[FD] Свидание в Самарре | ходы игроков | 2. Пролог. Юноша многих достоинств

  Что для существа, живущего столь долго, что может показаться бессмертным, роман с тем, кто проживет не больше человеческой жизни? Минутное развлечение, как дети играют опавшими плодами? Короткий глоток воды от жажды или вина от скуки? Или просто воспоминание цветка о севшей на него бабочке? А, может, всего лишь прихоть, такая же мимолетная, как улыбка из-под чадры?
  Поэты и мудрецы дают множество ответов, и каждый из них в той же степени лжив, что и истинен. Но не эти сказители, ни умудренные жизнью мужи не сидели напротив змеедевы, не касались ее руками, не видели, как она запрокидывает голову и как кусает уголок губ. Они, придумавшие десятки историй и передавшие их следующим поколениям, не знали одного – правды.
  А правда в том, Шамси, что ты видел ее глаза.
  Правда в том, что те, кто живут долго, ценят хрупкую прелесть моментов даже больше, чем смертные.
  И в том, что Аминэ, впитывающая эти капли-секунды всем телом точно также, как жар твоих рук, действительно тянулась к тому огню, что горит у тебя за клетью ребер. Нет, не к огню даже – к тебе самому, какой ты есть.
  Почему именно так, а не иначе? Кто знает… Слова и поступки, взгляды и повадки, тот внутренний стержень, что не всегда заметен глазу, и оставшаяся чистота души – что-то одно ли, совокупность всего этого и, может, чего-то иного влекли ее, как огонек влечет огонек. И сейчас эта осторожная женщина не боялась сгореть.

  А покорность, деланная или истинная? Однажды ты слышал фразу о том, что «подчиняясь, тоже можно подчинять». Аминэ уступала тебе, но не уступала себя, оставаясь все той же, что и раньше. Она не признавала твое верховенство, не отдавала себя в сладкий плен – ты сейчас был равным для нее, и ее губы говорили о том, что она приняла бы и от тебя. Она хотела равенства, и держала себя в руках накрепко, осознавая, какими могут быть последствия.
  Каждый из нас хочет того, чего ему не хватает. Быть может, ей не хватает взгляда глаза в глаза, а не сверху и не снизу?

  Ты видел, как она сглотнула и кивнула, толи не находя слов, толи не желая размениваться на них. Змеиные бесстрастные глаза, в которых поселились такие человеческие искорки, на миг смежились, чтобы снова распахнуться и вернуть тебе настойчивый, жадный взгляд. Открытая твоим ладоням. Подавшаяся навстречу так, чтобы позволить долгожданному гостю переступить через порог, она обвила руками твою шею, и ты почувствовал, как к груди прижимается чужое тепло – и холодок прекратившего свою переливчатую песенку монисто.
  Она прерывисто дышала в унисон с твоими движениями, и ее широко распахнувшиеся глаза были двумя оазисами, подернутыми утренней дымкой. Она открывала себя, не таясь, и изучала каждую черточку твоего лица, ощущала кожей каждый твой выдох, чувствовала под кистями движение мышц, познавая тебя также, как ты ее. Так не звери обнюхивают друг друга, не незнакомцы пытаются понять, кто перед ним, не тень продолжает движение стоящего лицом к солнцу – так вместе со вздохом наполняется воздухом грудь, так нить и игла следуют одним путем, так до бесконечности перетекает один узор гириха в другой.

  Она подалась тебе навстречу тогда же, когда ты коснулся ее щеки, толи ожидая этого жеста, толи мысля в унисон, и встретила твой поцелуй своим – пылким, требовательным, одновременно дающем и отбирающем. Она то перехватывала инициативу, то полностью отдавалась тебе, и где-то а моменте ты почувствовал, как проплыли по плечам руки, скользнувшие с нажимом по груди и по животу, чтобы спуститься ниже и, быстро справившись с завязками шальвар, прикоснуться теплыми пальцами, двигающимися с медлительной уверенностью.
  А в воздухе был разлит одуряющий аромат хвои и миндаля...

  Шамси, по-прежнему не открывая глаз, жадно ловил каждое прикосновение её рук, медленных настолько, что в этой медлительности была и томность, и величественность, и нежелание спешить.
  Его разрывало от желания быть резким, ненасытным, неостановимым, и в то же время быть плавным, обволакивающим и нежным – так трогаешь цветок, который хочешь сорвать, но боишься повредить, и замираешь, держа у самой ножки, не решаясь применить силу, и медлишь, прижимаясь к лепесткам щекой, проводя пальцем, чувствуя и запах, и щетинки на стволе, и восхитительную легкость соцветия, и угадывая таящийся внутри нектар.
  Но цветок сам не говорит и не обнимает тебя, у него нет ни воли, ни желания, он только поворачивается к солнцу, клонится под ветром, распускается, когда приходит время – вот и всё. Аминэ сама решала, когда распускаться и кого поить нектаром.
  Говорят, что равенство – это доверие. В любви поэта больше красоты, чем в любви мужчины – о, это тонкое умение замереть в последний момент, отказаться, убрать руку, чтобы воспеть цветок в его лучшей поре, увековечить и любить взглядом, на расстоянии. Это великое искусство, но часто оно лишь маскирует страх. Страх бывает и такой – идущий от восхищения, от преклонения, от недостатка веры в то, что нарушая границы, ты останешься хорошим.

  Потому что ты не останешься.

  Все сальные ухмылки рафиков, все их грубые слова имеют под собой основание – ты не можешь быть мужчиной, и в то же время быть хорошим, чистым, как золотой самородок, легким, как стих, незапятнанным, как простыня.
  Ты не можешь любить женщину земной любовью и быть идеальным – потому что нельзя любить не нарушая границ: нарушая не в шутку, не в игре, не намеком, нарушая до конца. Это не зло, как таковое – это земля, мир, жизнь, а они не бывают идеальными, и вообще они не про добро и зло.
  Ты должен нарушить границу, или оставайся хорошим, славным, милым – но где-то там, в мире юношей, стихов, и вздохов.

  А равенство... равенство в том, что поступая так, ты открываешь эту свою сторону. Ты показываешь, что ты не подарок, не ветерок, ласкающий локоны, что ты не добрый – и не злой – потому что сделан не только из чувств. И тебя могут за это отвергнуть. Но такова жизнь.

  Поняв это, Шамси открыл глаза и уже больше не закрывал. Дыхание его выровнялось, он перестал волноваться, перестал обмирать и кусать губы, перестал даже целовать её.
  Он сбросил шальвары, повел плечами, чувствуя, как больше не дрожит, как огонь горит, но больше не жжет, как всего хватает и всего достаточно.
  Он обнял Аминэ рукой за спину, надвинулся на неё, настойчивый, не играющий, не улыбающийся, держа её опустился вместе с ней на песок, пока еще на бок, уперевшись в него локтем.
  Он перестал чувствовать золотую змейку в животе – он теперь чувствовал, что стал внизу твердым, и этой твердостью прижался к ней тоже. И в этом было что-то безжалостное, не милое, не витиеватое, а простое, земное и даже, может быть, некрасивое.
  Он провел еще раз рукой по её телу, от бедра до груди, от груди до шеи, задержался на шее под затылком, от чего был миг, когда показалось, что он сейчас опрокинет её и окажется совсем сверху.
  Но он пока еще не опрокинул. Он довел руку до щеки, тронул её легко-легко, словно показывая, что все еще видит Её.

  – Ты – моя, – сказал он Аминэ. – Я хочу тебя. Впусти меня и будь моей. И тогда я буду твоим.

  Поэзия требует тысячи слов, бури эмоций, цветастости описаний и накала страстей. Ведь это - уход от серой жизни, от выбранной родителями первой жены, которая в два раза старше и усы пышные, чем у мужа, от работой покорности младших жен и продажности уличных девок. Это шанс внести яркие краски в потертые гирихи жизни, и убежать и от гнева, и от себя самого. Разве могла женщина чужого народа, женщина глубокого ума, ответить просто и обыденно?
  Могла.
  - Да... - таков был её выдох, согревший твою щеку.
  Но в этом "да" было столько мягкой нежности, столько согревающего тепла, столько податливого желания, что более никаких слов не требовалось.
  Потому что в этом да был не опыт долгих лет стихосложения, но простая, и от того искренняя правда.

  Ты её желал - а она желала тебя, льнула к тебе, и ты ощущал и мягкость её кожи, и растекающееся тепло, и все изгиб, плавные и мягкие, но таящие в себе скрытую силу, а не завещанную небом покорную слабость.
  Она была готова отдаться - но и брать тебя. И это было... естественно. Она выгибалась под твоей рукой, прижималась, как кошка, требующая ласки, прищуривала глаза и закусывать губы, особенно когда ты касался самых нежных точек.
  И потом ставшая твёрдой змейка попала в цепкие руки охотницы. Тебя учили, что клинок нельзя сжимать слишком крепко - он станет малоподвижным, нельзя держать слишком легко - выбьют и улетит. И, кажется, теми же правилами руководствовалась и тонкая ручка, скользящая вверх и вниз, и снова, и снова. Она была и осторожной, и напористой, держала, но не переживала, была мягкой, но дарила острые ощущения.
  А потом пальчик огладил голову змейка, разгладив на ней тягучую каплю, и направил тебя в самый сладких из всех пленов...

  А что же Аминэ, тяжело вздохнувшая и подавшаяся навстречу? Ты не знал песни, скрытой за клетью её рёбер, и мог лишь догадываться по внешним проявлениям. Но чу, я - скажу. Она жаждала тебя, жаждала со всей искренностью и истовостью. Не потому, что изголодалась, не потому, что хотела что-то от тебя. И не потому даже, что влюбилась и жить не могла. Просто в какой-то момент два сердца забились в одном ритме и встретились два взгляда, которые высекли искру, породившую этот костёр.
  Не потому, что ты был хорош или плох, и не потому, что ты был силен или слаб. Просто ты был самим собой, не фальшивым. Ты не принижал её и не ставил ей в сердце памятник, не старался казаться иным. Ты был естественнен - а в мире масок и вежливых улыбок это было настоящей драгоценностью.
  И Аминэ хотела прикоснуться к ней. Не забрать, нет, и не испортить - так ценитель любуется цветком или статуей, чтобы не разрушить их. Но ты не был для змеедевы ни тем, ни другим - и поэтому она могла ответить на твой самый дорогой дар только одним - дарить себя всю. И она хотела это подарить. Хотела, чтобы в твоей памяти её лицо осталось надолго, осиянное только приятными воспоминаниями.
  Много это или мало? Каждый решает по себе. И выбирает по себе.
  Она - выбрала.
  И выбором этим был - ты.

  Шамси уже больше не мог думать – весь разум заполнили ощущения и последнее, самое нетерпеливое ожидание. Он всё позабыл, его заворожило желание быть с ней, и еще больше – то, что она хочет того же, и ему показалось, что это и есть самое сильное в мире притяжение, сродни тем, что существует между планетами и звездами.
  Он приподнялся на руках, дотронулся до неё собой, чувствуя, как скользко и натянуто расходится перед ним её кожа, не зная, больно ей оттого или нет, зная только, что и слишком резко сейчас не надо, но слишком нежно уже поздно. Он подался вперёд, чувствуя свой вес на руках, и как напряглись лопатки, как пронулась пружинно молодая спина, подался еще – и узнал момент, когда мужчина плотно и вязко проскальзывает последнюю границу. Он ощутил эту границу, обхватившую его позади, словно говорящую: "Постой, не так быстро", но уже не говорящую: "Стой, нельзя". Он почувствовал за ней то, что бывает, когда запускаешь руку в разрезанную вдоль дыню, набираешь сердцевину, а сок стекает между пальцев, дразнит ароматом ноздри: "Ну, кусай, ешь, что же ты?"
  Он наклонился, чтобы поцеловать её снова, потому что безумно захотелось ещё и губами почувствовать спелое, влажное, требовательно-просящее, то, что зовется Аминэ.
  "Ну что же ты?" Тогда Шамси толкнул себя вперед, пружинисто-голодный, раздразнённый, резкий, жадный, объятый желанием от губ до пят. Чувствующий, как та её граница скользко сжимается, даря в каждый миг волшебное для мужчины осознание: "Я внутри." Как в этом незнакомом, и таком естественном движении проявляется обоюдное бессловесное обладание.
  Слияние.
  Раз за разом толкая себя вперед, он познал, что в этом таинстве нет никакой тайны – лишь самая обычная, доступная всем магия: внизу это нарастающее ощущение сладкой невыносимости, неизбежности окончательного, а вверху, в сердце, в голове – дурман единения.
  "Мы целовались. Мы гладили друг друга. Мы играли и ласкали друг друга. Мы нравились друг другу. Мы сходили с ума от нетерпения. Но все это время нас было двое. А теперь мы соединились..."
  И боги, разве может быть что-то слаще, чем соединиться с тем, кто так тебя волнует? Так нравится? Так заслоняет собой все: небо, землю, твою прошлую жизнь, твоё будущее?
  Что может быть сильнее между небом и землей, чем эти толчки, чем это обжимающее тебя, держащее, но неспособное удержать, горячее место?
  Его распирало от собственной силы, и в то же время его плавила истома из каждой клеточки – от бедер, которые скользили по её бедрам, от живота, который скользил по её животу, от груди, которой он чувствовал её грудь. Он припадал к ней, чтобы ощутить их, но потом отделялся, ища глазами её лицо, потому что его душило страстное желание видеть, знать, что ей так же хорошо в этот момент. Он не мог насмотреться в её глаза, не знал, что еще сделать, хотя и знал, что делает всё, что нужно, и это чувство – наслаждение и страстное желание доставить наслаждение – сдавливали что-то внутри него так, что он стонал, сквозь зубы. И становился все резче, и быстрее, и безумнее от счастья, и снова припадал к ней всем собой – к щеке, к животу, к груди – когда желание слиться каждым местом брало верх.

  Ты двигаешься вперед – и чувствуешь на щеке горячий выдох и негромкий мягкий стон. Ищешь губы для поцелуя, что находят тебя в ответ – и смотришь в вертикальные зрачки, змеиные на человеческом лице. Расширившиеся, глубокие, как море, которого ты никогда не видел, и бескрайние, как степи, откуда пришли твои предки. Ты продолжаешь древний, как мир, танец, и она выгибается под тобой: приоткрытый рот, из которого видны два острых змеиных клыка, затуманенные страстью глаза, тяжелые вздохи. Спину царапают острые ногти на спазматически сжимающихся пальцах: не до рваных ран, но наверняка до царапин.
  Ты творишь чудо, и она творит его вместе с тобой, двигаясь навстречу и сжимая тебя крепкими округлыми бедрами. Она принимает тебя, но не покоряется: ты – не захватчик в павшей цитадели, но равный – султан, оставивший позади всю свиту и поднявшийся на уединенную башню звездочета. Но ты и не пленник чужой страсти – женщина не навязывает тебе свои желания, а выстраивает из них изящный узор вкруг твоих условий.

  Вместе – такое просто слово, такое понятное. Вместе можно делать многое – сражаться, пить шароб, тянуть канат и работать в поле. Но много ли тех дел и тех людей, когда «вместе» означает не «ты и я», а одно неразделимое мы, когда действие одного становится продолжением мысли другого? Аминэ подарила тебе это знание.
  Она не была скромна, как те женщины, о которых рассказывают в бесконечно-долгих историях убеленные сединами акыны. Она не была бесстыдна и громка, как те женщины, с которыми развлекались за тонкой саманной стеной рафики. Она была собой, естественна и открыта. Портило ли ее человеческий лик нелюдское естество, прорезавшееся, когда она стала твоей? Каждому решать по себе. Но саму змеедеву это, кажется, не смущало – она была для тебя, ты был для нее, и больше ничего в этом мире не стоило и медного сигля.

  Ты чувствовал шелк кожи и ее узость, ощущал, как поцелуи то пряно оседают на губах, то расцветают розами на плечах и груди, то любовался зрелищем, как она, приподнявшись на локтях и запрокинув голову, тяжело дышит, захваченная вихрем твоего напора. А потом снова плавно стекает на землю, ставшую вашим ложем, чтобы смотреть расширившимися глазами в твои глаза и соединяться с тобой все крепче и ближе. Снова и снова пальчики оставляют на спине свой острый перечный узор, притягивая тебя еще ближе, чтобы ощутить этот жадный, требовательный, напористый ритм всем своим естеством.
  - Шамси… - негромко выдыхает она, прежде, чем лодочка ладони ложится на твою щеку. Припиухшие губы шепчут прерывисто, - Не сдерживай себя, не думай ни о чем, делай со мной все, что хочешь…

  Это единственные ее слова с того момента, когда ты стал обладать ей. Другие женщины – ты слышал это своими ушами – предпочитали надрывать глотку в криках, выкрикивать дифирамбы мужчине и его мужской силе, оглашать весь мир воплями о том, как им хорошо: это считалось правильным. А Аминэ предпочитала громким словам открытые и не наигранные эмоции – в вертикальных зрачках, которые должны были, по идее, быть полны змеиного бесстрастия, ты мог прочитать гораздо больше, чем в тысяче восклицаний: от плещущегося наслаждения до восторга, от мускусного наслаждения до медовой неги.
  Руки девушки легли тебе на плечи, шелк бедер снова скользнул по твоей коже выше, полностью подставляя себя под натиск, прижалась к твоей широкой груди ее мягкая грудь, заглушив служащий вам музыкой перезвон монист. Чуть прикусив тебе плечо – очень осторожно, чтобы не поранить, она чуть отстранилась, блеснув шалым, совершенно безумным от страсти взором и полной наслаждения улыбкой.

  "Счастлив! Я счастлив!" – Шамси не думал, а ощущал это сразу целиком и всеми частями тела по отдельности – от напрягшихся кончиков пальцев на ногах, до лба, по котором скользила капелька пота. Казалось, что даже эта капелька пота – счастлива.
  Он следил за тем, как плавится наслаждение в её немигающих глазах, как они, неподвижные, меняются от того, что меняется лицо вокруг них.
  Он подложил руку – ту, что она не кусала – под её голову, только чтобы ей было удобнее кусать вторую. Этот сдержанный, почти нежный укус его подстегнул: он не мог, конечно, злиться на неё, не мог бы даже захотеть "отомстить" каким-нибудь столь же нежным способом, а мог только сильнее и быстрее любить, словно гнев в секунду расплавлялся, как брошенная в жидкий металл монета: за секунду сгорает, тает, и лишь уровень в тигле становится чуть ближе к краю.
  "Не думай ни о чем," – сказала она.
  "Как я могу не думать о тебе!?" – чуть не крикнул Шамси.
  "Делай со мной все, что хочешь."
  "Что ещё я могу хотеть, кроме как целовать твою лицо, губы, шею, подбородок, глаза и лоб, и снова губы, сильнее, глубже, до самого языка, трогать языком твои клыки, снова целовать шею, едва не сходя с ума?" И каждый толчок был спасительным лекарством, был словно клапаном, через который выходило то, что сводит с ума. "Если бы я не мог любить тебя там, внизу, я бы кричал, я бы сам кусал себя и тебя, я бы задыхался!" – и с каждым поцелуем нужно было сильнее, чаще, глубже, уже позабыв про всякие границы, уже только ощущая, как сжимается женское вокруг мужского, совсем слившееся, совсем вязко-влажное, впитывающее силу.

  Но бесконечно сходить с ума невозможно, а то ведь сойдешь и... Шамси в целом знал, что бывает дальше, и он понял, что еще немного – и всё кончится, и...
  И счастье остановилось, и он остановился раньше, чем всё упало в пропасть. Его пронзила мысль, осознание, что всё кончится... все изменится. Он станет тем, кем должен, он выйдет, он уйдет, а может быть, вернется, но этот миг, этот первый раз – когда зубы вонзаются в его руку, когда он обнимает её шею, когда все такое нежное и твердое в первый раз, сладкое, как мед – когда еще не знаешь, какой вообще бывает мед – этот уже не повторится! Никогда! Не с ней!

  Шамси не стал от этого несчастным – невозможно было быть несчастным в этих объятиях. Но он замер, тяжело дыша, и...
  Иногда надо просто сказать, чего ты хочешь, ведь так? И не жалеть потом, что не сказал.

  – Не хочу, чтобы это кончалось, – простонал он, тяжело дыша, но всё равно запальчиво, по-мальчишечьи, и с горчинкой, зная, что все-таки, как ни крутись, закончится. – Я хочу... – он сглотнул, пытаясь не сбиться, не сказать лишнего. – Хочу чтобы... я знаю, ты будешь меня помнить... там, – он провел рукой под грудью, где билось её змеиное сердце. – Но...
  Почему он был уверен, что она, живущая тысячелетиями, запомнит его хотя бы лет на сто? Хотя бы на десять? Хотя бы завтра вспомнит? Но почему-то был уверен в этом, как в том, что солнце встает на восходе.
  – Но я хочу, чтобы твоё тело запомнило меня тоже.
  "Хочу, чтобы, вспомнив меня, ты чувствовала тепло, которое разливается по всем уголкам... и сладость... и счастье. И улыбалась. Я буду жить в каждой этой улыбке. Я хочу жить в них, а там будь что будет."
  – Скажи, что мне сделать? Как... я... не знаю, как это сделать. Как сделать, чтобы тело женщины запомнило меня так же, как и сердце?
  "Что я несу? – подумал он с досадой. – Я все испортил, наверное. Но я не могу просто... просто вот так – и всё. Это как искра. Не хочу погаснуть в её памяти, как искра во тьме."
  – Скажи... или покажи... или...
  Как это объяснить?
  – Я хочу тебя еще... хочу не пролить ни одной капли из чаши.
  "Хотя так и не бывает."
  – Хочу выпить столько, сколько смогу.
  "Я не умею... я не знаю... я научусь потом, когда-нибудь... но потом буду уже не я, не нынешний. Я хочу сейчас, потому что потом не будет."
  – Ты слишком прекрасна, чтобы... чтобы я мог оторваться от тебя сейчас и не пожалеть. Дай мне еще себя. Не отпускай меня так быстро. Я не могу тебя отпустить так быстро.

  Тонкие пальцы скользнули по твоей щеке и спустились на шею. Чуть задержавшись в ложбинке под кадыком, опустились с небольшим нажимом чуть ниже, на грудь, а потом вильнули в сторону, к сердцу. И сжались с нажимом, словно захватывали то, что находится за ребрами. Выдохнув несколько раз и снова качнув бедрами тебе на встречу, Аминэ прикрыла на миг глаза и коротко кивнула – плавно, неспешно. Снова распахнулись веки, открывая вертикальные зрачки, все еще затуманенные желанием. По губам коротко и резко, как удар ножом, скользнул длинный язычок.
  Выдохнув снова, змеедева прикусила на долю секунды нижнюю губу и проворковала с легким змеиным шипением:
  - Не отпущу. И не дам отпустить себя. Я также голодна, как и ты, и тоже еще в огне, - приподнявшись на локте, она приблизила свое лицо к твоему. – И ты точно не расплещешь ни капли, - она потерлась носом о нос, - потому что я хочу всего тебя, пока не осушишь себя, словно жаждущий в пустыне – кувшин. И приму собой все… - глаза блеснули лукавством и вызовом, - еще не раз. Приподнимись – не будем спешить.

  Ты исполнил ее просьбу, покинув сладки плен. Выскользнув из-под тебя, Амине опустилась перед тобой на колени и положив руки на плечи, потянула вниз уже тебя. Когда ты начал опускаться, змеедева снова прижалась к тебе, скользнув горячей влажной грудью по твоенй груди, и стекла вниз, оставив языком влажную дорожку до пупка. Усевшись сверху на твои ноги в районе колен, она подалась вперед и положила руки по обе стороны твоего живота. Ты ощутил, как упали на кожу тяжелые, чуть щекочущие локоны.
  - Я бы могла сказать, что Искру я всегда запомню – слишком мало осталось вас, и слишком вы отличаетесь от людей. Я могла бы сказать, что впервые вижу человека, родимое пятно на лопатке которого напоминает одновременно луну и саблю. Но ведь все это будет означать, что я запомню не самого тебя, какой ты есть, и обесценю это единение, верно?
  Женщина опустилась ниже, и ты ощутил, как упругая мягкость полукружий прошлась по твоему крепкому корню, на который через секунду легли изящные пальцы.
  - Но ты же жаждешь другого, верно?

  Рука скользнула вниз и вверх, мягкая и одновременно уверенная. Так учат держать клинок – чтобы и подвижность оставалась, и чтобы он при первом же ударе не вылетел из рук. Снова вниз и вверх.
  - Люди часто боятся боли – и для себя, и, иногда, для других. А мы гораздо крепче людей, и можем перенести гораздо большее… Чтобы запомнило тело, достаточно соединяться с ним так, словно в первый раз, и так, словно в последний раз, отдавая всего себя и забирая до капли всю женщину, пока она не начнет молить остановиться. Не от отвращения, нет – от того, что «слишком хорошо» очень близко к «до полусмерти».
  Напряженной плоти коснулось горячее дыхание, а вслед за ним по самому краю пробежал язычок.
  - А вот сердце… Чтобы оно запомнило, иногда достаточно доли секунды, а иногда – сделать то, что это сердце поразит и останется в памяти навсегда. И тут нет единого рецепта, как нет и единого подхода к каждой женщине. Ведь с каждым мужчиной она чуточку другая…
  К движениям пальцев присоединились обхватившие естество губы, медленно вбирающие тебя в себя. Разговор по понятным причинам на некоторое время прервался: Аминэ ласкала тебя неспешно, смакуя каждый миг и стараясь, чтобы каждое движение было исполнено наслаждения.
  Когда она все же оторвалась, то подвинулась повыше, практически оседлав тебя, но пока не пуская в святая святых.
  - Просто делай то, что хочешь, и как хочешь, пока это нравится женщине – и позволяй ей делать тоже самое с собой. Не придумывай преград ни для себя, ни для нее, а делай так, что вся жизнь сосредоточена в этом мгновении. Смотри так, как смотришь сейчас – от такого взгляда сердце заходится. Говори так, как говоришь, чтобы осознание, сколь ты прекрасна в глазах смотрящего, не отпускало женщину. Будь сильным, но не ломающим под себя, какой ты и есть сейчас.
  Змеедева нежно улыбалась, и ты чувствовал бедрами, на которых она сидела, что желание снедает ее столь же сильно, как и тебя.
  - Наполняй собой до краев и испивай в ответ. Ищи самые нежные, самые уязвимые точки, и касайся их, - наклонившись вперед, Аминэ самыми кончиками ногтей провела за ухом, с осторожной уверенностью прошлась по загривку и, опустившись ниже, оставила теплую ладонь прижатой к твоей груди.

  Снова вздохнув, она потерлась об тебя, вплотную приблизившись к корню.
  - Какой же ты красивый и открытый, честный и нежный, ласковый и восторженный, желающий высшего счастья не только себе самому… Не бойся искать и спрашивать, и говорить, когда тебе самому особенно хорошо – ведь так сладко привести кого-то к самой вершине. А пока что…
  Аминэ снова нырнула вниз, жадно поцеловав тебя, и свободной рукой наконец подарила себе долгожданную заполненность, а тебе – ощущение ее узости. Выпрямившись и устроив обе руки на твоей груди, она начала двигаться, постанывая, когда ты достигал глубин.
  - Я сделаю то, что хочу я – а ты потом повторишь, не жалея меня. А если вдруг станет нехорошо – остановишь. Ведь хорошо, когда вместе…
  Ладони поднялись на плечи, и спустя несколько движений начали медленно двигаться к груди, оставляя начинающие темнеть болезненные полосы от ногтей. Не прерывая движений, змеедева снова склонилась к тебе, зализывая ранки и охая от ощущений единения.
  - Какая же я становлюсь цельная, когда ты во мне, словно все на своем месте…
  Следующий укус уже оставил от себя след зубов, который тут же был согрет дыханием и снова зализан язычком. Перехватив твои ладони, Аминэ положила их на свои бедра и начала двигаться, буквально вливаясь в тебя. На предплечьях от ногтей был уже оставлен кровавый след, но на этом женщина предпочла пока остановиться, позволяя сладости смыть всю боль, что могла ощущаться.

  Аминэ, то ли в силу своей нечеловеческой природы, то ли из-за своего характера, то ли просто как и любая женщина, сильно небезразличная мужчине, была способна как невероятно сильно волновать, так и почти мгновенно успокаивать.
  Только что Шамси что-то сбивчиво просил, убеждал, говорил, но стоило ей сказать: "Не отпущу", стоило потереться носом (а, боги, есть ли что-то лучше, чем тереться чем угодно о того, кто тебе дорог?!), стоило дотронуться до кожи языком – он снова был счастлив и наконец-то безмятежен. Он понял, что уже дошел туда, куда шел, что не надо ни спешить, ни медлить, что нет больше никакой пещеры, в которой надо что-то разгадывать... чего-то добиваться...

  Теперь уж точно нет.

  Это чувство – чувство безмятежного наслаждения, чувство наивно-сладостного интереса, что же будет дальше, так захватило его, что он почти пропустил мимо ушей слова о каком-то родимом пятне (он и не знал, что у него на спине есть какое-то пятно!), что он на долгие, тягучие, как нескромный поцелуй, мгновения, обомлел и только делал все, что она хотела – что хотели её руки, голос, губы и кожа.
  И правда, это была передышка, которая была так нужна, чтобы не потеряться в стольких разных "хочу".
  Но недолго она длилась.

  Когда Аминэ приникла к нему своим ртом, там, внизу, Шамси подумал, что она хочет его поцеловать, и кровь бросилась ему в лицо от того, что наверное (хотя откуда ему было знать?) означает такой жест почитания мужчины. Надо было, должно быть, испытывать чувство невероятной близости, чтобы сделать так, не боясь потерять свою гордость и достоинство. Но он не знал, как показать Аминэ, что для него это дар, который в его глазах нисколько не унижает её, как сделать так чтобы...
  Но когда её рот вместо легкого касания начал обволакивать его теплой, влажной, плотной пеленой, он понял, что ничего вообще в этом не смыслит, и не надо ничего говорить, а надо просто наслаждаться. Он приподнялся на локтях, и из-под полуприкрытых век, тяжело дыша, смотрел, как она делает это, не в силах оторваться или проронить хоть слово. Он не знал, ни как это называется, ни является ли это постыдным или запретным наслаждениям дэвов, он только желал, чтобы она не останавливалась и еще – смотрела на него в этот момент своими немигающими глазами, в которых написано, что она точно знает, как ему сейчас сладостно.

  К счастью или нет, это продолжалось не очень долго, и Шамси бы после такого позволил Аминэ делать с ним вообще всё. И он заставил себя послушать то, что она говорила, не пропуская мимо ушей – и это стоило запомнить.
  И когда ногти заскользили по коже, он вздрогнул от неожиданности – из-за возбуждения ему показалось, что его ошпарило, но он только закусил губу, боясь, что если он издаст хоть звук, она спохватится и перестанет, решив, что ему не нравится.
  А ему понравилось... В этом было что-то такое, что делало их еще на полшага ближе, когда кажется, что ближе быть уже не может. Ты дразнишь его или её – и вы становитесь ближе. Ты открываешь себя и переходишь границы – и вы становитесь ближе. Ты даришь наслаждение или принимаешь его – и вы становитесь еще ближе. Ты делаешь что-то такое, что перечеркивает норму, обычай, приличия, закон – и вы становитесь ближе. И вы уже настолько близко, что когда ты делаешь больно – это тоже притягивает еще сильнее.
  И еще сильнее, когда ты слышишь, как женщина называет себя цельной.

  – Да, – выдохнул он. – Сделай что хочешь. Только не останавливайся.
  И она, конечно, сразу укусила его – а чего следовало ждать от змеедевы?
  И сразу прижала теплым, мокрым, упругим языком – Шамси было не видно, но ему казалось, что след, наверное, под этим языком сразу пропал, исчез, а была бы рана – затянулась бы.
  "Сейчас еще укусит!" – подумал он. – "Ей точно хочется еще укусить."
  – Да, укуси еще раз, – настойчиво попросил он. Он провел рукой под её волосами, по лицу, по губам, и прижал ребро ладони к ним. – Сильнее! – сказал он, чувствуя, как нарастает сила, с которой она опускается раз за разом, увенчивая его собой. – Кусай!

  И вдруг убрал руку от её губ, прихватил за шею, а другой рукой за плечо, и притянул к себе вплотную.
  – Укуси меня так сильно, как хочешь! – сказал он, глядя на её губы, мягкий язычок и зубы, которых, наверное, стоило бояться, но сегодня он не мог. – Прокуси если надо! Сделай, что хочешь. А потом... потом покажи мне свои уязвимые места. Или... или нет! Не показывай! Подскажи! Я хочу их найти сам, но я не справлюсь один.
  Он не сдержался, поцеловал её снова, едва сам не кусая её губ, потом выдохнул и снова вытянул, предлагая, свою руку.
  – Кусай меня, а если я буду кричать, не останавливайся, только люби сильнее.

  Твое запястье нежно обвила теплая рука Аминэ. Змеедева поднесла его к лицу, прячась за ним, как за вуалью, и тихонечко-тихонечко выдохнула, тревожа кожу легким дыханием. Снова качнулись бедра в самом древнем из танцев, и сжались, плотнее льня к тебе. Твоя рука, следуя руке Аминэ, поплыла в сторону, коснувшись нежной кожи щеки, скользнула ниже, ощущая пульсирующую жилку на шее. Ты чувствовал ее трепет с каждым движением, ощущал, как бьется под кожей жизнь, когда хозяйка развалин дарила тебе себя, забирая взамен твой покой.
  Ладонь скользнула назад, на загривок, туда, где густота волос заканчивается, оставляя незащищенной тонкую, мягкую, уязвимую кожу. Горячие пальцы скользнули от запястья вверх, пройдясь по ладони и устроившись поверх твоих пальцев, как сама дева устроилась на тебе. Шалая улыбка на губах, поблескивающие рассыпающимися искорками глаза, колышущаяся при движении грудь – Аминэ смотрела на тебя и молчала, лишь негромко постанывая, но в ее взоре ты видел и вопрос, и ответ. Пальцы надавили на пальцы, заставляя тебя сильнее сжать шею, и стоны участились, стали громче. А по твоей руке, плотно прильнувшей к шее девушки, словно прошел импульс – ощущая ее движение снизу, ты через напрягшиеся мышцы ощущал ее движение и сверху. Один ритм на двоих, один танец, одна гармония расходящегося и сближающего единения.

  Снова движение мягких подушечек вниз, и снова оковы женской хватки на запястье. Снова руку тянет, на сей раз – ниже, к мягким плечам и беззащитным ключицам, пройдясь по ним что мелодичное пение монист на миг сбилось. Ладонь поднимается выше, к припухшим от поцелуев губам, но вместо ожидаемого укуса ты чувствуешь, как язычок оставляет на перстах влажный след. И снова твоя ладонь исследует тело змеедевы, прокладывая дорожку меж холмов по равнине, замерев у самого спуска в заповедную долину. Аминэ улыбается тебе, но в этом нет ни насмешки, ни иронии – только безбрежное и мягкое тепло.
  Снова пальцы двигаются вверх, по увлажненной дорожке, снова вносят диссонанс в песню связанных одной нитью древних монет. И опять теплое дыхание согревает внутреннюю сторону запястья, прямо там, где расходятся пути кровотоков, дающих силу рукам. Скользит тонкий язычок по коже, играясь, провоцируя. Прищурившиеся глаза смотрят игриво, блестят задором. А внизу темп ускоряется, движения становятся все требовательнее, а сладкий плен – все теснее. Капельки пота бегут с кожи ставшего на эти часы твоей древнего создания, и смешиваются с твоим потом, соединяясь в одну каплю, что, оставив свой след, стекает в землю, чтобы раствориться.

  Аминэ смотрит на тебя, и ты не сыщешь змеиного бесстрастия в вертикальных глазах.
  - Ш-ш-шамси-и… - шипение и протяжный стон сливаются воедино, замурашивая кожу. Но эта дрожь длится недолго – там, где прежде касались губы и язычок, острые змеиные клыки пробивают кожу, позволяя крови освободиться из плена тела. Движения становятся более рваными, более резкими, требовательно забирающими все твои мужские силы. А силы жизненные вытекают из из открытых врат, остаются на губах, оставляют алую дорожку на остром подбородке, разбиваются каплями по подпрыгивающей груди.
  - Ш-ш-шамси-и! – стон превращается в крик, тело змеедевы становится натянутой струной в твоих руках. На миг она замирает – вытянувшаяся к небу, ладонями тебе в грудь упершаяся, запрокинувшая голову так, что волосы стелются по твоим ногам.

  А потом из нее словно стержень вынимают: опускаются плечи, клонится тебе на грудь голова, мягко опускаются на плечи ладони. Она прижимается к тебе всем телом, и ты чувствуешь, как от отзвуков чувств тело Аминэ чуть подрагивает.
  - С ума сведешь… - раздается тихий голос. И, вторя ему, снова качаются бедра, так и не освободившие тебя – медленно, нежно, плавно и безумно уверенно.

  Шамси ловил каждое движение пальцев – это было как открывать новые страны, в которых ты никогда не был. Не мрачные подземные царства, пусть и величественные, но мертвые и беспощадные. Волшебные страны, где живут чудо-птицы, растут чудо-цветы, плещется вода в водопадах и фонтанах, с ветвей свисают яркие плоды. Ты вонзаешь в низ зубы осторожно, не потому что боишься, а потому что хочешь узнать, каковы они на вкус, а не растерзать. Но потом становится так сладко, что ты не можешь удержаться, и ты берешь еще, еще, еще, не веришь, сколько в мире всего прекрасного. Это редкое счастье – счастье не обладания, а познания. Счастье от того, что ты тоже есть в этом мире. Кто это всё создал? Для кого? Неважно, ты добрался сюда – значит, для тебя.
  – Ты сведешь, – говорил он, отдыхая и лаская щекой её грудь. – Уже свела. И еще сведешь.
  Он почувствовал, как уходит первая волна страсти, он успокаивается, и ощущает кожей остывающий пот и стынущую слюну там, где она касалась его языком или где были другие её капли. Они холодили его там, и ему было приятно ощущать эту остановку, приятно чувствовать, что он, падая в невероятную пропасть, зацепился на середине за выступ, огляделся, узнал, понял, как тут и что, знает теперь эту пропасть. И сейчас снова прыгнет. Не спеша, видя теперь, где тут уступы, где расселины, как остановиться и как опять прыгнуть вперед.
  Он помотал головой и рассмеялся.
  – Ты, наверное, привыкла за тысячу лет к себе, – сказал он. – Но ты чудо. Я не знаю других змеедев, но таких как ты больше не может быть. Иначе мир треснет. В нем не может быть столько чудес.

  Он проводил рукой по её телу, теперь не так, как прежде – теперь он знал его, оно было знакомое. Ему казалось, что он знает его всю жизнь. Все эти изгибы и ложбинки, которые раньше были прекрасны, а теперь кажутся совершенными.

  – Отчего так сладко любить тебя? Я не был ни с одной смертной женщиной, а знаю, что они не могут сравниться с тобой. Секрет в том, что никакого секрета нет, да? – он опять смеялся и качал головой. – Просто ты это ты, да?

  У Шамси перестало перехватывать дыхание.
  Он опять целовал её, он видел, что губы Аминэ уже не так идеально гладки, как в начале, что на коже остаются следы, что в глазах к жадному желанию примешивается усталость.
  Он любил её за это еще больше.
  Он снова не мог остановиться, он опять был в ней, он сжимал шею.

  – Каждый твой укус останется со мной навсегда, – шептал он, приникая к ней. – Даже когда следы зарастут.
  Он чувствовал жаркую злость, которая билась в нем: от боли и от снова нарастающего желания прыгнуть в пропасть и достать до дна – и от того, что это не так просто как кажется. Он не давал ей пролиться на Аминэ – что-то мешало ему быть с ней грубым. Но она всё ему показала, и ему достаточно было только держать её за шею, жадно целовать туда, куда она показала, нажимать всем телом, скользить пальцами. В голове его звучало: "Я хочу, чтобы тебе было хорошо!" – и в этом хочу было больше нежности, чем злости, но и злость тоже была. И от того он двигался резко, сильно, напористо, а потом злость отступала – и он опять был мягок, нежен.

  – Когда ты сверху, ты заслоняешь солнце и звезды, – говорил он, сжимая её бедра и чувствуя, как она купает его лицо в волосах, наклонившись. – А когда нет, я и не помню, есть ли они вообще.

  Он ласкал её рукой, лежа на боку, прижавшись к её спине, когда она отдыхала – так медленно, что мгновения тянулись и лопались. Он подносил пальцы к лицу и вдыхал её запах.
  – Хочу запомнить, – говорил он, дуя ей потом на шею и на место, где шея переходит в спину. – Все хочу запомнить.

  Он сказал, смутившись всего один раз.
  – Я хочу видеть твои... во время...
  Он побоялся сказать грубо, и просто показал, чего хочет. Он хотел видеть её ягодицы, быть позади неё, как это делают животные на улицах, он не знал, не обидит ли это её, но быстро понял, что смущался зря. Он сжимал их так крепко, как только мог, а потом, после того, как она вскрикнула, когда опять отдыхала, прильнув лицом к лежащим на земле ладоням, гладил её спину, делая рукой движение, как будто змея ползет по песку.

  Потом он больше не мог ждать.
  Он был снова в ней, сверху, он целовал шею и шептал еле слышно только одно слово:
  – Аминэ,
  – Аминэ,
  – Аминэ,..
  Все в мире сузилось до той, кто называлась этим словом.
  Вся страсть, которая осталась, вышла на поверхность, вскипела, и он мчался, как на коне, и летел, как по ветру, и он так хотел, чтобы это закончилось, хотя и одновременно – чтобы не заканчивалось никогда, что не мог уже шептать, только дышал тяжело. Новый пот покрыл высохший, и он забыл про все секреты, которые она рассказала, не мог уже даже шептать, он мог только любить.
  И всё закончилось, как удар, и он даже застонал, кусая губы, в тот последний миг, когда еще не случилось, но уже ясно, что случится, в те мгновения, когда ты ощущаешь дно это пропасти всем телом, но еще не упал.
  И всё кончилось.

  Потом Шамси почувствовал себя пустым и счастливым. Но это было уже другое счастье: он не мог говорить какое-то время. Он рассеянно трогал прядь её волос, смотрел из-под прикрытых век, пытался облизать свои сухие губы. Он хотел пить. У него всё смешалось в голове и в груди.

  Но он очнулся, потянулся, усталый, чтобы обнять Аминэ молча. Так обнять, чтобы в этом объятии было всё – страсть, благодарность, восхищение, грусть, нежность, тоска и немного того вещества, которое вечно исчезает, если произнести его имя.

  Сколько вы так лежали – миг или вечность? Никто не знал – ни ты, ни безоблачное небо, ни могучая в своей тиши земля, ни солнце, словно застывшее над головами, ни замершие в любовании звезды с луной. Быть может, тебе вспомнилась сказка про Дворец-в-пустыне, мираж, который все убегал от странника, но если тот все же достигал его и входил хоть на минуту под его своды, то назад возвращался через сотни лет.
  Но так ли важно это время, когда на плече лежит голова истомленной в любовном пыле девы, а ее пальцы с острыми ноготками нежно выводят на груди замысловатые, странные фигуры? Действительно ли столь необходимо знать, сколько лет прошло, если тело нежится после сладких ласк, приятно побаливают места укусов, а голова, раньше полная мыслями, блаженно пуста той пустотой, которая порождает расслабленность? Миг или век остался в прошлом, если хочется, чтобы это время длилось бесконечно и даже дальше?

  Вы лежали, просто обнявшись, думая каждый о своем и чувствуя, как мысли резонируют друг с другом. Сидели плечом к плечу и пили холодную, аж зубы сводило, воду из родника, и жевали вязкие, сахаристые финики со старого дерева, склоняющего свои ветви почти до самой земли. Аминэ вспомнила, что в годы далекие женщина считалась тем красивее, чем больше на ней золота, и вы вместе надели на нее добрую треть сокровищницы – выглядело настолько забавно, что вы долго смеялись и не могли успокоиться. Потом нацепили на тебя поблекший от времени бронзовый доспех-колокол, защищающий воина от переносицы до колен – было жутко неудобно, зато вкупе с полностью бронзовым же копьем ты действительно стал напоминать выходца из далекого прошлого.
  А потом вы снова разделись и любили друг друга, медленно и нежно, расслабленно и вдумчиво, продолжая исследовать тела друг друга и каждый раз не уставая восхищаться находками. Ты понял, что женщина, забирая мужскую силу, дарит подобную ей в ответ – только было утомленный, ты снова был готов действовать, и усталость членов вовсе не означала усталость духа. Ты понял, что, отдавая себя без остатка, получаешь в ответ не меньше, и отданное возвращается сторицей. Ты понял, как это прекрасно, когда твои желания и желания другого человека звучат в унисон, и сколь необычно, когда слова одного продолжают мысли другого.

  Вы вместе сидели, свесив ноги, на башне – не той, где годы назад случилась трагедия, а одной из охранявших крепостные стены. Где-то вдалеке было слышно взрыкивание гулей, но они боялись приблизиться к вам. А там, за руинами, в чернильной ночи, не было видно ни огонька костра, не света поселений: словно вы были одни в целом мире. Только гладкое ложе степи да перевернутая чаша неба, только звезды и поющий свою вечную песню ветер, только тепло кожи под рукой и согревающее шею жаркое дыхание, только сплетенные пальцы и молчание, что выразительнее тысячи слов.
  И снова вы обладали друг другом – насколько к этому единению тел и душ не подходили грубые слова рафиков «я овладел ей»! Прямо на вершине осыпающейся башни, лежа на небрежно раскинутом пледе, под серебряным взором луны и лаской играющего волосами ветра, в бархатистой ночной тьме, скрадывающей очертания, но усиливающей ощущения. Ритмичные движения и одно дыхание на двоих, блестящие расширенные глаза и стоны с придыханием, рассыпчатый перезвон монист и разливающиеся в воздухе хвоя и миндаль, обманчивые легкость и опустошенность…

  …Но ничто не вечно под луной, проходит все, пройдет и это.
  В убежище змеедевы вы забылись расслабленным сном, и широкий змеиный хвост обвивал тебя, пока его растрепанная хозяйка мирно посапывала у тебя на плече. А потом настал рассвет, чьи золотые лучи обрисовали ваши тела своим ярким контуром, и голодная до ласки дева разбудила тебя ласковым скольжением губ. Да, она обещала, что твоей будут этот день и ночь, но, видимо, не собиралась удовольствоваться только ими, продолжив утром ту медовую сладость, которая вас двоих питала все прежние часы. И когда ты уже стоял одетый, она прижалась к тебе, и некоторое время молчала. А потом поцеловала – ты ощутил, как по губам чиркнули острые клыки – и пообещала с на диво серьезным выражением лица:
  - Ш-шамс-си, ты уходиш-шь… Но ес-сли тебе понадобитс-ся помош-шь, ес-сли тебе будет нуш-шно, ш-штобы тяш-шесть ш-шис-сни легла не только на твои плечи – пос-сови меня. От вс-сего с-сердца, от вс-сей душ-ши пос-сови меня по имени, и ветер донес-сет до меня твой с-сов, ведь ты Ис-скра, пус-скай и не пробудивш-шаяс-ся… С-снай, Аминэ ус-слышит твой с-сов и поскольс-сит по барханам и теням туда, откуда он рас-сдалс-ся… Ладно, иди, долгие проводы – долгие с-слес-сы, - она отвернулась в сторону, - не будем тянуть прош-шание...

  …Перед тобой лежала едва заметная караванная тропа, следующая в стольный Согдашахр. А если идти не по ней, а миновать вон те холмы в отдалении и пересечь полноводную Юмину, то перед тобой предстанут белые стены «Сефид Ниязи», где ты издал свой первый крик, и где ныне властвует дядюшка Насрулло, да пожрут дэвы его печень. Куда нес тебя ветер дороги?

  Шамси стоило больших усилий позабыть на время, пока они с Аминэ были вместе, о том, что им придется скоро расстаться. Пожалуй, это и не удалось. Но это ожидание растворилось в счастье, которое он ловил в каждой минуте, в каждой улыбке, в каждом прикосновении. Оно было словно горчинка, которая делает вкус плода неповторимым, особенным, не приторным, а незабываемым. Приторное наскучивает, а идеальным может быть только мертвое.
  Ему многое нужно было выбросить из головы. К примеру, повезло ли ему встретить Аминэ и полюбить её, или он заслужил это, взял, добился? Неважно.
  Теперь, когда он знал её лучше, чем вообще кого-либо знал в этой жизни, пусть и провел с ней всего день, ему казалось, что он научился отбрасывать неважное и смотреть на важное. Важно было в каждый момент чувствовать, что сейчас правильнее – думать о будущем или быть в настоящем? И он понял – будущее сейчас ничего не стоит. Будущее сейчас надо забыть, а быть с ней каждую минуту, каждое мгновение. Смеяться, радоваться, любить – и больше ничего, потому что потом такого времени не будет, может, никогда.
  В детстве он не понимал, как в сказках мужчины соглашались провести с женщиной одну ночь в обмен на свою жизнь? Какой в этом смысл? А теперь понял – отсутствие будущего, близкая смерть делает неважным всё остальное и дает насладиться так, как не насладишься иначе. У смерти и бессмертия много общего.
  И он перестал думать о том, каким его запомнит Аминэ, и перестал думать о том, что нужно её запомнить, сберечь в памяти – запах волос, гладкость кожи, ясность взгляда, изгиб тела. Завтра будет завтра.

  Но завтра все же пришло.

  – Мне грустно расставаться с тобой, – сказал он ей напоследок. – Но я не чувствую себя несчастным. Ты сделала меня счастливым. По-моему, это самое чудесное, что может сделать один человек с другим, или не человек. Моя искра погаснет раньше твоей, но она будет гореть ярко, потому что ты зажгла её. Если мне будет плохо, и я вспомню тебя, мне станет лучше. И ты, если тебе станет плохо, вспомни, что в мире есть искра, которая горела благодаря тебе. А значит, ты можешь творить чудеса, а что может быть прекрасней в этом мире? Я не могу сказать "до свиданья", потому что не знаю, каким будет мой путь. Не скажу и прощай, потому что не хочу. Я скажу только, что полюбил тебя, и никто не займет твоё место в моей груди. И если тебе что-то нужно или что-то будет нужно, дай мне знать. А теперь, ты права, мне пора идти.

  И он ушел, хотя ему не достало твердости уйти не оборачиваясь, и несколько раз он смотрел назад, пока руины совсем не скрылись из виду. Он принял это мужественно.

  Куда теперь идти и что делать?
  Шамси решил начать с мелкого городка: узнать, что происходит, и чем закончилось нашествие кочевников и тварей, выстоял ли Худжар, что делаеся в Согдашахре? Юноша не сомневался, что дорога его лежит туда, в Согдашахр, где он должен так или иначе закончить начатое. Но идти "на столицу" нужно было не в слепую. Ничего вообще не надо делать вслепую, когда имеешь дело с дядей Насруллой. А если сильно повезет, удастся узнать что-то и о нем.
  Если дядя искал его, то его след должен был потеряться. Скорее всего его считают погибшим в Худжаре. Сейчас это было на руку.

  Городок, к которому ты пришел практически перед самым закатом, назывался Баболь, и единственное, что ты о нем знал, что здесь готовят очень вкусный плов с инжиром и финиками. Кажется, кроме этого факта, больше достоинств у Баболя не было – встречающиеся тебе на подходе кишлаки были откровенно бедными, ограждающие город стены выглядели невысокими и ветхими, а закрытые лесами осыпающиеся участки, кажется, находились в ремонте не одно десятилетие.
  На воротах, через которые ты собирался зайти, стоял добрый десяток аскеров – гораздо больше, чем обычно может позволить себе городская стража. Но численность не означала качество: по теплой поре доспехи стражей валялись кучей рядом со стеной, там же стояли копья с широким листовидным наконечником и круглые медные щиты. Большая часть солдат во главе с десятником, которого можно было опознать по пучку орлиных перьев на шлеме, азартно резалась в кости прямо на расстеленному у входа потертом ковре, а непосредственно на входе скучала пара молодых охламонов, судя по внешнему виду – твоих ровесников.
  Одинокий пеший путник в пыльных чувяках не привлек внимания скучающей охраны, и ты, заплатив медяшку за вход, оказался внутри стен. Пройдя мимо прилепившихся к самой стене лачуг, ты вышел на широкую улицу, ограниченную дувалами жилых домов и лавками торговцев, закрытыми на ночь. Лавочки были разнообразными, и по их внешнему виду ты мог с легкостью судить о степени зажиточности хозяина. Самые простенькие были обычным навесом с камышитовыми стенами и крышей. В большинстве таких лавок продавались овощи, фрукты, кукурузные лепешки, или простенькая одежда и изделия кустарного производства. По сравнению с ними лавки сложенные из саманных блоков, смотрелись намного престижней, поскольку в них имелись закрывающиеся на ночь ворота, одновременно играющие роль витрины. Часть таких лавок впритык примыкали к глинобитным стенам домов хозяев.

  Под брехание псов ты шел вперед, разминувшись с парой патрулей, охраняющих готовящихся ко сну граждан. Тебя никто не остановил, и под заливистый лай собак, которых здесь держали почти в каждом доме, ты дошел до перекрестка. Оглядевшись у увидев через несколько домов слева освещенный вход, ты направился к нему, и не прогадал – это оказался одноэтажный караван-сарай, с большой общей залой и местами для ночлега на гладкой, прогревшейся за день крыше. Сторговавшись со встречающим гостей бачой, ты отправился к указанному месту у дальней стены, где негромко беседовали прибывшие незадолго до тебя караванщики, и, плюхнувшись на продавленный полосатый тюфяк, поздоровался с соседями.
  В роли стола выступала большая плетеная циновка, на которую через некоторое время были выставлены заказанные тобой и новыми знакомыми огромные блюда с дымящимся пловом из длинного риса с инжиром и финиками, сочные дольки дыни и арбуза с мякотью непривычного светло-зеленого цвета, расписные мисочки с подливой к плову. На медном подносе принесли суп-шурпу из баранины и лука с пряностями, а на закуску дали горячие пшеничные лепешки и большие куски курута – высушенного на солнце сыра из овечьего молока. И, конечно, круглостенный чайник с зеленым чаем и беленькие пиалки с синим растительным орнаментом.

  Караванщики, как известно, народ словоохотливый, а за их истории тебе было, чем заплатить – ты и сам знал немало баек, которыми можно было вежливо поделиться с окружающими.
  Худжар ожидаемо пал – новые знакомцы, сочувственно цокая языком, рассказали, что дикари вырезали всех, кто мочится стоя, и кто выше тележного колеса, а сам город заселили рабами и чудовищами, застроили на месте руин кузнями и литейными, в которых производят новое оружие, а дворец наместника сровняли с землей, и на его месте разбили пастбище для своих скакунов. Зная, как любят приукрашать такие истории, ты мог сделать вывод, что город, скорее всего, после захвата пострадал, но в пределах «обычного». Будь там действительно такие массовые зверства, истории о них либо были еще краше, либо рассказывались бы испуганным шепотом.
  Но не это было главной новостью - справедливейший из мудрых шах Халид из дома Мошатер, владыка земли Хазиристанской, надежда Неба и Защитник Земли, в неизбывной заботе о поданных своих вступил в переговоры с вождями кочевников, и – о чудо! о праздник! о счастье! – одного пристального внимания благороднейшего из славных, владыки согдов, наездника Золотой Колесницы оказалось достаточно, чтобы орда остановилась в пределах Худжара. А пока идут переговоры, сердобольнейший из отважнейших укрепляет стены своих владений, собирает новые войска и укрепляет гарнизоны, и ведет переписку с иными владыками Мавар-ан-нахара, дабы стать единой стеной, кирпичик к кирпичику, на пути ветра с востока. Но тсс! Это секрет!
  Орда, правда, тоже не совсем уж бездействовала. Отдельные шакальи выкормыши, да поразит Асеман их громом, а Кешиден сделает их чресла бесплодными, малыми отрядами вторгались на земли Хазиристана, иногда даже вглубь, доходя до Согдашахра, и грабили, убивали, сжигали. Но их вожди поклялись на имени Отца-неба, что таковых приказов не давали, и это лишь инициатива отдельных отрядов, которые любой вправе поймать и уничтожить. Этим сейчас занималась и армия, и караванная охрана при случае, и вожаки отдельных отрядов, получающих вознаграждение за каждую голову отрезанную чужака.
  Ты продолжал беседу, и когда очередь дошла до мясистой дыни, удача еще раз повернулась к тебе лицом. Один из караванщиков, желая продемонстрировать свою осведомленность, рассказал, что его тесть, лично знакомый с помощником одного из дворцовых чиновников, слыхал, что Неборавному в делах переговоров помогает новый сановник, недавно занявший место в джирге - некто Насрулло ибн-Дариш, ставленник Идриса-вали, хозяина вилаята Баджестан.

  Твой старый знакомец, Шамси, не так ли?

  И вот снова город – грязный, шумный, деловитый, пусть и маленький. Тут, как и везде, девять из десяти стараются усесться так, чтобы ничего не делать, а плов сам сыпался в рот, а десятый пытается заставить их пошевелить жопами. Из этого противостояния и рождается жизнь.
  Шамси похвалил себя за предусмотрительность – сунься он сразу в Согдашахр и явись пред очи неборавного, жить бы ему осталось недолго. Кому поверит шах, своему сановнику или грязному путнику, сбежавшему из Худжара, когда там стало слишком жарко?
  Но Шамси чувствовал, что надо все же идти в Согдашахр. Только на этот раз связываться не с преступным миром – слишком ненадежно, да и узнать его там могут многие. Надо поступить на службу к... он пока не знал к кому. Но не бывает так, что в джигре все дружат, и новый сановник редко приходится по вкусу старым, чью власть он умаляет.
  Хорошо бы как-то изменить внешность... но как? Борода с усами раньше срока не вырастут. Покрасить волосы? Это, пожалуй, можно, но сильно его не замаскирует. Но в большом городе наверняка есть люди, которые в этом понимают.
  Итак, решено – надо прийти в Соглашахр, выдать себя за беженца из Худжара (тем более, что он там был), выбрать себе господина. Возвыситься на службе. И нанести дяде удар, когда он не будет этого ждать.

  Тут Шамси немного задумался. А вот дядя Насрулло – хороший советник или нет? То, что он возвысился – ни о чем не говорит: возвышаются те, кто умеет говорить то, что нравится владыкам. А вот... в самом деле, а вдруг если он внесет разлад в ряды вельмож, кочевники ведь усилятся. Что тогда случится? А если и Худжар падет?
  "А что мне Худжар?" – подумал Шамси. – "Тем более, раз в Согдашахре завоеватели пощадили людей, пощадят и здесь. Разве моя цель – победить кочевников? Ну да, мы с ними враги, но пустыня тоже - - враг, я же не собираюсь победить её?"
  Да и потом, с чего это он решил, что дядя Насрулло – хороший советник. Может, как раз плохой. Он подлый, бесчестный и трусливый человек, властолюбивый и чванливый. Разве неборавный не выиграет, если советы ему будет давать кто-нибудь другой?
  В этом, как и во всем прочем, еще предстояло разобраться.

  Вспомнив, что говорила Аминэ – что наслаждаться жизнью следует здесь и сейчас – он принялся с удвоенным аппетитом поедать плов и дыни.
  Что ж, люди не врали – плов в Баболе и правда был что надо!

  Путь к столице оказался достаточно прост, и прошел без каких-либо проблем. Ты прибился к каравану, где за небольшую сумму денег и обещание обороняться в случае нужды получил право греться со всеми у одного костра, и готовить пищу на одном казане. Во время дороги вас несколько раз останавливали шахские разъезды, но отпускали без досмотра, степняки же и вовсе не встречались.
  Проверка была только на въезде в Согдашахр – стража там была куда лучше, чем в Баболе, и к своим обязанностям относилась куда как ревностнее. Но опять же, проверяли грузы, а не людей, так что ты, распрощавшись с караванщиками и заплатив пять медяшек за вход, вернулся на те улицы, которые так давно и так недавно покинул. Столица встретила тебя прежней деловитой суетой, и, если не считать увеличившегося количества стражников, ничуть не изменившейся атмосферой – словно никаких бед в мире и не было.

  Если с дорогой все было просто, то со службой все вышло гораздо тяжелее. Богатые купцы и знатные мужи по-прежнему искали себе разнообразных слуг, от танцовщиц и телохранителей до водоносов и золотарей, их управляющие и помощники по-прежнему беседовали с желающими устроиться на теплое местечко, но для тебя места не находилось. Раз за разом ты рассказывал о себе, иногда демонстрировал свои умения, но каждый раз в итоге получал отказ.
  Только через десяток таких встреч один из мадиров* – добрый старичок с длинной, почти до колен, узкой бородкой смилостивился и рассказал тебе то, о чем ты, возможно, уже догадывался:
  - Ай, молодой человек, молодой человек! Видит Небо, вы умный и воспитанный юноша, умеющий работать равно головой и руками – настоящее благословление своих родителей, да продлятся их годы бесконечно! Я всем сердцем хотел бы взять вас в инзибоды** своего господина – тогда я был бы спокоен за его безопасность, но не могу, видит Асеман, не могу!
  Поручительство, молодой человек, нужно поручительство, чтобы кто-то уважаемый сказал за вас свое слово. Вдруг вы, ладно, не вы, а кто-то другой, окажется доносчиком, или вором, или просто небрежным слугой – кто будет отвечать за его ошибки? К кому я приду в слезах, вырывая волосы из бороды, и спрошу, почему так произошло? Чьи извинения смогут восполнить вред, нанесенный таким дурным человеком? В конце концов, чьи головы будут гарантией того, что этот дурной человек будет осторожен, памятуя о том, кто пострадает из-за него?
  Услада матери своей и надежда отца своего, это не обязан быть малик***, по статусу близкий к моему хозяину, о нет. Если это будет тажер или арбаб, туран или табиб, или кто-то им подобный, тоже будет хорошо. Я понимаю, молодой человек, что вы все потеряли, бежав из Худжара, да пожрут стервятники печень его нечестивым захватчикам, но ничем помочь не могу. Ищите, спрашивайте – возможно, знакомый ваших знакомых возьмет вас к себе, и со временем будет готов дать за вас свое слово.
  Поверьте, я бы и рад вам помочь, но… А теперь прошу простить этого старика – у него еще много дел. Хода хафез, мохтарам! Дай Кешиден, я еще увижу вас, а вы услишите от меня уверенное согласие!

  Конечно же, отсутствие поручительства не означало, что у тебя вовсе не будет службы. Без него ты мог устроиться каким-нибудь приходящим слугой, работающим не дома у хозяина, а лишь являющимся на работу, в основном самую грязную и тяжелую, или пойти служить простым сарбозом в городскую стражу или личное войско какого-нибудь саиба, или даже податься в наемники, где смотрели только на результат, а не на прошлое. Но все эти пути означали возвращение «к началу», когда ты – человек без лица и без имени, и были лишь прологом длинного пути.
  Впрочем, можно было попробовать найти того, кто готов за тебя поручиться, зная тебя или даже не зная. Наверняка были люди, способные решить подобные вопросы – и ты даже представлял, где их найти. Но эта дорога могла сделать тебя должником не самых чистоплотных людей, и увести от цели еще дальше.
  Выбор был за тобой.