[FD] По ту сторону проклятья | ходы игроков | II. Adel und armut

  Вот так иногда случайно выясняется, что и у академического образования есть свои минусы – будущих медикусов учили в ином заведении, и на вас их программа даже в минимуме не распространялась. В итоге получалась презабавная картина – студенты Университета могли объяснить с философской точки зрения как работает мозг, могли оставить в противники вполне реальную дырку в поединке, но вот «починить» сломанное человеческое тело не умели.
  Тебе повезло в этом плане больше, чем другим – ты хоть что-то слышал. От мэтра Йеннике, который как-то рассказывал, что будет и что делать, если износ металла орудия слишком большой, и порох разорвет ствол. От Леоса, который пару раз перебинтовывал раны на учебных поединках, комментируя свои действия. В общем, хотя бы базовое понимание у тебя было.

  Кр-рак! Пришитый нитью к рубахе рукав оторвался легко. А вот рвать его дальше, по шву, было уже тяжелее – пришлось подцеплять нитки зубами и вырывать, как дикарь. Зато образовалась полоса белого полотна, которую вполне можно было положить «подушкой» на рану.
  Проделав ты же операцию со вторым рукавом, который должен был перетянуть корпус, ты был вынужден прибегнуть к окружающей обстановке, потому что иначе порвать ткань не по шву не выходило, хоть ты тресни. Но зато на «шишечке» в изголовье кровати был острый наконечник, которым ты и воспользовался, как неким эрзац-ножом, и разорвал многострадальный рукав поперек, почти до самого кружевного манжета. Получилась длинная полоса, которой должно было хватить на перевязку.

  Осторожно приподняв бессознательного Леоса, ты, одной рукой придерживая парню голову, избавил его от камзола. Дело это оказалось не самое простое, потому что юноша предпочитал не популярные у большинства широкие пестрые буффы, а узкие рукава, не мешающие фехтованию. Да и сам камзол по крою был приталенным, так что намучился ты изрядно.
  Белая рубаха была вся в крови, так что ты только убедился в правильности своих намерений. Потянув ее вверх, ты почувствовал, что в некоторых местах кровь уже засохла, и одежда пристала к коже. Пришлось избавлять Леоса от нее рывком, и это, судя по всему, было больно, потому что бессознательный юноша негромко застонал. Зато подтвердил этим, что еще жив – и это было уже неплохо.

  К твоему удивлению, под рубахой у парня оказался еще один предмет гардероба, также весь окровавленный. Ты даже не знал, как его правильно назвать – это было какое-то плотное и тугое исподнее без рукавов, длиной всего лишь до живота. Вполне возможно, что ты подумал тогда, что у задиристого приятеля была еще одна незажившая рана, которую он прятал под одеждой, чтобы не показать слабости.
  Как бы то ни было, эта одежда мешала плану перевязки, и доже должна была отправиться в сторону – тем более, что тот же мэтр Йеннике упоминал, что клочья одежды в ране могут вызвать загноение, жар, и потом смерть ничуть не менее эффективно, чем просто оторванная взрывом конечность. Естественно, и эта ткань, плотно охватывающая корпус, за время поединка и дороги до камеры прикипела к коже, и отрывалась тяжело, вызвав новую порцию стонов. Но лучше уж так, чем перевязывать поверх одежды.

  Придерживая Леоса, ты наконец избавил его от верхней одежды и аккуратно положил его голову на подушку. А потом перевел взгляд на рану и, наверное, обомлел. Кровавое пятно расплывалось по небольшой острой груди, явно и недвусмысленно женской. Вывод можно было сделать только один – твой хороший приятель, с которым ты провел немало времени, будучи свято уверенным в его мужской сущности, оказался… женщиной!
  Но женщина женщиной, а рана никуда не делась.

  А минут через пять после твоего «открытия», гораздо раньше, чем ты ожидал, за дверью в коридоре послышались шаркающие шаги и звонкий голос уже знакомого ребенка, рассказывающего «герру дохуру», что «светлого, значица, прямо в грудину пырнули, а белый ничё, целый, навродь». Тяжело топающий стражник его слова подтверждал глубокомысленным угуканьем.

Едва осознав, на что именно смотрит, Людвиг невольно отшатнулся назад. На полу камеры лежали обрывки ткани, грязной и окровавленной, а на кушетке было… женское тело. Женское тело его друга и товарища, задиры старины Леоса. В голове мелькали совершенно идиотские мысли — о проклятиях, ведьмах и колдунах, но Людвиг привычно срезал их своей бритвой рационального подхода, которая крайне редко его подводила. Куда вероятней чем то, что Леос стал жертвой страшных ведьмовских происков, было то, что Леос, никогда в общем-то и не был Леосом. Людвиг вспомнил их первую встречу — тогда, в покоях Эммануэль… Был ли перед ним тот же самый маленький Леос, или кто-то подменил его уже после, украл его личность?

Людвиг ошарашенно смотрел на кровящую рану. Всё происходящее не имело смысла, и каждая следующая теория оказывалась ещё более дикой и неправдоподобной, чем предыдущая. Вся цепочка событий, которая привела его сюда, казалась глубоко неправильной на бесчисленном количестве уровней — и, не в последнюю очередь потому, что Людвиг внезапно для себя впервые оказался при настолько интимных обстоятельствах наедине с женщиной.

Наверное, ему положено было больше нервничать в этих случаях?

Парень тяжело вздохнул и помассировал ноющие виски. Это было безумным завершением чудовищной ночи, и в глубине души ему уже некоторое время хотелось проснуться в своей кровати. Леос или нет, но девушка на кушетке была сильно ранена — Людвиг приблизился и снова взялся за подготовленный заранее перевязочный материал. Голова шла кругом, но он сделал, что должно — после чего накрыл “Леоса” камзолом, отступил в сторону и сполз на пол в другом углу камеры. Так и сидел, обхватив голову руками и смотря в грязный пол, пока за дверью не послышались шаркающие шаги.

  Кое-как перевязав рану «Леоса», ты отправился держать осаду от гостей прошенных и непрошенных. Ты ожидал, что с этим будут проблемы, однако ж все прошло на удивление просто – стражник наблюдать за процессом лечения и не рвался, а скуксившийся было ребенок получил напутственный подзатыльник, разъяснение, что «дело господское, так что неча», и указание «сходить к Гейнцу за жрачкой – робяты из третьей скинулись на пристойное хрючево». Так что вскоре ты остался наедине с врачом – если не считать бессознательного пациента.
  Доктор Йонас оказался невысоким щупленьким старичком с высокими залысинами, торопливо бегающими глазками и беспокойными руками. Поставив на пол тяжелый даже по виду чемодан, он надел тонкие перчатки и, потерев руки, деловито подошел кушетке, совершенно игнорируя твое присутствие:
  - Ну-с, что там с нашим раненным? Сыном курфюрста-с, если я не ошибаюсь!
  Когда он откинул камзол, ты мог наблюдать, как кустистые брови старичка взлетели почти на самый лоб, а сам он замер, словно памятник:
  - О-ла-ла, - как-то не по-имперски присвистнул наконец Йонас, - да у нас тут не то сокровище, о котором говорили, а другое! Неожиданно, неожиданно!
  Повернувшись к тебе, он скабрезно усмехнулся:
  - А вы большой затейник, молодой человек! Да и ваша пассия тоже! Подумать только – уже и девушки сражаются на дуэлях! А их кавалеры, чтобы избежать внимания, не боятся скрывать их «я» за высоким титулом! Как в романе, ей-Владычица! Ох, молодой человек, молодой человек, вы в следующий раз будьте со своей амантой осторожнее, а то мужчине оплакивать погибшую в бою леди – последнее дело! Так, - он посуровел, - а пока посмотрим ранку-с…

  Сняв твою перевязку, цокающий языком медик осмотрел рану «Леоса», попутно комментируя:
  - Та-та-та, та-та-та, наша грудка открыта. Ранка… Ранка чистая-с, хоть и глубокая. Кровопотеря… допустимая, разрез не широкий, внутренние органы-с не задеты. Косточки, - он надавил под грудь и, наклонившись, прислушался, - косточки не сломаны-с, легкие не цепляют. А вот трещинка может быть, да-с, еще как может! Ну, это дело попровимое, организм у леди молодой, крепкий… Она у вас часто с мечом упражняется? – врач, не дожидаясь ответа, снова продолжил бормотать, - Прочистим, значит, аккуратненько, да зашьем-с дырочку. Шрамик, конечно, останется, ну да куда в таком деле без жрамиков? О-ла-ла, а леди-то, смотрю, себя не бережет – не первый раз ее зашивают-с! Но вижу руку мастера, да-с! Но да я сделаю не хуже!

  А дальше пошла операция, во время которой тебе оставалось только ждать. Доктор Йонас работал споро, ни на минутку не останавливая разговоров с самим собой, и был полностью погружен в процесс. Наконец он снял перчатки, кинув их в саквояж, утер лоб тыльной стороной ладони и, выдохнув, повернулся к тебе.
  - Леди, по-хорошему, покой нужен, и атмосфера более подходящая, чем камера. Я ей маковое молочко дал, чтобы перевести обморочность в здоровый сон, и через часок она придет в себя. Грудка, правда, болеть будет, ну да ей не привыкать, смотрю. Мазь я вам оставлю, как кормить ее, пока она ранена, вы наверняка знаете, да? Послушайте, молодой человек, вы же сами из дворян будете?

  Ты подтвердил, что являешься титулованным дворянином, как и твоя «пассия». Доктор удовлетворенно кивнул:
  - Мы, дворяне, должны помогать друг другу, особенно когда среди простецов, вы согласны, мон шер? Но законы-с курфюрста нарушать не можем, верно? У вашей семьи есть возможность оставить за вас и вашу подругу залог? Если вы расписку напишете, и слово дворянина дадите, что не сбежите? Я, в свою очередь, подтвержу, что вам обоим положен постельный режим, - старичок весьма недвусмысленно хихикнул, - от него, кстати, попрошу пока воздержаться, хотя понимаю, что дело молодое. Вас отпустят, а при вызове вы обязаны будете явиться к квартальному судье, чтобы он решил, что с вами делать.

  Узнав сумму залога за двоих, ты прикинул, что способен при необходимости даже выплатить ее почти полностью самостоятельно, буквально с небольшой помощью от фон Виттенов – такая сумма даже не вызовет вопроса, зачем. Обсудив с доктором, который сам оказался младшим сыном безземельного бретонского рыцаря, условия освобождения, ты оставил расписку и пообещал за себя и за «Леоса» явиться по первому вызову к судье.
  После этого Йонас ушел переговорить со стражей. Не прошло шестой части колокола, как он вернулся, вручив тебе бумагу с печатью в виде городского герба, где было указано, что Людвиг фон Астерлихт и его один спутник отпускаются из-под стражи под залог, который обязаны выплатить в срок не позднее трех дней с даты освобождения, и дают свое дворянское слово явиться в суд на рассмотрение вопроса об участии в запрещенной дуэли.

  На улице тебя ожидала заказанная доктором повозка, а караульный был готов помочь донести до нее раненного. Йонас, демонстративно смахнув слезу, еще раз вздохнул о том, какой прекрасной истории он стал свидетелем, и попросил тебя вместе с «другом», после его выздоровления, навестить врача и рассказать свою историю. После этого, вручив тебе флакончик с мазью, он распрощался.
  Дело оставалось за малым – решить, куда направишься.

Людвиг продолжал чувствовать себя словно в кошмарном сне, от которого всё никак не выходило проснуться. Словоохотливый доктор очень кстати сам нашёл все необходимые объяснения, потому что даже при всём желании у Людвига едва ли вышло бы их сейчас предоставить. Он и сам очень слабо понимал, что и почему именно происходит, и по-прежнему пытался осмыслить и осознать переворот, который только что произошёл в его жизни. Доктору, к счастью, дополнительные пояснения не потребовались, а у Людвига хватило смекалки не встревать и до поры до времени держать язык за зубами.

С каждой минутой доктор Йонас нравился Людвигу всё сильнее. Его манера постоянно причитать и бормотать себе под нос удивительным образом успокаивала, внушала доверие, а удивительная способность на лету состряпать из этой бессвязной на взгляд Людвига цепочки событий убедительную историю и вовсе не могла вызвать ничего, кроме чистого восхищения. Поскольку Людвиг и близко не определился, что сам думает по этому поводу, он без тени сомнений подыграл доктору и принял все предложенные им варианты разрешения ситуации.

Да, дворянин. Конечно, должны помогать друг другу. Определённо, моя семья может позволить себе залог. Подумалось, что не помешало бы оставить что-то и Йонасу, но в карманах с собой у Людвига ничего достойного не было.

Он сердечно поблагодарил Йонаса и спросил его адрес, прежде чем забраться в повозку. Одним своим появлением этот человек пролил свет надежды на кошмарные ночные события — и Людвигу подумалось, что стоит непременно отправить ему подарок. Иметь знакомого доктора в Нульне определённо не будет лишним, и кто знает, когда ещё могут пригодиться его услуги.

Предстояло разобраться, что теперь делать с Леосом. Курфюрст должен быть в курсе, что его единственный сын на самом деле дочка, ведь так?

Ответ на этот вопрос должен был быть предельно однозначным, и всё же Людвиг не был уверен. Ничто в этой истории не имело ни малейшего смысла, даже проблеска смысла. Проклятье. Он посмотрел на спокойное, почти умиротворённое лицо спутницы. Доктор говорил — и это было очевидно — что произошедшее на дуэли было далеко не первым ранением Леоса. Как ей удалось скрываться так долго? Наверняка у… второй дочери… курфюрста тоже должен был быть свой прикормленный доктор.

Нет, Людвиг не был готов посвящать посторонних в тайну, истинного значения и ценности которой не понимал. Здоровью Леоса пока что мало что угрожало — сперва нужно разобраться с происходящим, и дать ему… ей… возможность сказать что-то в свою защиту.

  В трактире «Под Золотым Львом» вы недели три назад отмечали день рождения одного из фехтовальщиков. Место было спокойное, уютное, любимое в основном пожилыми дворянами и молодыми парочками, не желающими лишнего внимания. Студиозусы в основном вели себя слишком шумно для таких мест, но компания Леоса была достаточно приличной, чтобы владелец, скрепя сердце, согласился принять вас, хотя и с кучей условий. Все прошло весьма чинно, и заведение отложилось в памяти, как место, где можно без лишних треволнений провести время за столом в воспитанной компании, не сталкиваясь ни с какими неожиданностями.
  Лучше места для того, чтобы скрыться с другом-подругой, ты не знал. Не будет досужих вопросов, не будет странных взглядов и вопросов, что стряслось с молодым господином, и только профессионально нелюбопытные слуги проведут до номера. А дальше будет ясно, что предпринять: главное, что это будет зависеть только от тебя, а не от внезапных случайностей.

  …Все прошло так, как ты и планировал. Узнал о наличии свободных номеров, извинился, что приятелю стало плохо, заказал один номер с двумя кроватями и легкий ужин в покои, расплатился и с помощью хорошо вышколенной прислуги поднял «Леоса» наверх. Заказанные покои, самые дешевые в «Льве», оказались вполне чистыми и пристойными. Две светлые комнаты под самой крышей, одна из которых совсем крохотная, для прислуги, небольшая, зато индивидуальная уборная, где даже развернуться сложно. Легкие кровати из белой сосны и чистое, хотя и простенькое, постельное белье, небольшая тумбочка между ними, настенная вешалка и ажурные занавески на небольшом окошке – вот и вся обстановка.
  Уложив «Леоса» на кровать, ты стянул с него камзол и сапоги. Короткая проверка позволила убедиться, что доктор Йонас знал свое дело туго – по крайней мере, кровь из-под бинтов не проступала. Накрыв бессознательного «приятеля» одеялом, ты принялся ждать, отвлекшись лишь тогда, когда пожилой слуга принес поднос с бутылью простенького красного вина, двумя мисками со свекольным супом с кроликом, и выпеченным по тилейской моде длинным ароматным батоном, от которого следовало отщипывать куски, добавляя в суп.

  Прошло около полуколокола, прежде чем «Леос» завозился и негромко застонал. Потом снова воцарилась тишина, а еще через пять минут он-она осторожно приподнялся на локте и, болезненно щурясь и кривясь, огляделся:
  - Молот Сигмара и коса Морра! Дуэль помню, что меня пырнули эти ублюдки, помню. Разговор… помню. Я что, потом сомлел, как девка?
  Голос «Леоса» был негромким и слабым, но он так уверенно говорил о себе в мужском роде, что, не зная правды, невозможно было усомниться в том, что перед тобой парень. И, видимо, только пришедший в себя «Леос» пока не понимал, что он не только лишился стяжки груди, но и что его раны перевязаны и зашиты, и был свято уверен, что маленькая тайна не раскрыта.

Людвиг наполнил бокал вином и уселся на стул, развернув его вперёд спинкой — словно специально оставляя преграду между собой и лже-Леосом. Следующие несколько десятков минут он просидел в глубокой задумчивости и густой тишине, время от времени отпивая вино крошечными глотками. Когда женщина на кровати начала шевелиться, он невольно вздрогнул, словно проснувшись от полудрёмы, отставил бокал в сторону и облокотился на спинку стула. Первые же слова лже-Леоса вызвали на губах Людвига грустную, понимающую улыбку. Он понятия не имел, что положено делать в подобных ситуациях согласно светскому этикету, поэтому заговорил без обиняков, возмутительно прямо.

– Ты был серьёзно ранен, пришлось дать страже схватить нас и вызвать доктора. К счастью, доктор Йонас посчитал нас парочкой влюблённых задир-дуэлянтов, и эта история не пойдёт дальше.

Людвиг отпил вина.

– Но мне тебе придётся многое объяснить.

  На твой голос Леос дернулся, резко сунул руку под подушку, но потом, обмяк и, успокоившись, положил руки поверх одеяла. На побледневшем лице твоего собеседника отчетливо выделялись темные запавшие глаза, неестественно яркие губы и алеющие, словно артиллерийский флажок, нос и уши. Леос помялся, перевел взгляд от тебя на потолок, потом на стену, потом на пальцы, которыми неуверенно пошевелил.
  - Ну, то есть, сказать, что тебе померещилось – не вариант, да? Хреново… - прикусив губу, твой собеседник все же вернул свой прищуренный взгляд на тебя. – На самом деле объяснять особо нечего: ну, я действительно, кхм, тот, что ты увидел. Сам знаешь, что при желании курфюрст может провозгласить своим наследником патрилинейного ребенка, даже если он младший. Но да, отец не стал пользоваться этим правом не просто так… Ладно, ты не об этом спрашивал, а о том, что у меня в штанах…

  Леос покраснел еще больше, а потом стиснул челюсти так, что аж зубы заскрипели:
  - Вина дай, а? Красное для крови полезно, если много потерял.

  Когда вопрос с вином решился, «брат» прелестной Эммануэль продолжил:
  - Моя сестра с детства росла прекрасным цветком. Она даже ребенком была очаровательна – так все говорят. И мама видила для нее большое будущее. Грандиозо – как говорят наши тилейские друзья. А потом родился я, - он невесело фыркнул и пожал плечами. – Мама решила, что может произойти так, что я могу затмить красоту Эмми, и тогда все ее далекоидущие планы полетят орку в задницу. Проще выстраивать стратегию вокруг одного понятного элемента, чем вокруг двух, которые, к тому же, могут начать конфликтовать между собой.
  Леос вздохнул и, возвращая себя прежнюю самоуверенность, ухмыльнулся. Правда, ухмылка вышла достаточно кислой.
  - Отец говорит, что он пытался отстоять меня, но мама, если чего решит, ее с места не сдвинешь. Папа сдался и вернулся к своим научным изысканиям, а я… Я стал Леосом с самого, почитай рождения, - приложив руку к груди, он кивнул, словно знакомясь заново, - Впрочем, я даже рад, что так вышло. Юношей жить куда удобнее, да и Эмми я смогу так помогать гораздо эффективнее, чем если бы был дурой в платье. В конце концов, важно не то, что ты прячешь в гульфик, а то, как ты сам ощущаешь себя.

  Около минуты вы молчали, а потом раненный резюмировал:
  - В общем, я – Леос, и буду Леосом до конца своих дней, и не дай Сигмар, кто-то попытается сделать меня девкой, - от каких-то мыслей собеседник снова вспыхнул, и следующую фразу выдал уже скороговоркой, - Ну это, я имел ввиду, ходить на балы в платье, типа того, сидеть с заварными пироженками в ресторации, ждать сватов и тому подобные глупости, ты не думай, я не об этом!
  Выдохнув, он негромко спросил, опустив взгляд:
  - Я удовлетворил твое любопытство? И… Спасибо, Людвиг, я – твой должник.

  Снова посмотрев на тебя через упавшую на глаза светлую челку, Леос осторожно уточнил:
  - Это… недоразумение… не помешает нам быть друзьями или хотя бы приятелями? Как сын лорда с сыном лорда?

– Нонсенс, – машинально прокомментировал озвученное суеверие о крови и вине Людвиг, тем не менее, послушно передавая бутылку Леосу.

То, что он услышал дальше, имело не больше смысла — коробило и то, как девушка, даже будучи разоблачённой, упрямо продолжала говорить о себе в мужской роде. Людвиг, как ни старался, не мог ухватить, каким образом младшая сестра могла как-либо помешать Эмме, затмив её красоту, и, особенно, чем в этом плане более удобен был младший брат. Большинство аристократов, напротив, как могли старались укрепить своё наследие, и стремились обзавестись по меньшей мере двумя-тремя прямыми наследниками. Делать все ставки на одну Эмму, какой бы талантливой и великолепной она была, было по меньшей мере недальновидно — случись что-то с ней, и Леосу пришлось бы занять её место, после чего в скором времени неизбежно встал бы вопрос династии и наследников…

Людвиг недоверчиво мотнул головой и отпил вина. А потом отпил ещё. И ещё.

Внезапно для него самого, почти полный бокал стремительно опустел, и парень поставил его на стол. По всему выходило, что мамаша Леоса — психопатка, а курфюрст — просто бесхребетный, во всём потакающий безумным капризам своей жены, слизень. Лишь ненадолго он задумался, каково было Леосу — с самого детства слышать от родителей, что он должен быть мальчиком, получать воспитание сына, и наверняка отхватывать за все попытки сделать что-нибудь, что в большей степени пристало бы дочери. Его — или её — участи нельзя было позавидовать, что бы сам Леос ни говорил про преимущества и удобство. Но вся эта ситуация и мысли были слишком странными, чтобы Людвиг взялся за них всерьёз — у него никак не выходило как следует уложить новую информацию в голове.

– Ты должен мне денег за первый взнос… – произнёс он растерянно. – И тебе придётся заплатить залог за нас обоих, у меня столько нет. Я перешлю тебе повестку, когда она придёт на мой адрес.

Он даже не допускал мысли, что Леос вздумает отказаться.

– Мне… нужно всё это обдумать, – ответил честно, наливая себе вина. – Расскажи подробнее, по порядку. Каково это было.

Наверняка, он хранил этот секрет почти от всех большую часть своей жизни.

  Услышав о деньгах, Леос сначала непонимающе нахмурился, но почти сразу просветлел лицом и кивнул:
  - А, ага. Заплачу, без проблем. Чек, я думаю, тебе не нужен, так что завтра попрошу кого-нибудь тебе занести. Спасибо за помощь, это было очень кстати. За решеткой разное может случиться, а сидеть и ждать, что отец придет и заберет… Бр-р-р, лучше не надо! Нотации потом выслушивать… - Леос скривился и махнул рукой.

  Твой следующий вопрос, кажется, загнал его в тупик. Собеседник зарылся пятерней в волосы, посмотрел на тебя недоуменно, перевел взгляд на окно, а потом на бокал вина. Вздохнув, он продолжил:
  - Даже не представляю, что ты хочешь услышать. Я изначально жил, исходя из того, что я – мальчик, только с некоторыми девочковыми атрибутами, и что показывать их нельзя никому-никому ни при каких случаях. В целом не самая сложная задача, особенно когда знаешь, что матушкины фрейлины все ей донесут и, если будет хоть намек на ошибку, жопа будет порота. Сложно было потом, - он хихикнул и, кажется, даже немного покраснел, - когда я впервые закровоточил. Прости за такие подробности, - он дернул плечами, - но ты сам хотел все знать, а я твой должник, да и скрывать уже ничего смысла нет. – В общем, что это такое, я не знал, и жутко испугался, решив, что помираю. Хорошо еще ума хватило не мессира Борса спросить, моего учителя по фехтованию, а у Эмми поинтересоваться. Та объяснила, что да как, и на этом проблема, считай, закончилась. Не до конца, правда, но уж имеем, что имеем.

  На твое уточнение об Эммануэль младший фон Либвиц серьезно кивнул:
  - Конечно знает, и знала с самого начала. И маскироваться мне помогала, когда в том была нужда. Ну и учила всякому, что полезно в моем случае. Говорит, - щеки Леоса чуть порозовели, - что ей не сильно важно, мальчик я или девочка, и что она любит меня любым. Ну и я ее тоже – к тому же, мальчиком я ей полезнее: могу и защитить, и поддержать, и вообще послужить ей так, как она захочет. Тяжело ей будет, когда она отцу наследует – сам знаешь, так уж исторически сложилось, что курфюрстерин у нас не любят, и многие считают, что править должны только мужчины…

  Приподнявшись, Леос провел рукой по ране и кивнул каким-то своим мыслям.
  - Ну да ладно, вернусь к ответу на твой первый вопрос. В общем, я жил как все, наверное, с тремя главными принципами. Я – мальчик, Эмми – самая хорошая девочка, и ей надо во всем помогать, и что родителей надо слушаться. В общем и целом, все оно так и есть. Не без некоторых шероховатостей, но в основной массе своей – да. Я живу так, как живу, сестрой меня Сигмар и правда наградил чудесной, а родители – это родители.
  А так, ну не знаю… Я просто жил, как жил. Учился, тренировался, гулял, сестру от опасностей явных и мнимых защищал… Наверное, - поджал губы Леос, - с высоты своих нынешних лет скажу, что я, стараясь быть мальчишкой, вел себя слишком уж по-мальчишески, но чего уж поделать. За поведение, как у девчонки, мама могла и наказать. Что смотришь так – об этом меня она неоднократно предупреждала. Знаю, что это звучит дико, но поверь – она от своих угроз не отступилась бы. Впрочем, - твой собеседник поерзал, устраиваясь поудобнее, - я старался ей таких поводов не давать.
  Что еще добавить, - воздел он взгляд к потолку. – Фехтование – самое мужское, самое достойное дело, да и понравилось мне это ощущение поединка. За тот раз, кстати, тебе тоже спасибо – дал мне понять, что дело не только в технике, но и в голове. Этот урок я усвоил. А в последние годы думал, как все, начать ухаживать за дамами, но понял, что на большее, чем куртуазия на балу, меня не хватит. Эммануэль пробовала мне помочь, но вышло все не так, как она хотела. Понимаю, что надо, по-хорошему, себя пересилить, но пока я не готов. И вообще, - хмыкнул он, - половине Нульна известно, что Леос фон Либвиц давно и обоюдно влюблен в свой клинок, и он ему заменяет и друзей, и выпивку, и кости, и охоту, и жену, и вообще все на свете. Так что живем!

  …Вскоре вы распрощались, и ты отправился домой. Вся семья спала, и ты попал в свои покои, никого не побеспокоив. А вот стоило ли их, или хотя бы дядю, тревожить новостями о том, что ты умудрился попасть под суд, решать было только тебе. С одной стороны, вероятность того, что дядя обо всем узнает, была очень высока – и он точно будет недоволен. С другой стороны, можно было постараться или отсрочить разговор, или вовсе постараться все сделать тихо, чтобы ни о повестке, ни о самом суде никто не узнал – ведь вряд ли курфюрст хочет, чтобы имя его «сына» трепали в связи с незаконной дуэлью?

Так и живём. Чем дольше Людвиг слушал запутанную и странную историю Леоса, тем более непонятной начинала выглядеть ситуация. Он не мог определиться, как вести себя, реагировать, и не мог до конца разобраться, что чувствует. С одной стороны, он испытывал что-то вроде жалости и сочувствия к Леосу, которые тот явно бы не понял и не был готов принять, с другой — не мог отделаться от некоего отчуждения. Всё чётче поступало понимание, что как раньше уже не будет. И, ещё одно, другое — что эту тайну он сохранит.

Попрощавшись с другом, Людвиг отправился домой. Шагая по ночным улицам, он много думал о прошлом, и о будущем. О том, насколько разными бывают семьи, матери и отцы, о том, что у каждого ребёнка своя неповторимая участь. Кто-то, как Людвиг, растёт в жестокой тени деспота, бережно оберегая тлеющие в груди угли ненависти, кто-то, как Леос, ненавидим матерью за просто свою природу, а кто-то, как Эммануэль, получает сразу и всё — и красоту, и влияние, и любовь, и светлое будущее. Мир чертовски несправедлив — и, Людвиг вдруг осознал, что они, аристократы, были ещё и теми, кто при рождении вытянул счастливый билет. Не хотелось даже думать, каково же приходилось простолюдинам.

Он добрался до набережной, облокотился на перила и некоторое время смотрел на призрачную дымку, что медленно плыла над тёмной водой. Неуловимым образом она напоминала ему о севере, о доме, о маме. Сердце сжималось каждый раз, когда он вспоминал её серенькую, словно выцветшую фигуру, церковную мышь в тени жестокого самодура, который упивался своей неограниченной властью. Сделались ли дела дома хуже или получше после отъезда Людвига? Парень хорошо понимал, что никогда не узнает всей правды из редких писем. Он опешил, заметив, что при мыслях об отце пальцы сами сжались в кулак. Тряхнув головой, парень быстро зашагал сквозь ночь к дому.

Он тихо проник в поместье, поднялся в свою комнату, промыл и обработал ещё раз порез, и забрался в кровать. Заснуть не выходило долго, почти до утра — в голову всё лезли мысли о всяком.

  Дядюшка Гектор, конечно же, был недоволен, и это еще мягко сказано. Но если недовольство отца вырывалось в гневе, крике и немедленном физическом наказании, то барон просто сидел мрачнее грозовой тучи и смотрел даже не на тебя, а словно сквозь тебя. Сцепленные в замок пальцы были напряжены, челюсти мужчины плотно сжаты. Молчание было густым, как остландский кисель, и, казалось, его можно рукой потрогать. Затем дядя закрыл глаза и будто вовсе забыл о твоем существовании. Так продолжалось минут пять-семь.
  Наконец Гектор открыл глаза и спокойно заявил:
  - Хорошо. Ситуация неприятная, но другие выходы из нее могли быть еще хуже. По крайней мере, никто не будет говорить, что Людвиг фон Астерлихт не защитил чести себя, своей семьи и семьи опекунов. Это… можно использовать. По-хорошему, я должен тебе посоветовать подумать над кругом общения, но не могу отрицать, что общение с сыном курфюрста похвально для любой сферы жизни, которой ты решишь себя посвятить. Догадываюсь, что при общении с ним ты не имел корыстного интереса, но все же не учитывать его статус нельзя.
  Расслабив руки, глава дома Виттен-Ауэ положил ладони на стол и, поддерживающе улыбнувшись тебе, продолжил:
  - Семья постарается, чтобы суд, если до него дойдет, прошел без лишней огласки и без попыток сделать наказание показательным. Надеюсь, что герр фон Либвиц тоже не захочет стать карающим мечом для своего сына. Однако, - взгляд Георга построжел, - вряд ли тебя оправдают полностью. Общение с Университетом я беру на себя, а ты на всякий случай предупреди работодателя и друзей, что можешь на какое-то время уехать по делам. Сердечной подруги у тебя же, вроде, нет? Если я не прав, ее тоже предупреди. Ну а с семьей мы поговорим вместе – девочкам ни к чему знать лишние подробности.

  …Суд и правда состоялся – через две недели, а не месяц, как рассчитывал дядя, и действительно проходил за закрытыми дверьми: присутствовали только обвиняемые со своими семьями и ряд государственных чиновников. Вопреки прогнозам дяди, подтвердившим, что течение политических рек он знает хуже, чем торговых, председательствовал на суде, проходившем в коронном замке, не сам Константин фон Либвиц, а обыкновенные городские судьи – даже не члены Высшего суда курфюршества.
  В ходе процесса стало ясно, что ваши соперники в ту же ночь благополучно скрылись из города – толи сами поняли, что дело дрянь, толи им подсказал кто. Так или иначе, но обвиняемых в нарушении эдикта было всего двое, и судь расстарались, описывая твои и Леоса действия так, что создавалось впечатление, что вы на пару чуть ли не отъявленнейшие бретеры и забияки, угроза для благородного общества и благочиния.

  Курфюрст не вмешивался, а Леос, хотя и явно кипятился, ждал, когда суд закончит все озвучивать. Благородная публика, ты успел заметить, речь председателя суда слушала не слишком внимательно – судя шепоткам за спиной, их все больше интересовало, какое решение в отношении вас примут. Причем основное беспокойство было даже не за Леоса – господ дворян интересовал сам прецедент и то, как он может повлиять на их собственных детей.
  Но не успел судья со смаком зачитать все обстоятельства дела, как дверь в залу шумно распахнулась – совершенно неожиданно «к полю боя подошла кавалерия». Судя по тому, как поднялся с места донельзя удивленный курфюрст, таких гостей совершенно не планировалось. Под громкий, отдающийся эхом по залу цокот каблуков на высоких, до середины бедра, ботфортов, появилась одетая совершенно непристойно – в мужской наряд – светловолосая стройная девушка, чье насмешливое выражение лица резко контрастировало с общей серьезной обстановкой. В представлении она не нуждалась – даже ты, давненько не видевший «подругу», узнал Эммануэль.

  Уверенно подойдя к суду, она звонко плюхнула перед председателем деревянную дощечку, на которой был закреплен некий документ. Без объяснений и обиняков дочь курфюрста вальяжно пояснила:
  - Показания Джанбатиста Фараделли, дворянина из Луссини. Кается, что намеренно оскорбил наследницу курфрста фон Либвица, спровоцировал на дуэль ее брата и друга, а после боя, испугавшись наказания, бежал. Думаю, это будет полезно.
  - А где сам герр Фараделли, почему он лично не дал показания? – только и спросил удивленный судья.
  Эммануэль посмотрела на него, как на дурака.
  - Он так устыдился, что добровольно ушел в сады Морра, предпочтя страдание в безвременье страданиям на земле. Я тому свидетель. Этого достаточно?
  Тройка судей была явно обескуражена и, склонившись, о чем-то перешептывалась.
  Эммануэль послала воздушный поцелуй Леосу и, обворожительно улыбнувшись, помахала пальчиками тебе.

  Наконец председатель суда что-то решил и, обменявшись взглядом с Константином фон Либвицем, поднялся:
  - Учитывая появление на стороне обвиняемых существенных смягчающих обстоятельств, но имея ввиду недвусмысленную волю Его светлости, Высокий суд считает возможным приговорить Леоса фон Либвица и Людвига фон Астерлихта к полугодовой службе на границе курфюршества в рядах полка Железнобоких пистольеров, с возможностью сокращения срока до трех месяцев на основании ходатайства командира гарнизона за безупречную службу.
  Учитывая проанализированные запросы и проявляя снисхождение к участникам незаконной дуэли, Высокий суд предлагает обвиняемым самим избрать себе место службы из представленных вариантов: форт Хайдеггер в Серых горах, охраняющий торговый путь в Карак Норн, застава на подземном туннеле «Река Эхо», что соединяет нас с Тилеей, или же служба в речном Рейкспатруле.

  Почти сразу последовал вопрос от Леоса: «А где опаснее?», и возмущенный вопль: «Отец!» - от Эммануэль. Курфюрст тяжело вздохнул и после короткого спора с дочерью заявил:
  - Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Вы отправляетесь к новому месту службы через неделю.

  В итоге Леос выбрал службу в форте Хайдеггер, а Эммануэль ушла, снова оглушительно хлопнув дверью.
  На следующий же день после суда тебе передали, как встарь, приглашение от курфюрстерин явиться завтра на «малый прием» - без уточнений, пояснений и приписок "по возможности".

Тяжелее всего оказалось выдержать разочарование барона, и последовавшую за ним тишину. Подобного стыда Людвиг и близко не испытал впоследствии, на суде, и не испытывал, наверное, никогда прежде во всей своей жизни. Так вышло, что дядюшка Гектор стал неоспоримым авторитетом в его глазах, и единственным, кого он действительно уважал — слово и одобрение Гектора значило больше, чем мнение матери, тётушки, и уж точно много больше, чем слово отца. Людвиг рассказал всё открыто и честно, ничего не утаивая и не приукрашая — во всей этой ситуации и правда было мало его вины, и он пришёл с повинной буквально сразу, и, тем не менее, барон выглядел невозможно разочарованным.

Людвиг ждал его решения, чуть склонив голову — и не стал спорить ни с чем, не стал подчёркивать дополнительно свою правоту, только мотнул головой в ответ на прозвучавший полувопрос про подругу. Выходил из комнаты он со сложными чувствами: с одной стороны, с облегчением, что неприятная беседа свершилась и худшее позади, с другой, с тяжёлым послевкусием вины и разочарования.

В зале суда Людвиг тоже вёл себя тихо и спокойно, не вмешивался. Он примерно догадывался, что наказания в виде воинской службы не избежать — и, несмотря на лёгкую тревогу, смотрел на возможность приобрести воинские навыки с интересом. В то же время знал, что едва ли суд действительно вздумает всерьёз покарать двух благородных, одним из которых был “сын” курфюрста, за не такой уж страшный, в общем-то, проступок, коим вне всяких сомнений являлась дуэль. И всё же в какой-то момент Людвигу пришлось напрячься, занервничать, сесть прямее — он плохо ориентировался в судебных процессах, но не мог отделаться от крепнущего ощущения, что дело таки решили превратить в показательную порку, несмотря на присутствие курфюрста и обнадёживающие слова барона.

И, конечно, целую гамму эмоций принесло появление Эммануэль. Людвигу потребовалась недюжинная выдержка, чтобы сдержать эмоции и сохранить пошатнувшееся было самообладание — он не сводил взгляда со старой знакомой, на некоторое время напрочь позабыв, что на заседании решается, вообще-то, его личная участь. В какой-то момент он отвлёкся настолько, что и вовсе перестал следить за ходом беседы, думая о том, как странно видеть её снова, повзрослевшей и изменившейся, сколько всего случилось с их последней беседы, и пытаясь унять волнение, поднявшееся в груди. Думая совсем о другом, он подписал все бумаги и выбрал службу на реке Рейк — это казалось довольно интересным и не слишком опасным делом, которое позволило бы посмотреть часть империи.

На следующий день, держа в руках письмо с приглашением, Людвиг уже совсем не знал, что и думать.

  С учетом твоей любви к темным цветам в одежде, тот факт, что тебе выпало поселиться в Нульне, не мог не радовать: при всей деловитой яркости города, здесь такой колер воспринимался скорее как дань уважения гербовым цветам провинции, чем как вызов обществу своей намеренной скромностью. Поселись ты в Талабхейме, с его бело-красной гаммой, и тебе тоже пришлось бы одеваться с помпезной яркостью. Что уж говорить об Аверланде, жители которого по всей Империи почитались как хлыщеватые надменные франты? Но здесь черный камзол с тонкой серебряной оторочкой, украшенный несколькими красными элементами, и темно-зеленая нижняя рубаха, от которой виден край ворота и манжеты, были вполне уместны.
  А еще Нульн был хорош тем, что книгу достать здесь было проще простого. И это было актуально не только для дворян, но даже для простецов – благодаря печатному прессу и чьей-то гениальной идее делать книги без обложек литература стала доступной широким слоям населения. Правда, большинство этой возможности не ценило, но все же, все же… Для твоих целей обычные книги, впрочем, не годились, как не годились и те произведения, которые были красивы снаружи, но пусты внутри. Памятуя, что курфюрстерин обладает широкими познаниями, но при этом достаточно экстравагантна, ты решил выбрать для нее что-то занимательное и небанальное.
  Выбрать получилось далеко не сразу. Лавок десять, не меньше, не смогли удовлетворить твои требования. Наконец в очередном магазинчике, гораздо более простом, чем те, которые ты мог найти в центре города, тебе на глаза попалось произведение некого эсталийца Нуньеса де Прадо, в котором тот описывал быт и правы некого племени, живущего в далекой Люстрии – амазонок. Славно это племя было тем, что, во-первых, состояло исключительно из женщин, а, во-вторых, никогда и ни кем не было покорено, сохранив белокожесть и вполне себе нормальные человеческие черты там, где до экспедиций со Старого Света людей и в помине не было – не счиитать же за таковых пигмеев?
  Перо у Нуньеса был достаточно бойким, да и талантом к рисованию боги его не обделили – а иллюстраций в книге было немало. Весьма фривольно выглядящих, кстати – именно поэтому, а также потому, что автор был не слишком богат, «Мой год в плену у амазонок» был выпущен незначительным тиражом без обложки и без цветных рисунков. Зато написано было захватывающе – даже твои невеликие познания в эсталийском помогали это оценить. При этом автор уделил внимание и быту, и культуре, и верованиям этих амазонок: то есть, при всей своей сомнительности, книга вполне тянула на как минимум полунаучное исследование. Хотя, конечно, тут и к гадалке не ходи, даже в Университете многие «могучие дубы» за преподавательской кафедрой такого исследователя заклевали бы, не говоря уже о вышем обществе.
  Но Эммануэль могла оценить. Скорее всего – если не сильно поменялась за прошедшие годы.

  Удостоверившись, что ты стал обладателем едва ли не единственной подобной книги во всем Нульне, ты через несколько дней направился давно не хоженым маршрутом во дворец, где тебя проводили в знакомый садик, который за прошедшие годы стал, кажется, запущенней и даже меньше в размерах. Там тебя уже поджидали Эммануэль и Леос, толи недавно вернувшиеся с охоты, толи на нее собирающиеся – оба, по крайней мере, были одеты в охотничьи костюмы.
  Зная тайну своего приятеля, ты не мог не присмотреться ко встречающим. «Брат» и сестра на лицо были действительно крайне похожи, да и роста были примерно одинакового – разве что Леос выглядел пошире в плечах и покрепче, как и подобает фехтовальщику. Но вот одежда и умение себя держать… Глядя на этих двоих со стороны, нельзя было даже на миг предположить, что среди них нет ни одного мужчины.

  Леос был одет в простенький, хотя и пошитый из отменной ткани зеленый дублет, безо всяких привычных буффов и разрезов, а шею прикрывал неизменный платок – ты уже понимал, почему: кадыка-то, обыкновенного для мужчин, у него нет. Штаны, естественно, тоже были узкими, а не привычными для солдат и дворян пышными яркими плудерхозенами. Заправлены они были в высокие потертые ботфорты, в которых юноша частенько появлялся на фехтовальных занятиях, а венчал образ заломленный алый берет с пучком коротких фазаньих перьев.
  Эммануэль была одета очень похоже на «брата», но именно за счет мелочей образ выглядел совершенно по-иному. Дублет с маленькими, до середины плеча, кокетливыми узенькими буффами был расстегнут, а под ним была развязанная до середины груди кремовая шелковая рубаха, так и побуждающая мысли к не самым приличным фантазиям. Штаны были еще уже, чем у Леоса, обрисовывая всю форму длинных стройных ног, а вместо ботфорт были изящные остроносые сапожки на высоком каблуке. От головного убора девушка и вовсе отказалась, предпочтя ему несколько заколок с драгоценными камнями, а волосы чуть завила, чтобы они ниспадали красивыми локонами.

  Младший фон Либвиц душевно тебя поприветствовал и вполне по-мужски пожал руку, ведя себя так, словно ты и не осведомлен о маленькой тайне Леоса. Его сестра встретила тебя хитрой улыбкой и, после того, как ты вежливо поцеловал ей пальчики, с резким подшагом прильнула к тебе и, обняв, оставила на щеке горячий поцелуй, наверняка не случайно затронув при этом уголок губ. После этого она отстранилась и, лукаво улыбнувшись, пригласила вглубь парка, к беседке, где уже был накрыт стол с легкими закусками и вином.
  Когда вы устроились, девушка подняла бокал:
  - Ну что, за Леоса я уже пила, а теперь восславляю тебя, Людвик, жестокий дуэльный убийца и вынужденный заложник скучной армейской службы! Ну как, счастлив послужить моему отцу и через это мне? Вон, Леос безумно счастлив!
  «Юноша» криво улыбнулся и тоже взялся за бокал:
  - Всю жизнь об этом мечтал, поэтому и в Университет пошел. А теперь так буду веселиться на борту какого-нибудь утлого корыта, что животики все надорвут!
  - Это мелочи, - отмахнулась Эммануэль, - ты еще просто не узнал, какая жизнь тебе нужна и о чем ты мечтаешь на самом деле! А ты, - обернулась она к тебе, чуть подавшись вперед и предложив стукнуться кубками, - знаешь уже, в чем твои мечты, близкие и дальние? Глядишь, мы с Лео и сможем их реализовать!
  - Эмми, не смущай Людвига – он гораздо приличнее наших придворных!
  - Что хочу, - послужило ему ответом, - то и делаю! И сейчас, - улыбка стала интригующей, - я очень жду ответов – ведь мы так давно не виделись!

Цветами Людвига всегда были чёрный и серебро — за годы жизни в Нульне он невольно сформировал для себя такой стиль, придав свойственную южанам утончённость своим сдержанным прошлым пристрастиям, взрощённым севером. Ему нравились эти цвета, нравился контраст такого выбора одежды с его пронзительными ярко-голубыми глазами. Придирчиво осматривая себя в зеркало этим утром, Людвиг впервые за долгое время задумался о том, а достаточно ли хороша и уместна избранная им манера в одежде? Обычно он мало задумывался о том, как выглядит, предпочитая тратить время на несравнимо более важные и интересные увлечения — именно поэтому выбранное однажды сочетание цветов и сделалось на годы его личным стилем.

Но это было другое утро, особенное.

Людвиг встретил собственный холодный взгляд в зеркале, улыбнулся сам себе одними губами. Нервничал он в разы сильнее, чем во время суда — даже больше, чем перед беседой с бароном. И всё же отступать было поздно. Он чувствовал, что отступи сейчас — будет корить себя за это долгие годы.

Сад изменился за прошедшее время: зарос и словно стал меньше. Вопреки ожиданиям, его ждала не только Эммануэль, но и Леос. Людвиг придирчиво осмотрел старого друга — в свете новых знаний подмечая упущенные прежде детали. Большую часть жизни он считал себя человеком наблюдательным, вдумчивым, и, тем не менее, умудрился годы взаимодействовать с Леосом, не замечая ничего подозрительного. Поразительно, как наличие информации способно воздействовать на восприятие — ничто не истинно, как писал один из философов прошлого. И Людвиг решил на всякий случай это запомнить.

Он словно специально чуть оттягивал момент, когда придётся взглянуть и на Эммануэль. В её присутствии возвращалась давно забытая мелочная тревожность — словно он вновь был тем мальчиком, что впервые в жизни плыл в Нульн на корабле пилигримов, напуганным, всматривающимся в неопределённое будущее. Брата и сестру объединяла наигранная небрежность — оба были одеты так, чтобы казалось, что они не сильно озабочены своим внешним видом, хотя оба наверняка провели часы перед зеркалом, хоть и совершенно по различным причинам. Людвиг не сомневался, что абсолютно всё в образе Эммануэль — тщательно выверенные, вплоть до мельчайших, детальки одного образа. В результате, конечно же, она выглядела просто великолепно — как и всегда.

Она стала взрослее, уже не ребёнок, но девушка — ещё более эффектная, очаровательная, чем когда-либо. Людвиг невольно задержал на ней взгляд куда дольше, чем намеревался, и чем стоило бы в соответствии с правилами приличия. Полузабытые чувства из детства всколыхнулись, вернулись — малопонятные и почти не оформившиеся тогда, теперь они приобретали новые, незнакомые очертания.

Хитрая улыбка вспыхнула на лице Эммы, она внезапно сблизилась — Людвиг опешил от неожиданности — и поцеловала его. Не стой как кретин, сделай что-нибудь! Всё, что он смог сделать, это по возможности скрыть смущение и ретироваться вместе с остальными за стол.

Эмма с восхитительной непринуждённостью сразу же перешла на “ты” — и Людвигу ничего не оставалось, кроме как заразиться этой непринуждённостью и попытаться ей следовать. Он абстрагировался от странных ощущений и личности своей старой подруги — и, в качестве спасительной соломинки, сконцентрироваться на Леосе, и на том, как обычно себя в его присутствии вёл и чувствовал. Уверенным, начитанным и раскрепощённым — как раз то, что было необходимо сейчас.

– Твоё появление пришлось очень кстати, – произнёс как мог непринуждённо, тоже отпивая вина.

Вино! Вот она спасительная соломинка, даже похлеще Леоса. Пара бокалов и он наверняка почувствует себя куда лучше.

– Выглядело так, будто они и правда решили выбрать нас для показательной расправы. За дуэль, прошу прощения, которая — целиком и полностью — вина Леоса.

Людвиг усмехнулся и отсалютовал брату Эммы бокалом.

– Храбрость конечно храбростью, но вчетвером на семерых лезть не всем придёт в голову. Особенно, когда один из твоих друзей только и делает, что целыми днями читает книжки. Кстати, о книжках…

Слушая собственный голос — который звучал, надо сказать, весьма уверенно — Людвиг и сам набирался решимости, и даже осмелился бросить несколько коротких взглядов на Эмму.

– Спешу благодарить вас за спасение от народной расправы, миледи, – произнёс он с напуской шутливостью, иронично.

Привстав из-за стола, изобразил лёгкий полупоклон, и протянул ей подарок.

– Было непросто подобрать что-то достойное ваших изысканных вкусов, но, надеюсь, эта работа вам пока что не попадалась, и покажется занимательной.

  Обсуждая с детьми курфюрста дуэль и суд, ты, возможно, даже не предполагал, что случайно извлечешь на свет еще одну маленькую, но тайну. На твою благодарность за своевременное появление Эммануэль ковано улыбнулась и, предупредив, что «все не так просто», подняла бокал, сделанный из редкого радужного стекла, грея вино в ладони. Девушка продолжала молчать, и вы с Леосом, обменявшись непонимающими взглядами, гадали, что же она выдаст.
  Прекратив наконец выдерживать паузу, Эммануэль засмеялась:
  - Кстати пришлось, что мои друзья уведомили меня об этой досадной проблемке. Жаль, что без подробностей – ради них, и ради того, чтобы успеть, мне пришлось мчать не в карете даже, а верхом! – девушка на миг стала выглядеть как обиженная фарфоровая кукла наподобие тех жеманных и пустых модниц, что ты успел навидаться на балах и приемах. – И даже ночевала иногда в совершенно недостойных моего визита заведениях! Но это, - она потянулась вверх, будто разминаясь, - был зато незабываемый опыт!
  - Постой, Эмми, не сходится, - нахмурившись, перебил ее брат. – А как же ты тогда получила показания этого тилейца? Эти твои друзья – кстати, кто они? – постарались?
  - Леос, Леос… - тонкие пальцы скользнули по щеке фехтовальщика в нежном и совершенно не сестринском жесте. – Чтобы получить такие показания, мне не нужна ни помощь, ни даже сам тилеец – только информация о происшествии. Понимаешь? – глаза лукаво блеснули.
  - То есть ты… - отстранившись, юноша недовольно покачал головой.
  - Да, - снова засмеялась девушка, - я их выдумала и записала, считай, на ходу до залы суда, пока сидела в экипаже и выжидала времени для эффектного появления!
  - То есть моя мысль о том, что ты сразу с дороги…
  - Верно, ошибочная – я сделала все, чтобы оно выглядело именно так. Хотя ждала я, почти не вылезая наружу, почти четыре часа с того момента, как села с корабля в экипаж. Но зато сделала все как по нотам – ни у кого даже мысли не пришло усомниться в правдивости моих слов! У них даже времени на то, чтобы критически отнестись к сказанному и написанному не было!
  - Ты лиса, сестренка!

  Следом беседа плавно перетекла непосредственно к самой сшибке. Все сошлись на том, что курфюрст действовал показательно, а вот о необходимости схватки возникли разногласия. Соглашаясь с тобой в целом, Леос, навалившись на столик и подперев голову ладонью, упрямо покачал головой:
  - Не вина – заслуга. Стерпишь один раз в мелочах – привыкнешь терпеть и потом в важном. Я буду защищаться и отстаивать свою честь и честь своей семьи и друзей при любой угрозе! А этот друг-книжник, вообще-то…

  Чувством такта младший фон Либвиц обделен не был, и, когда понял, что ты изящно подвел разговор к подарку, прервался, с любопытством наблюдая, что ты удумал. Но если его интерес был вполне натуральной – Леос уже успел оценить твое образование и глубину взглядов – то его сестра поначалу выглядела не более заинтересованной, чем велят правила хорошего тона.
  С легким поклоном и словами благодарности она приняла от тебя книгу. Первые несколько страниц были пролистаны со скрытой за вежливой миной скукой, но потом, кажется, когда пошли иллюстрации, интерес разгорелся. И пожар этот, кажется, набирал обороты. Леос тоже заметил его, и попытался сунуть нос за обложку, но курфюрстерин совершенно детским жестом отстранилась, пряча написанное, и чуть прижала работу Нуньеса к себе.
  - Не подглядывай!

  Долистав произведение до форзаца, девушка подняла на тебя взгляд. И, видят все боги, заинтересованности в этих голубых глазах стало куда как больше. По губам девушки пробежался острый язычок, а сама она, закрыв книгу и перевернув ее так, чтобы не было видно названия, плавно поднялась и подошла к тебе.
  - Что же, - голос Эммануэль стал медовым, - этот подарок действительно достоин моих вкусов, и я обязательно его изучу, от корки до корки. Медленно открою обложку, коснусь пальцами страницы, и позволю написанному заполнить мой разум… Я очень, - интонацией подчеркнула она слово, - благодарна тебе за этот подарок.
  Плавно склонившись к тебе так, что ваши глаза оказались на одному уровне, а между носами едва можно было просунуть ладонь, курфюрстерин повторила негромкое: «Спасибо!», так, что ты почувствовал на своих губах ее дыхание, и снова поцеловала в щеку у самых губ, оставив на коже незаметный для тебя след помады.

  - Кх-кх-кхм, вино заканчивается! – раздался напряженный голос Леоса. – Надо бы слуг позвать, чтобы принесли еще. Теме белого или красного, Эмми?
  Проведя пальцами по твоему уху до подбородка, Эммануэль не без сожаления отстранилась.
  - Я больше хочу красного. А ты, Людвиг?

  Когда все вернулись на свои места, а слуги принесли еще несколько бутылей и закуски – сыры, оливы, фрукты, разговор стараниями Леоса, чье смущение выдавали покрасневшие уши, плавно перетек к вопросам учебы, в том числе и разницы в преподаваемых предметах. Эммануэль охотно и легко отвечала, еще раз подтверждая, что в этой красивой белокурой головке достаточно умных мыслей, броская а внешность тяге к знаниям не помеха.
  Впрочем, все это не мешало ей бросать на тебя игривые взгляды и предупредить, что, как только вы вернетесь с «воинской каторги», надо снова собраться и отметить возвращение свободы в более вольготных условиях. А пока, если уж Леосу так интересно, можно и объяснить, почему Империя, не смотря на свои обширные леса, все равно частенько закупает лес в соседней Бретонии.

Разговор ладился. Вероятно, вино и правда работало, потому что с каждой минутой Людвиг чувствовал себя всё менее зажатым и скованным — не только изображал привычно ловкого в социальных экивоках светского франта, но и действительно таковым становился. В момент, когда Леос почти заговорил о достижениях друга-книжника на дуэли, Людвиг внутренне сжался — эту ситуацию он разыграл виртуозно, словно по нотам, подвёл к похвале, которую мог бы с напускной скромностью опровергнуть… Но Леос замолк в самый неподходящий момент, позволил беседе чуть сменить тему — и тщательно выстроенный момент сдержанно покрасоваться оказался упущен. Самым краешком восприятия Людвиг отметил странность в собственном поведении — обычно он не думал о таких мелочах.

Попивая вино, он украдкой наблюдал, как Эмма изучает книгу, поддерживая разговор с Леосом — в попытке всё-таки вывести того на мысль, которая так некстати оборвалась на полуслове.

– Грамотный военачальник выбирает те битвы, которые его армия может выиграть. Блестящие военачальники прошлого выбирали лишь те, которые точно не могли проиграть, – на память, своими словами, процитировал он выдержку из не так давно прочитанного трактата по военному делу и применению полевой артиллерии. – В обращении со шпагой ты научил меня всему, что я знаю.
Толика скромности.
– Но — ты сам знаешь — наука мне всегда была милее, чем шпаги. То, что мы с тобой не закончили как бедняга Гейнц — потрясающая удача.

Эмма явно привыкла получать подарки — это чувствовалось в той скучающей ленце, с которой она первоначально взялась за книгу. С таким же лицом она вероятно принимала и десятки других безделушек, не ожидая хоть какой-либо глубины — однако, Людвиг мог просчитаться с выбором, но точно не стал бы размениваться на поверхностный, малоинтересный подарок. Он видел это по выражению её лица, по глазам — в момент, когда она по-детски спрятала содержимое страниц от Леоса, Людвиг отчётливо понял, что попал в точку.

Эмма приблизилась. Потом приблизилась ещё больше. Людвиг смотрел на неё снизу вверх, сохраняя внешнюю невозмутимость, но внутренне трепеща. Совсем близко… Реальность будто поплыла и чуть смазалась, теперь всё вокруг заполонил её терпкий парфюм. Она говорила что-то ещё, но он уже почти не слышал сквозь звон в ушах. Она поцеловала его — чёртовы южане — поцеловала же? Дольше, чем того требовали и позволяли правила приличия, ближе к губам чем в прошлый раз… Чёртовы южане — снова вспыхнула мысль — с их эпатажем и манерностью на грани разврата невозможно понять, что происходит и подразумевается на самом деле, а что ты надумал. Пуританская, северная часть Людвига воспротивилась — согласно всему, чему его учили с раннего детства, такая вольготность и распущенность для знатной леди на публике были непростительными… И всё-таки… И всё-таки, насколько же Эмма была очаровательна, дурманила и манила.

– Красного, – хрипло ответил он, всё ещё собираясь с мыслями, пытаясь разобраться в рвущих грудь чувствах и глубинных противоречиях.

Чтобы отвлечься, Людвиг с готовностью включился в беседу про экономику империи, не упуская возможности блеснуть и своими, достаточно обширными, знаниями. Он плавно перевёл тему к разговору о трудностях, с которыми сталкивалась империя на постоянной основе, о зыбкости альянса с Бретонией, глубинных экономических дилеммах и бездне внешних врагов.

– С чего бы ты начала, окажись прямо на завтра на месте императора, Эмма? – поинтересовался непринуждённо.

Это был достаточно интересный и глубокий вопрос, приглашение к рассуждению. Пусть говорит — нужно время, чтобы собраться с мыслями и как следует осмыслить происходящее. Кровь уже ударила в голову от вина, и шумела.

  Беседы про экономику и политику – эти две величины переплетались постоянно – дались тебе куда лучше. Да и публика подобралась соответствующая – Леос, до сих пор иногда краснеющий, переводя взгляд то на тебя, то на Эммануэль, умел хорошо слушать и вставлять нечастые, но дельные комментарии, тогда как курфюрстерин, получающая не менее качественное образование, чем у тебя, могла поддержать разговор на любую из предложенных тем. К чести девушки, она не замыкала всю дискуссию на себе, давая возможность общаться с нею не только на равных, но и наравне.
  В целом из ее взглядов можно было понять, что наследница фон Либвицев предпочитает гораздо более экспансионистскую политику, чем ее отец и император Луитпольд: так, Эммануэль была уверена, чтобудущий толчок к развитию Империи лежит не в пределах ее земель, а за границами привычного человеческого мира – в Люстрии, Катае, Арабии. Там, где Бретонские, эльфийские, Мариенбургские торговцы наживались на уникальных товарах, их имперские визави существенно отставали, будучи вынужденными перекупать уникальную добычу вдридорога у посредников. Отказаться от этих ресурсов – пряностей, драгоценностей, золота наконец, Империя не могла, а, значит, должна была поставить их продажу под свой контроль.
  Леос в этом, естественно, полностью поддерживал сестру. Впрочем, помимо привитого послушания старшей, вскоре стала ясна и еще одна причина – юноше было интересно скрестить клинки с неведомыми созданиями и поучиться фехтованию у мастеров школ, совершенно чуждых имперским. Ну и свою долю славы урвать, конечно же – имена тех же тилейских и эсталийских путешественников и колонизаторов были на слуху у всего Старого Света.

  С денежных вопросов, краем затронувших такую небезынтересную тему, как финансирование подобной экспедиции в те же джунгли Южного Материка, например, вы плавно перешли на чистую политику. Услышав твой вопрос, Эммануэль звонко рассмеялась и, вытерев батистовым платочком воображаемые слезы, со смешинкой в голосе пояснила:
  - У меня есть шанс все это проверить в будущем, хотя не завтра, конечно. Если император переживет папу, то одним из выборщиков буду я – и кто знает, за кого остальные курфюрсты отдадут свои голоса? Может быть, это действительно станет Эммануэль Первая? В истории Империи императриц хватало, и многие из них оставили после себя гораздо более добрую память, чем мужчины!
  Так что бы я первым делом сделала…

  Эммануэль прикрыла глаза, с легкой безмятежной улыбкой покачивая бокалом с вином. С виду – абсолютно вальяжная поза совершенно легкомысленного создания, которое просто наслаждается прекрасным букетом и хорошей погодой.
  - Если прямо завтра, - открыла она глаза, - то мне бы пришлось срочно искать своих советников взамен луитпольдовых, которые будут хотя бы по первому времени верны мне, и не будут ни воровать слишком уж сильно, ни продавливать интересы своей семьи. Недовольных надо будет выявлять и казнить решительно за заговор против императрицы, - она обворожительно улыбнулась, - а что такие будут, я не сомневаюсь. Потрясти казну и устроить народные гуляния. В провинциях, лояльных мне – на крупную сумму, в оппозиционных – на меньшую, и пустить слух, что денег везде было наравне, но до людей это не дошло: разворовал их курфюрст.
  В общем, как бы мне не хотелось устроить величайший праздник и наслаждаться своей короной, придется сначала хорошо поработать. А как пойму, что сижу на троне крепко, дополнить команду единомышленников недостающими людьми. Я хорошо запомнила, что одной все дела не переделать: поэтому я предпочту, чтобы у меня были те, кто готов вести корабль под названием «Империя» через рифы и шторма вместе со мной, причем не за страх и не за деньги, а за совесть. А совесть уж без награды, - улыбка ее стала хитрой, - не останется. А уж для каждого награда своя.

  Выпив вина, девушка откинулась на спинку кресла и, посмотрев на тебя и брата задумчивым взором, поинтересовалась:
  - А вы? Пусть даже став не императором, а курфюрстом?
  - На меч бросился бы, - отрезал Леос.
  - Это почему? – Эммануэль изумленно воззрилась на него.
  - Если курфюрстом стану я, это будет означать, что тебя больше нет, - твердо стоял на своем фехтовалищик.
  - Я имела ввиду чисто гипотетически! – посмотрев в глаза брата, курфюрстерин, досадливо махнула рукой и с тонкой, одними губами улыбкой повернулась к тебе. – Ну а ты, Лютц? Можно я тебя буду называть тебя так, раз я для тебя Эмма – я не против, кстати, хотя мне больше по нраву Эмми! А тебе как будет приятнее, когда я буду смотреть на тебя и называть твое имя? Лютц? Луи? Вигге? Или на мой выбор?

Потягивая вино, Людвиг заслушался рассуждениями Эммануэль и сам не заметил, как недавние события отошли на второй план — это было к лучшему, он не сомневался, что к осмыслению и переосмыслению случившегося вернётся позже этой ночью не раз. Эмма (Эмми?) была хорошей рассказчицей — говорила ладно и витиевато, как подобает её положению, и, в то же время, расставляла нужные акценты на важных деталях, что, признаться, было достаточно редкой чертой в собеседниках. Часто Людвиг схватывал мысль куда быстрее, чем её доносили, и дальше вежливо дожидался, пока оратор сформулирует свои кудрявые мысли в корявые предложения, чтобы значительно позже услышать своими ушами то, что и без того уже понял. Но только не с Эммой — она сама отсекала всё лишнее, оформляя суть в понятную форму, и подсвечивала моменты, о которых сам Людвиг бы не задумался.

Её версия управления Империей тоже представлялась достаточно интересной — интересной настолько, что Людвиг невольно масштабировал её и примерил на родной Остланд. Когда прозвучал ответный вопрос, он задумался.

– Империя нуждается в реформах, – произнёс в конце концов, отхлебнув вина. – Главным образом: военной, экономической и дипломатической. Но всё это невозможно до тех пор, пока Империя остаётся настолько разрозненной, и пока я не утвержу себя сильным лидером, ты права. Я начал бы с обновления и пересмотра альянсов и старых связей — убедить тех, кто и так исторически на моей стороне, в том, что именно на ней им нужно и оставаться. Новые торговые сделки, обмен воспитанниками, возможно браки… Сплотив ядро, я бы попытался привлечь как можно больше колеблющихся домов на свою сторону — в конце концов, нейтральный курфюрст с большей охотой поддержит действующего императора, чем его оппозицию. Со всеми договориться, конечно, не выйдет, — тут он задумался. — Помочь укрепить позиции может что-то вроде короткой и победоносной военной кампании.

Снова и снова его мысли возвращались к полевой артиллерии — Людвиг не сомневался, что за пушками будущее, и именно в развитие артиллерии нужно вкладывать весомую часть военных бюджетов.

– Также очень важно заручиться поддержкой Церкви — по крайней мере, одной из церквей… Возможно, я бы раздал еду или деньги подданным, но подождал бы с пирами до тех пор, пока меня будет за что действительно чествовать.

Он посмотрел на Эмму задумчиво.

– Только не Вигге, – попросил. – Вигге меня называла тётушка, хоть и горячо любимая, но всё же это было бы странно. Пусть будет Лютц.

Людвиг отсалютовал бокалом с улыбкой. Его голос сохранял игриво-безмятежные интонации, но тон стал серьёзнее.

– А что бы ты делала на месте моего отца, Эмми? Или даже… на моём месте?

Едва ли существует хоть что-то, что Вильгельм-Георг делал правильно — и если кто-то может дать ему полезные практические советы, так это определённо Эммануэль.

  Выслушав тебя, Эммануэль согласно кивнула:
  - Ты подметил самую суть – только не того, с чего надо начинать, а середины в лучшем случае. Самое интересное в том, что все… Все наши сверстники, по крайней мере, - поправилась она, - говорят о необходимости реформ, но каждый видит их по-разному. С одной стороны, это хорошо – чем больше теорий, тем больше возможностей выбрать наиболее актуальную, с другой – консенсуса достичь трудновато, потому что некоторые наследники дубы не меньшие, чем их отцы, и заставить их поступиться хоть частью «гениальных планов» - еще та задача.

  Пообсуждав какое-то время реформы, ты наконец задал столь интересующий тебя вопрос. Эммануэль, чьи щечки уже раскраснелись от выпитого, отсалютовала тебе в ответ и, вальяжно потянувшись, зло фыркнула:
  - Графу фон Астерлихту, как, впрочем, и многим другим нашим дворянам, я бы порекомендовала помочь Империи путем наложения на себя рук – все вокруг сразу вздохнут спокойнее. Проблема в том, что такие люди многим курфюрстам нужны – они почти наверняка проголосуют или за себя, или за прежнюю династию, и не будут создавать ненужных проблем в дальнейшем – просто потому, что в их головы не придет игра по таким обходным правилам.
  Леос неодобрительно покосился на сестру, и ты мог прочитать в его глазах недвусмысленное осуждение. Фехтовальщик явно считал, что хаять отца при сыне не подобает, да и так огульно представлять многих представителей «цвета Империи» бесполезным мусором не стоит. Последнее, если ты правильно понял приятеля, было забавно вдвойне, потому что сам Леос этот же «цвет Империи» без зазрения совести вычищал в поединках.

  Эммануэль, сделав маленький глоток, тем временем продолжила:
  - На твоем месте я бы продолжала спокойно учиться и искать влиятельных союзников, чтобы потом претендовать на отцовский титул. Возможно, - улыбка вышла прямо-таки змеиной, - неявно ускорив этот момент. Наследник графа явно не из тех, кто желает титула и прилагающейся к нему головной боли, и уговорить его «освободить очередь» вполне возможно – например, предложив вступить в какой-нибудь рыцарский орден из тех, что ставят духовное выше светского, и требуют отречься ото всех титулов, кроме святого звания рыцаря.
  А потом, взяв на себя бразды правления, поднять старые связи, и за счет друзей подправить свое положение… за счет соседей. Сильным и влиятельным союзникам нужны сильные и обязанные им друзья, и такую помощь вполне можно получить: тем более, что претензии к заклятым друзьям на границе будут пускай и не безусловно, но легальны. А мои давние связи, не гранича со мной территорией, не станут для меня фактическим хозяином, а будут действовать на партнерских началах, пускай поначалу в ущерб для меня.
  Да, такая политика приведет меня в оппозицию к действующему курфюрсту, и у него будет выбор или конфликтовать со мной и моими союзниками из другой провинции, или искать компромиссы. Первое не выгодно, если я не буду слишком сильно зарываться, а вот второе может подарить немало бенефиций и мне, и моему альянсу. Заняв позицию новой влиятельной единицы на севере, я уже смогу проводить свою политику и играть в Большую Игру, пускай даже поначалу на положении младшего партнера. А дальше будет видно, насколько мне хватит занятого места под солнцем, и насколько мое «могу» соотносимо с моими желаниями.
  Вот как-то так, Лютц. Как тебе такой взгляд? Леос, как я вижу, не слишком доволен моими домыслами! – девушка рассмеялась.

Немалое количество выпитого вина распаляло и изрядно подогревало мрачное настроение. Несмотря на очаровательную компанию и прелестный заросший садик вокруг, Людвиг соскальзывал во всё более чёрные думы. Слушая ответ Эммануэль, он думал совсем о другом — о том моменте, когда явственно представлял, перед графской охотой, как поднимает взведённый арбалет и стреляет в отца. И эта мысль в моменте казалась такой чёткой и яркой, словно было достаточно просто протянуть руку и ухватиться. Он хлебнул ещё вина, почти не чувствуя вкуса. Глубоко внутри вновь вздымалась чёрная злоба, ослабить и развеять которую оказался не в силах даже легкомысленный эпатажный юг за все прошедшие годы.

Каждый раз, когда Людвиг вольно или невольно задумывался о доме, он испытывал острое чувство вины — за то, что сбежал. Каждый раз слышал всхлипы — кашель сестры и тихий плач матери. Видел ковыляющего по собственному холодному поместью Вильгельма — одинокого упрямого человека, который не смог сломать и перекроить на свой вкус мир, и, вместо того чтобы смириться, изолировался от этого мира, чтобы построить новый, воображаемый. Теперь, с высоты приобретённых знаний, Людвиг уже не просто сомневался, он точно знал, что всё то, что вдалбливал отец про историю империи и Сигмара — полная, не имеющая никакого отношения к реальности, ересь. Ересь и самодурство, которые выстроил этот мелочный, лживый тиран в своём замшелом, изъеденном сквозняками замке, превратив не только собственную жизнь в жалкое существование, но и жизнь своих близких.

Людвиг почувствовал, как пальцы сжимаются в кулак против воли, впился ногтями в ладонь и быстро спрятал руку под стол. Он улыбнулся Эмме — с напускным весельем.

– Это не первый раз, когда я задумываюсь о скорой смерти отца, – признался он с обаятельной, обезоруживающей улыбкой. – Он, признаться, совершенно невыносимый сноб — право слово, ты таких не встречала. И он, ко всему прочему, владеет тайными знаниями! Знаниями о том, как на самом деле устроена империя, и запретными летописями о том, как всё происходило на самом деле.

Людвиг жестоко рассмеялся и отхлебнул вина, набираясь смелости. Почему бы и нет — не ему же одному, в конце концов, носить всю жизнь в памяти эти бредни. Кроме того, он не сомневался — Эмма наверняка их оценит.

  Твои «тайные знания» произвели не слушателей неизгладимое впечатление. Откинувшись на спинку стула, Эммануэль заливисто смеялась, повторяя за тобой особенно удачные моменты, а Леос, вытирая рукавом слезы, в голос хохотал, поражаясь тому, какими окольными путями ходит людская фантазия. В итоге курфюрстерин даже предложила тебе когда-нибудь опубликовать эти байки отдельной книгой – своих ценителей она наверняка найдет, и немало.
  В целом атмосфера посиделок твоими усилиями в том числе перешла с серьезных тем на веселье. Вы играли в фанты, вспоминали разные забавные истории, даже, не смотря на отсутствие музыки, весело потанцевали что-то залихватское и явно невозможное на официальных мероприятиях. Ушел от фон Либвицев ты под вечер изрядно навеселе, крепко расцелованный Эммой и по-братски обнятый плохо держащимся на ногах Леосом.

  …А потом были сборы и дорога.
  Кто сказал, что пистольеры действуют в конном строю? Верховой тебе на новом месте службы не требовался, а вот все прочее снаряжение было в наличии. Двухсторонний панцирь-кирис с наплечниками и набедренниками, толстые кожаные перчатки с высокими, почти до локтя, крагами, и надежный открытый шлем-штурмхауб, он же бургиньот, должны были обеспечить тебе надлежащую защиту, две пары пистолетов и достаточный запас пуль в мешочках стать смертельной угрозой для любого врага, а клинок-хаудеген был полезен, если дело, против ожидания, дойдет до рукопашной. Ну а табард с гербом Железнобоких пистольеров должен был гордо демонстрировать, к какому подразделению ты отныне приписан.
  Из Нульна ты прибыл в Мейссен, крупнейший порт на среднем течении реки Золл и конечную точку торговой дороги из гномьей крепости Карак Норн. Помимо порта, Мейссен славился еще и своими серебряных дел мастерами – мейссенские изделия славились на всю Империю своей тонкой работой и изящными узорами. Серебряная гильдия объединяла не только людски, но и гномьих мастеров, поэтому община дави в городе была весьма обширной и влиятельной.

  Командующий Виссенладским речным патрулем на месте отсутствовал, но и без его участия секретарь определил тебя на борт патрульного корабля «Капитан Эггельмайер», где уже месяц в отсутствие сменщика страдал твой предшественник. Как ты узнал, суда Речного Патруля именовались в честь офицеров армии провинции, и такое наименование было своего рода наградой – почетной, и при этом совершенно необременительной для казны. Гримаса судьбы – капитан Эггельмайер, погибший лет пять назад в ходе противостояния с орочьими племенами Серых гор, звался Вильгельмом-Георгом. Словно кто-то специально нашел для тебя такое место для полугодового «заключения»!
  Прибыв в порт, ты узнал, где находится стоянка «Эггельмайера», и к ней и проследовал. Одномачтовое судно выглядело потрепанным и неряшливым, моряки на борту, скучающе глядящие на тебя, обладали самыми что ни на есть разбойничьими харями, и даже дощечка с названием выглядела покосившейся. Ты позвал капитана, и с борта корабля к тебе спустился здоровенный детина, которого можно было бы принять за маленького огра, если бы не здоровенная черная борода лопатой – как известно, у огров растительность на лице росла негусто и весьма неравномерно.

  Узнав, что перед ним новый член экипажа, капитан, представившийся Фрицем Петерсом, гаркнул так, что с пирса слетели всполошенные чайки: «Выносите!». Так ты познакомился со своим предшественником, тоже пистольером – пьяным вусмерть телом, которое матросы вынесли откуда-то с корабля и проскладировали рядом с горой ящиков с непонятным содержимым. Скомановав подниматься, Петерс вразвалочку вернулся на корабль, попутно инструктируя тебя, что твоя задача на эти полгода – быть во время плаванья на борту не отсвечивать, не мешая «мужчинам делать мужскую работу», потому что «пьяный в дым дворянский недоросль – проблема похлеще шайки контрабандистов».
  Каюта на корабле, куда тебя определили – одна из двух на корабле – была маленькой и насквозь пропахшей винными парами: видимо, именно здесь в ожидании замены и нализывался до синих демонов твой предшественник. Узкая койка, рундук в изголовье, стойка для оружия – вот и все ее нехитрое наполнение. Под настороженные и безразличные взгляды матросни, украдкой пялившейся на тебя, капитан объяснил, что ты вовремя, и завтра «Эггельмайер» выходит в плавание. Поздравив тебя с почином, он отбыл.

  За это короткое время ты увидел, что, не смотря на свой затрапезный вид, корабль достаточно чистый, а его состояние, скорее всего, было обусловлено длительностью использования и низкокачественной древесиной, из которой он был построен. Экипаж, по твоим прикидкам, насчитывал немногим больше трех десятков человек, а дальнобойное вооружение состояло из пары баллист по бортам и небольшой мортиры в носу корабля – вот последняя, судя по ее состоянию, была совершенно небоеспособна.
  От тебя ничего не хотели, с вопросами не приставали и в целом делали вид, что тебя здесь нет. Оставалось решить, чем заняться до отплытия и в целом что делать на борту при таком-то отношении.

Идея нести службу в речном патруле из Нульна выглядела куда как более романтичной. Людвигу представлялись речные заплывы по туманной реке, стоянки в крупных городах, которые он получит возможность собственными глазами увидеть, и хоть какое-то обучение премудростям речной навигации. На деле же, судя по всему, предполагалось не мешать матросам работать и хлестать вино в своей каюте, не просыхая. Уже с самого начала, когда назначенное судно пришлось искать почти что самостоятельно, у Людвига закрались первые подозрения, что, судя по всему, где-то всё же он просчитался. Подозрения только усиливались по мере знакомства с капитаном и экипажем, и окончательно укоренились, как только Людвиг оказался в изъеденной винными парами каюте.

Перспектива провести эти полгода в удалённом горном форте вдруг показалась куда более притягательной, однако менять коней было поздно. Людвиг, впрочем, не любил что-то делать спустя рукава, и к любой возложенной на плечи обязанности подходил предельно обстоятельно и серьёзно. Не нужно было быть гением такта, чтобы понять, что залётного аристократика заочно тут не любили — считали пустой обузой, человеком, который будет прохлаждаться, пока все остальные пашут без продыху. С этой классовой неприязнью сделать что-либо сходу возможным не представлялось, а значит, пришлось смириться. Людвигу было не впервой оказываться в обстоятельствах, когда его презирают и ненавидят. Он лишь криво усмехнулся, узнав, как звали бравого капитана, фамилия которого в итоге была удостоена сомнительной чести быть присвоенной судну.

Так или иначе, Людвиг не собирался сидеть без дела — и ему было не впервой чувствовать на затылке косые взгляды. С первого же дня он начал делать ровно то, чего экипаж жаждал меньше всего — а именно, постоянно маячить где-то на палубе, внимательно наблюдая за установленными порядками, делая мысленные пометки и временами даже что-то записывая. Он никогда не лез не в своё дело, ничего не говорил под руку матросам и капитану, но внимательно наблюдал за всем происходящим, вникал в процессы, пытался понять как можно больше о местной организации и искусстве навигации, никому не мешая. Не раз и не два в прошлом именно наблюдение оказывалось тем инструментом, который позволял Людвигу разобраться во многих, несравнимо более сложных науках.

Смотри, кто и как что делает, подмечая — и со временем начнёшь понимать куда больше об основах и главных принципах. Кроме того, в его распоряжении всегда оставались книги. Вечерами Людвиг запирался в своей каюте и читал до беспамятства — сперва с трудом, привыкая к постоянной качке, но постепенно больше, увереннее.

  На борту к твоему присутствию достаточно быстро привыкли – стоит себе дворянчик и стоит. Не мешает, с советами не лезет, ничего не требует и вообще не отсвечивает – чудо, а не пассажир. На тебя даже коситься практически перестали, спокойно делая свои дела и обсуждая в твоем присутствии такие вещи, которые обычно стараются перед посторонними не поднимать. Дел на корабле всегда хватало, чтобы тратить время на тонкую душевную организацию кого бы то ни было, навязанного сверху.
  Разве что капитан, или, как их называли в Патруле, шкипер Петерс иногда обращал на тебя внимание. Изначально его вопросы были касательно того, не собираешься ли ты заниматься всякими глупостями, и не нужно ли тебе эля или рома, чтобы запереться в каюте и перестать маячить, «как бельмо на глазу». Но где-то в середине второго выхода «на реку» Петерс понял, что ты не планируешь портить ему жизнь, и поуспокоился. Тонкостями службы и подробностями своей биографии, возникни у тебя такой интерес, он делиться не собирался, но на обычные вопросы вполне мог ответить.

  Например, шкипер объяснил, почему есть пушка, но нет ни ядер, ни артиллеристов. Все оказалось очень просто – толи при проектировании патрульного судна, толи при подборе орудия кто-то не учел, что отдача от выстрела слишком сильна для и без того не самой мощной конструкции корабля, и от выстрелов доски расходятся, и их приходится заново конопатить. А если совсем не повезет – такое уже бывало на кораблях-«одноклассниках» твоего «Эггельмейера» - то орудие просто проломит палубу и рухнет в трюм: а это очень хороший шанс отправиться на дно. Да и отсыревание пороха в отсутствие крюйт-камеры никто не отменял.
  Не беспроблемной была и сама конструкция «Эггельмейера». Патрулёрам никто не отводил долгих лет службы, поэтому и делали их на скорую руку из забракованной для флота древесины по единому, достаточно простому чертежу. Основными требованиями к таким кораблям были возможность догнать подозрительное торговое судно и умение подходить близко к берегу. Выносливость, маневренность, вооружение и даже остойчивость были принесены в жертву необходимым параметрам, поэтому редко какой патрулёр жил больше пяти-семи лет.

  А сама служба в Речном Патруле, как показала практика, далеко не столь радостна, как могла показаться со стороны.

  Во-первых, видел ты Империю пока что в основном с борта корабля, спускаясь на берег только в порту приписки. Все остальные швартовки у деревень и небольших городков были краткосрочными – местные уже ждали прибытия патрулёра с запасом продовольствия и быстро меняли его на казначейские чеки, которые выдавал Петерс. После загрузки и недолгого обмена новостями «Эггельмейер» отплывал дальше. Более того, маршрут второго плавания повторял первое один в один с точностью до мест стоянки.

  Во-вторых, служба была опасной. Даже не беря в расчет, что сильный ветер с гор мог перевернуть слабо остойчивый кораблик, а случайная искра имела все шансы вцепиться в просмоленные доски и сжечь судно до тла, оставались еще и люди. Даже не обязательно во время поимки – не раз и не два с берега, откуда-нибудь из-за камышей, в сторону «Эггельмейера» неизвестные запускали стрелы. Как сказал шкипер, стрелки-шутники мазали стрелы дерьмом, и любая царапина могла вызвать загноение с последующей ампутацией. Зачем? Да просто что профессиональные контрабандисты, что другие живущие на грани закона полу-преступники, что кормящиеся с реки простые люди Речной Патруль крепко не любили, и почитали за отвагу сделать патрульным гадость.

  В-третьих, ваши цели обыкновенно не сопротивлялись. Умников, решивших переплыть реку, чтобы не платить пошлину за себя и груз, «Эггельмейер» просто разворачивал, а если не слушались, топил небольшим таранцем в носу корабля – такое, правда, ты видел только единожды, и то, после тарана лодки экипаж поднял ее пассажиров на борт и сдал с рук на руки страже в ближайшем порту. Подозрительные суда – отклонившиеся от маршрута или графика движения, отсутствующие в реестрах или просто ведущие себя нетипично, Патруль останавливал, передавая сигнал флажками, а потом проводил досмотр на соответствие фактического груза описи, и на наличие в описи товаров, запрещенных или облагаемых в Виссенланде дополнительными сборами.
  Дальше, в зависимости от степени нарушений, торговец либо принимал на борт призовую команду в составе пяти матросов и следовал в ближайший порт для повторного досмотра уже чиновниками, либо следовал в этот же порт уже под конвоем самого «Эггельмейера». Иногда, если задержанное судно оказывалось важным трофеем, на команду выделялись дополнительные премиальные: ты, правда, с этим пока не сталкивался.
  Наконец, если торговец не подчинялся требованиям Патруля, его имели право остановить с применением «любой сообразной силы». А еще моряки с Речного Патруля, при обращении местных «наземных» властей, в ряде случаев были обязаны оказывать им содействие: например, в ловле разбойников, подавлении крестьянских выступлений и так далее. Впрочем, ни с тем, ни с другим ты пока не сталкивался.

  Где-то к концу второго патруля Петерс, решив, что ты маешься от безделья, аккуратно предложил тебе не стоять, как памятник на площади, а развлечься тем, что чем-нибудь заняться. Впрочем, понимая, что матросские функции в твои обязанности не входят, он вполне понимал, что ты имеешь полное право отказаться.