к родителям Филомены, чтобы забрать её.

На следующий день, желая принести благодарственные жертвы богам за свое спасение, Алкимед поднялся к священному Герайону. Храм встретил его густыми ароматами мирры и ладана, и торжественным пением хора. Шел ритуал посвящения.

Среди беломраморных колонн, у подножия огромной статуи Геры, стояла процессия. И в центре её Алкимед увидел Филомену. На ней развевалось белоснежное, отороченное золотом покрывало жрицы Царицы Богов. Ее волосы были сострижены и сожжены на алтарном огне, а на лбу покоился священный венок, символизирующий вечную принадлежность храму.

Она обернулась на звук его шагов. Они не произнесли ни слова — в священной тишине храма это было запрещено под страхом смерти. Но в её взгляде, устремленном на него сквозь клубы фимиама, Алкимед прочитал всё: безумную боль, упрек, немую мольбу... и осознание полной, необратимой катастрофы.

Он не пришел вовремя, и отныне между ними стоял не человек, не семья и не закон, а сама Гера. Любое посягательство на жрицу Царицы Богов считалось святотатством, караемым не просто смертной казнью, но проклятием всего рода. Богиня Великого Аргоса навсегда воздвигла между ними невидимую, каменную стену.


Акт III.

«Весть из Эпидавра пробила моё сердце, словно копьё. Ты нарушил покой дома Владычицы, но я знаю — виновница этого святотатства стоит здесь, у её алтаря. Каждую ночь я возношу молитвы, но имя Геры застревает в горле, уступая место твоему. Я не смогла стать достойной своей Богини и не смогла остаться верной тебе. Я будто стала яблоком раздора между вами. Потому я решила принести Владычице самую дорогую из жертв и взмолиться, чтобы её гнев не пал на тебя…»

------------------------------

У Алкимеда было всё, о чем юноша из знатного рода мог только мечтать: уважение стратегов, слава самого многообещающего полководца Аргоса, богатство и верный отряд, готовый пойти за ним сквозь огонь. Но всё это потеряло всякий смысл. На вершине своего успеха он осознал, что главная цель, ради которой он стремился к власти, навсегда вырвана из его рук.

Вместо благородства его душой овладела жгучая, отравленная горечь. Алкимед стал топить своё горе в вине, дорогих благовониях и бесконечной череде женщин. Его больше ничего не сдерживало. Прежний пылкий юноша умер, а на его месте осталась лишь живая оболочка с холодными глазами. Его речи превратились в ядовитые насмешки: он с жестокой иронией высмеивал набожность жрецов, честь аристократов и глупость военачальников. За его громким смехом на пирах скрывалась бездонная, выжигающая изнутри боль.

Единственным человеком, который оставался рядом и видел его падение, был Дамон. Старый воин молча сносил капризы и желчь своего командира, не смея сказать ни слова упрека. Ночью, глядя на пьяного Алкимеда, Дамон ощущал на груди тяжесть невидимого камня – того самого письма Филомены, затерявшегося на дне его сундука. Ветеран знал: в том, что Алкимед превращается в чудовище, есть и его глупая, непростительная вина. Теперь Дамон слепо следовал за юным командиром, оберегая его от самых крайних, роковых поступков. Он знал, что обязан Алкимеду всем — ведь тот спас его от позорного забвения на горном перевале.

------------------------------

Вспыхнула новая война с Эпидавром — богатым прибрежным полисом. Военный совет Аргоса, несмотря на скандальный нрав Алкимеда, снова доверил ему руководство крупным корпусом: его стратегический гений был незаменим.

Алкимед оправдал надежды. Вместо долгой и кровопролитной осады он разработал дерзкую ловушку. Перехватив ночью обоз с припасами и доспехами эпидаврского авангарда, он переодел своих лучших воинов в снаряжение врага. На рассвете этот отряд подошел к городским воротам, имитируя отступление разбитых союзников. Стражники, не распознав подвоха, отперли тяжелые засовы. Алкимед ворвался в Эпидавр практически без потерь, вынудив город к немедленной капитуляции.

Это была грандиозная победа. Но вместе с победой перед полководцем возникла новая проблема: знать и военачальники города укрылись в святилище Геры, рассчитывая, что страх перед богиней остановит победителей. Алкимед получил донесение об этом уже после того, как последние защитники оставили стены. Если дать им время, они могли собрать остатки гарнизона, послать гонцов к союзникам или превратить храм в укреплённый узел сопротивления. Дамон стоял рядом, ожидая приказа.

— В храме собрались почти все, кто ещё может командовать обороной, — сказал Алкимед. — Если мы войдём туда сейчас, город падёт окончательно.

— Это священное место, храм нашей покровительницы! — Дамон редко повышал голос на командира, но сейчас не мог сдержаться. — Дай им выйти. Мы можем взять их позже.

Алкимед посмотрел на карту. На ней были отмечены улицы, стены и ворота Эпидавра. Всё сходилось. Он видел возможность закончить кампанию одним ударом и избежать новых дней осады, новых потерь и нового кровопролития.

— Нет, — сказал он наконец. — Мы войдём сегодня. — Холод его слов пронзал насквозь, Дамон знал, что спорить было бессмысленно.

Воины двинулись к храму. Сам Алкимед шёл во главе отряда. Он поднялся по широким мраморным ступеням и уже у самых дверей увидел знак Геры – золотой символ Царицы Богов сиял над портиком в свете факелов. Тот же знак. Тот же храмовый запах благовоний. И вдруг перед ним вновь возник аргосский Герайон: белый мрамор, тихое пение, клубы фимиама и Филомена в белом покрывале.

Он остановился. За его спиной воины ждали приказа. Алкимед смотрел на знак над входом, и впервые за много лет ему показалось, что богиня смотрит прямо на него. Он не чувствовал радости от того, что совершает, но и останавливаться он не хотел. Алкимед медленно поднял руку.

— Вперёд — быстро произнёс он.

Двери храма распахнулись под ударами воинов. Крик людей внутри смешался с грохотом дерева и звоном оружия. Солдаты ворвались в святилище, вырывая из него спрятавшихся аристократов и командиров. Жрецы пытались преградить им дорогу, но были отброшены в сторону.

Дамон остался на ступенях. Он смотрел на своего командира и понимал: это был не приказ человека, который потерял рассудок. Алкимед прекрасно понимал, что делает. И именно поэтому этот приказ был страшнее любой ошибки.
------------------------------

То, что произошло в Эпидавре, пало длинной тенью на Алкимеда и всё его будущее. Да, это была безоговорочная победа, но её цена устраивала не всех. Однако Алкимед оставался сыном Лисандра из древнего и влиятельного рода Тименидов, поэтому о публичном суде не могло быть и речи. Но и оставить осквернителя святилища в стенах города Совет старейшин не мог: их поглощал страх божественного гнева.

Решение, принятое за закрытыми дверями, было единственно возможным для знатного рода. Алкимеду не грозили ни суд, ни казнь, но его отлучили от родной земли. Его отправили на помощь в основании новой колонии на далеком Кипре. Для человека его положения это было почётной, но бессрочной ссылкой. Отец снарядил корабль, набрал ремесленников, слуг, рабочих и небольшой отряд охраны, отправив сына за море без права возвращения.

От него отвернулись все вчерашние друзья, наставники и соратники из знатных семей — имя Алкимеда теперь связывали лишь с бедой.

Единственным, кто добровольно взошел на борт, остался Дамон. Старый воин решил разделить с ним изгнание — всегда верный, всегда следующий за своим командиром.

В ночь перед отплытием, под покровом тьмы, Алкимед в последний раз поднялся к аргосскому Герайону. Он надеялся хоть издали, сквозь ограду, увидеть Филомену. Но у ворот святилища его встретила лишь старая жрица. Узнав Алкимеда, она наполнилась глубокой печалью и рассказала ему, что произошло.

Филомена была мертва. Жрица протянула Алкимеду помятый свиток – последнее письмо девушки, написанное ей перед смертью.


Эпилог

«Но я молю тебя, Алкимед, если ты действительно любил меня — живи. Мой путь заканчивается здесь, у алтаря, но твой ещё не завершён. Я верю, что боги даровали тебе силу для великих свершений. Не отдавай её вину и гневу. Не позволяй скорби стать твоей судьбой.

И если когда-нибудь тебе станет тяжело, вспомни обо мне – пока живёшь ты, не исчезну и я. Пусть память обо мне будет огнём, что освещает твой путь.»

------------------------------

Морской бриз легко касался края его белого гиматия, принося с террас тонкий аромат распускающихся цитрусовых деревьев и дикого чабреца. Алкимед бережно сложил старый пергамент по истёртым сгибам и спрятал его обратно в складки ткани, ближе к сердцу.

Три года назад, ступив на этот далекий кипрский берег, он был лишь призраком прежнего себя — человеком, искавшим смерти на дне чаш с вином и в шумном забытьи пиров. Но эти же три года научили его другому. Строя новый город, закладывая фундаменты агоры, храма и жилых домов, он шаг за шагом исполнял её последнюю волю.

Он не забыл боль, но она больше не разъедала его изнутри. И по вечерам он зажигал светильники и наполнял дом гостями, играя роль беспечного и щедрого хозяина — ведь людям, приплывшим с ним за море, нужен был сильный и уверенный лидер, а не сломленный изгнанник.

Солнце поднялось над морем, заливая восточную террасу ярким, чистым светом. Белый камень стен вспыхнул ослепительным золотом, а гладь воды вдалеке стала похожа на отполированный щит.

На террасу беззвучно вышел Дамон. Старый воин не стал ничего говорить — он лишь остановился в нескольких шагах за спиной своего командира, готовый, как и всегда, встретить любой день вместе с ним.

Алкимед глубоко вдохнул свежий утренний воздух, ощущая, как тепло первых лучей касается его лица. На его губах появилась едва заметная, искренняя и тихая улыбка.

Вы выросли в богатстве и роскоши в семье, принадлежавшей к городской знати. Вы вложили часть семейного богатства в свой новый дом. В начале игры вы получаете богатые одежды в дополнение к любому другому снаряжению, которое можете взять.
Статус: 4
+1 к Выступлению, Езде и Манипуляции
Меняю Езду на Наблюдательность, так Алкимед с детства гораздо больше увлекался людьми, а животных никогда особо не ценил и научился только самым базовым вещам.
Полис начинает игру со зданием любой стоимости на ваш выбор. Вы профинансировали его строительство, и здание даже может быть названо в вашу честь

Схема 3, 3, 3, 2, 2

+1 к Эрудиции, Общению и Выступлению.

+1 к Ближнему бою, Меткости и Стойкости. Специализация: Эрудиция: Военное дело.

+1 к Общению, Ближнему бою и Выступлению. Специализация: Общение: Лидерство.

Имя: Дамон из Аргоса.

Возраст: 47 лет.
Рост: 183 см.
Вес: 87 кг.

Описание: дисциплинированный и преданный умудрённый опытом командир, который чтит традиции и богов. В Алкимеде он видит талантливого лидера, который хоть и видит мир иначе, но всё же заботится о своих людях и заслуживает уважение.

Атрибуты:
Мощь: 4
Рефлексы: 2
Выдержка: 4
Интуиция: 3
Хитрость: 3

Навыки:
Меткость: 3
Атлетика: 1
Наблюдательность: 3
Дипломатия: 2
Ближний бой: 4
Стойкость: 3

Параметры:
Доспех: 6
Щит: 4
Парирование: 2
Выносливость: 7
Статус: 4

Броня:
◇ Нагрудник (обычный, броня 3, свойства: Обременительное 2)
◇ Шлем (обычный, броня 2, свойства: Обременительное 1)
◇ Поножи (обычный, броня 1, свойства: Обременительное 1)
Оружие:
Ксифос (обычный, радиус: 2, урон: 5, свойства: Парирование 2, Пробивание, Удар Навершием, Рефлексы)
Дори (обычный, радиус: 4, урон: 5, свойства: Пробивание)
Дипилонский щит (обычный, радиус: 1, урон: 2, свойства: Щит 4, Ошеломление, Обременительное 1)

Хотя Гера и приняла жертву своей верной жрицы в искупление проступка аристократа, она всё ещё внимательно смотрит за Алкимедом. И любой его неверный шаг может обернуться жестоким наказанием.

Алкимед не сомневался в существовании богов, но всегда считал, что необходимость соблюдения всех ритуалов поклонения им весьма сомнительна, а постройка гигантских храмов тем более. Потому на подобных рассказах наставников он предпочитал думать о чём-то своём. Само собой, он делает всё, что требует от него честь аристократа, но никогда не делает это с энтузиазмом и искренностью.

Новый рудник был очень амбициозным проектом, который постоянно высасывал из Алкимеда средства. В конце концов очередные непредвиденные расходы вынудили его взять долг у одного из представителей местной знати.

Сладостное, почти невесомое пение молодой гетеры, разносившееся над затихшей террасой, на миг пробило броню многолетней черствости Алкимеда. На короткое мгновение прохладный кипрский бриз сменился в его памяти теплым ветром Пелопоннеса, унося его в далекую юность — в то беззаботное, светлое время, когда солнце вставало над зелеными холмами Аргоса, а мир казался чистым и понятным. Когда последние звуки струн растворились в шуме прибоя, Алкимед чуть качнул чашей и повернулся к управляющему:

— Кто это, Лисий? Я её раньше не видел.
— Ксантиппа Гераклионская, господин, — торопливо шепнул раб, наклоняясь к его плечу. — Прибыла совсем недавно из Коринфа, но очень хорошо зарекомендовала себя там. При ней было письмо с печатью самого архонта.
— Вот как… Пусть сядет за стол рядом со мной.
— Вы уверены, господин? — Лисий на мгновение замялся, бросив опасливый взгляд на окружавших их знатных гостей. — Боюсь, что…
— Ты меня услышал.

Раб лишь низко поклонился и поспешил исполнить волю хозяина.

------------------------------

Вечера в поместье Алкимеда славились на весь остров, и Ксантиппа, как и прочие гетеры, быстро получила приглашение на один из таких пиров. На террасах, освещенных ярким огнем масляных светильников, снова разносился звон серебряных кубков и мелодии кифар. Приезжие торговцы и местная знать, отяжелев от крепкого вина, громко и бессмысленно спорили о ценах на медь, зерно и корабельный лес.

Поначалу Алкимед был слишком занят обязательными беседами с влиятельными гостями, чтобы уделять внимание новому лицу. Но Ксантиппе не требовалось громко заявлять о себе, чтобы быть замеченной. В её присутствии, в том, как неподвижно и грациозно она держалась среди пьяного шума, читалась холодная, внимательная отстраненность.

Очень скоро Алкимед понял, что за красивым голосом и коринфскими манерами скрывается нечто куда более редкое. Ксантиппа обладала поразительной, почти пугающей проницательностью. Там, где сам Алкимед, полагаясь на опыт и стратегическое чутье, лишь строил догадки о тайных мотивах людей, она видела их насквозь — по едва заметной дрожи пальцев, по случайному взгляду, по подбору слов. Её подсказки, переданные без лишнего шума, не раз позволяли Алкимеду обходить расставленные местными хитрецами финансовые сети.

Он не скупился на благодарность. В её покои отправлялись дорогие ткани, благовония и редкие украшения. Более того, когда перед Ксантиппой возникали вопросы, требовавшие силы, а не убеждения, Алкимед без колебаний отправлял с ней Дамона — и один вид хмурого ветерана с аргосским мечом на поясе заставлял любых недоброжелателей застывать в почтительном молчании.

Разумеется, Алкимед всё так же уделял внимание другим женщинам. Но Ксантиппа незаметно стала самой желанной гостьей в его доме. Вечера в её обществе неторопливо перетекали в глубокие ночи, оставляя в его душе редкое чувство умиротворения. И хотя сердце аргосского аристократа давно потеряло способность любить, он с удивлением осознал, что больше не может относиться к этой женщине как к обычной гетере.

------------------------------

Прошло несколько месяцев. Ксантиппа всё чаще поднималась на холм к поместью Алкимеда, но её статус изменился окончательно. Она приходила уже не для того, чтобы украшать вечер или развлекать захмелевших торговцев, а как полноправная гостья. За ней всегда оставалось безусловное право отклонить приглашение, если она того желала, и ни один человек в доме больше не смел относиться к ней как к спутнице на одну ночь или требовать от неё увеселений.

Место рядом с Алкимедом для неё теперь всегда было свободно. В этой гордой, умной и отравленной прошлым женщине бывший аргосский стратег нашел редкого, близкого по духу человека — такого же изгнанника, умеющего носить маску и не питающего иллюзий насчет человеческой природы.

Их союз приносил ощутимую пользу обоим. Ксантиппа всё глубже погружалась в тонкую, прозрачную паутину городских интриг, собирая сведения, доходившие до неё из самых закрытых салонов и торговых контор. В её руках стекались тайны, стыдливо скрываемые знатными гражданами. Алкимед же, в свою очередь, ставил на службу её интересам своё богатство и статус. Он умел решать проблемы, упиравшиеся в законы или спесь местной аристократии.

------------------------------

Несмотря на богатства и статус Алкимеда, старая знать Элефтер относилась к нему со скрытой опаской и настороженностью, предпочитая держать скандального аргосца на расстоянии от прямого управления полисом. В особенности Алкимеда раздражал Буле — городской Совет. Из года в год выборы превращались в фарс: на ключевые должности проталкивали одних и тех же упрямых стариков, принимались одни и те же трусливые решения, а сам полис медленно погружался в болото сытой, предсказуемой скуки.

Ксантиппа полностью разделяла его глухое презрение к этому порядку. Замысел, созревший в их разговорах, был прост и дерзок — нанести удар по устоявшемуся укладу и переписать правила игры. У Ксантиппы уже скопилось достаточно влияния, денег и полезных должников, но для решающего шага требовался вес Алкимеда. Пришлось вложить немало денег и дать немало обещаний, чтобы набрать для девушки голосов, но он справился, и в день оглашения результатов не стеснялся своей ехидной улыбки, глядя на лица старой знати.

Особенно взбешен был Орфей из Коринфа — богатый и влиятельный аристократ, веривший, что это место в Буле уже лежит у него в кармане. Еще до начала голосования Орфей пытался зайти с торгов и договориться с Алкимедом, предлагая невероятно выгодные торговые условия и уступки, лишь бы аргосец не вмешивался. Но Орфей плохо знал характер наследника Тименидов. В момент, когда Алкимед с ледяным изяществом озвучил Орфею свой окончательный и бесповоротный отказ, в тяжелом, налившемся кровью взгляде коринфянина отчётливо читалась одна-единственная, отравленная ядом мысль: «Ты об этом пожалеешь».

Но Алкимед жалел лишь о том, что не сможет пережить эти прекрасные эмоции вновь.