[FD] По ту сторону проклятья | ходы игроков | II.1 Tanzen im Dunkeln

  - Благодарю, - серьезно кивнула Молли, хотя после твоих слов в глазах у ее натурально запрыгали демонята.

  На твою реплику об артиллерии полусотник охотно закивал:
  - Вот буквально как по-книжному сказал герр фон Астерлихт, один в один как есть.
  Повисла неловкая пауза. Филипп не намеревался вступать в полемику, Молли свое мнение высказала, а служака развивать мысль дальше не намеревался. Когда молчание стало уже давящим, Топпенгеймер все же решила высказаться:
  - И с вами, господа, целиком и полностью солидарен наш курфюрст. Именно поэтому Нульн продолжает оставаться крупнейшим производителем артиллерии даже, наверное, не просто во всей Империи, но и во всем Старом Свете – разве что Мираглиано в Тилее с ним может посоперничать. И именно поэтому наши пушки и обученные в Нульне расчеты можно встретить в любой армии Империи, в любом курфюршестве.

  Если пистольеру и пехотинцу отвечать было зазорно, то другой дворянке, к тому же командующей войсками – нет: так, наверняка, мыслил Мекленбург. По крайней мере, теперь он молчать не стал и нравоучительно заметил:
  - Пушки – оружие обороны, а умный полководец предпочитает нападать. А в наступлении требуется скорость и возможность или бесперебойно снабжаться из центра, или снабжаться путем реквизиций. Ваши пушечные обозы, Молли, медлительны и зависят от снабжения гораздо больше, чем пехотные и даже кавалерийские полки, к тому же орудия непригодны в лесах, горах, на изрезанных холмами равнинах. Я не спорю свами, что это разрушительное оружие, но оно слишком точечное и требует для себя определенных удачных условий, в противном случае выступая скорее помехой, чем подспорьем. Как показывает практика, стойкая пехота и надежный кавалерийский кулак решают те же задачи с гораздо большей эффективностью – то, как успешен последний, не раз и не два подтверждено нашими южными соседями-бретонцами.
  Даже в настоящем бою возможность использования артиллерии – удача, а не расчет. Если бы эти баллисты были в казармах пехоты, то вряд ли бы они смогли так быстро прибыть и занять свое место. К тому же их командир, как он сам говорит, изучал артиллерийское дело – будь на его месте иной человек, результаты могли бы быть иными. А, значит, понадобится инженер или хотя бы офицер, прошедший курс стрельб – тоже траты и необходимость держать обученный персонал по небольшим гарнизонам. Вы, Молли, думаете как солдат, а надо мыслить как командующий и как управленец одновременно. Польза от пушек есть и, когда они могут пригодиться, грех ими не воспользоваться, но вот считать их панацеей от всех проблем опрометчиво.
  А теперь честь имею, господа, мне пора, - оставив последнее слово за собой, Филипп покинул шатер.

  После этого начали расходиться и офицеры. Вызванный Молли денщик помог тебе умыться и немного привести себя в порядок, и также подвел высокую тонконокую кобылу соловой масти – заводную лошадь леди Топпенхеймер. Пожилой конюх представил ее тебе как Розу, причем сделал это с таким видом, словно мажордом на приеме знакомит двух лордов. Роза оказалось спокойной лошадью с мягким ходом, и держаться на ней в седле, особенно шагом, не представляло никаких трудностей даже для измученного жарким боем человека.
  Где-то через час кавалерийская колонна неспешно запылила по дороге в Сексау. Во главе ехал Мекленбург с несколькими свитскими рыцарями, за ним шагах в тридцати, ты, Молли, несколько младших офицеров, и сержант-знаменосец. Следом двигался основной отряд, а за ним уже полз обоз. Сама дорога была достаточно ровной и широкой – две-три нагруженные телеги запросто разойдутся. Подлесок, где он подходил к дороге, явно регулярно прочищали, и в целом следили за безопасностью пути. По правую руку, шагах в пятиста за прибрежной растительностью, нес свои воды Золл, а по правую небольшие леса сменялись полями, мало-помалу превращаясь в пологие холмы.

  Молли поравнялась с тобой:
  - Не обращайте внимания на Филиппа, он, хотя и относит себя к шаллианцам, милосердием и смирением не характеризуется, и считает всех, кто не суденландец, намного ниже себя. А если уж этот кто-то из Виссенланда, то и подавно – Филипп крепко не любит наших соседей, и считает их виновными в тяжелом положении баронства ныне и падении курфюршества восемьсот лет назад, - девушка улыбнулась, демонстрируя, что с ее точки зрения подобные обвинения просто смешны.
  Впрочем, если вы шаллианец, то найдете с ним общий язык… возможно. Мне, как доброй сигмаритке, этого не светит – лорд Мекленбург в отношении Молотодержца придерживается позиции Фольфмара фон Крутца, молодого талабекландского богослова – этот священник весьма убедительно спорит с церковными иерархами, доказывая, что Сигмар – не бог, а всего лишь человек, достойный поклонения и уважения, но не божественности.
  Судя по тому, как спокойно об этом рассказывала леди Топпенхеймер, «доброй сигмариткой» она, может, и была, а вот убежденной и истовой – вряд ли.

  Поправив берет, девушка отпила из фляги и протянула ее тебе, громко произнеся:
  - Охлажденное и разбавленное фруктовое вино из Тилеи, будете?
  Топот копыт впереди стал быстрее и громче, и расстояние до авангарда увеличилось еще шагов на двадцать.

  - Герр фон Астерлихт, прошу простить мое любопытство, но откуда вы родом? Ни в Виссенланде, ни в Солланде, ни в Аверланде я такого дома не припомню, поэтому предположу, что вы прибыли в столицу на учебу? В Университет, вероятно – иначе вы бы наверняка упомянули, что являетесь слушателем Артиллерийской школы? Какие последние слухи и веяния в Нульне? Я слышала, что Эмма… леди Эммануэль фон Либвиц некоторое время назад приезжала в Нульн на недолго, но мне так и не написала. Не знаете случайно, что ее сподобило?

Людвиг с неприязнью вспомнил своё паломничество и шествие флагеллянтов — теперь то странное путешествие, как и всё, что осталось в холодном Остланде, казалось событием далёким, призрачным, и будто бы случившимися с кем-то совсем другим. Тем не менее, память о патере и его религиозных забавах всё ещё была довольно сильна, и Людвиг благоразумно решил неопределённо хмыкнуть в целях поддержания разговора, не высказывая никаких тезисов и мнений по вопросам веры в Сигмара.

Он внимательно слушал Молли, наслаждаясь неторопливо проплывающими мимо пейзажами — Золл по праву руку казался величавым, степенным и куда более приятным для созерцания со стороны, чем почему-то во время непосредственно плавания. При упоминании Эммы Людвиг вновь хмыкнул — на этот раз уже искренне. Наверное, стоило бы сразу предположить, что эти двое были знакомы.

Поблагодарив Молли, он взял протянутую флягу и отхлебнул — прохладная фруктовая жидкость приятно контрастировала с той кислятиной, которую распорядился отрядить в его каюту пронырливый шкипер. Всё это путешествие — конная прогулка с вином, да ещё в приятной компании — начинало напоминать неожиданный отпуск, и парень даже подумал, что сражение с зеленокожими почти того стоило. Кроме того, ему выпала честь опробовать на практике свои навыки и убедиться, что сделанная однажды ставка на артиллерию не была ошибочной. В словах напыщенного Мекленбурга тоже имелся смысл, но уже слушая его самозабвенную пламенную тираду, Людвиг сходу придумал пару-тройку контраргументов, которые, конечно, не стал высказывать…

Мысли странствовали и разбегались в разные стороны — Людвиг позволил себе чуть расслабиться, выдохнуть и перестать пытаться контролировать всё и сразу.

– Владения моего отца располагаются на юго-западе провинции Остланд, на границе с Талабекландом, – поделился он, отвечая на вопрос Молли. — Мой отец, Вильгельм-Георг Восьмой, занимает должность Хранителя Архивов и Мастера Церемоний при курфюрсте Максимилиане фон Кенигсвальде.

Козырять высокими титулами отца — при всей их пустоте — в обществе Молли оказалось неожиданно легко и приятно. Людвиг давно уже понял, что большинство южан были очень слабо подкованы в делах северных, и мало кто из них, услышав об Астерлихтах и графстве, был способен представить тот жалкий клочок земли и продуваемый всеми ветрами замок, чем по факту оно являлось. Большинство приятелей и знакомых Людвига в Виссенленде пребывало под впечатлением, что он наследник влиятельного и богатого графа с крайнего севера — Людвиг никогда не подкреплял это впечатление ложью, но никогда и не опровергал его прямым текстом.

– Моя мама — урождённая баронесса фон Виттен-Ауэ, сестра барона Гектора фон Виттен-Ауэ, из Нульна. Отец принял решение отправить меня для получения образования в Виссенленд, и временно поручить на попечение дядюшки.

Людвиг хорошо понимал, что для сторонней слушательницы эта история должна была звучать презентабельно. Грязные подробности, стоявшие почти за каждым шагом на этом пути, Молли было знать ни к чему. Он улыбнулся уголками губ, отпил ещё вина и хитро взглянул на спутницу.

– Эмма — моя хорошая подруга, а с её братом — Леосом — мы дружим с самого детства. Более того, именно по его вине… я и оказался в вашем распоряжении, — Людвиг неопределённо кивнул на Золл справа и на собственного коня. — Он втянул нас в дуэль с тилейцами — умудрился получить серьёзную рану, и, чтобы спасти его жизнь, мне пришлось сдаться страже…

Людвиг вздохнул с напускным сожалением. Он и сам не до конца понимал, откуда в нём вдруг взялось столько бахвальства — однако, справедливости ради, почти всё в этой истории было чистейшей правдой.

  Выслушав тебя, Молли присвистнула:
  - Значит, мы с тобой в одном статусе, оба – ненаследные графские дети, и оба пытаемся добиться большего, чем ездить на охоту или вышивать крестиком. Я все же как чуяла, что по повадкам ты – не простой пистольер из сыновей безземельных дворян, а персона постатуснее. Тот-то же, - засмеялась она, - Филипп будет удивлен, когда узнает! Я прямо вижу, как от его лица молоко во всей округе скисает! Впрочем, даже это не исправит его – ну не любит от чужаков.

  Упоминание о том, что ты в хороших отношениях с Эммануэль и Леосом, вызвала удивленный ах – вот это для нее было явно более весомым, чем даже происхождение. Да и новость о ранении Леоса тоже была неожиданной, и ты своей осведомленностью и участием в этой истории весьма, как сказали бы купцы, «поднял свои акции» в глазах собеседницы.
  - С Леосом все в порядке? – взволнованно поинтересовалась Молли и, после твоих уверений, что ему ничего не грозит, покачала головой. – Ох, Леос, отчаянная голова! Три дуэли у него было за неделю, когда Либвицы гостили в Пфайльдорфе! Но, - хихикнула она, - как он смотрел на моего сводного братца, это надо видеть! Я, конечно, признаю, что Олли заслуживает таких взглядов, но от мужчины их видеть странненько. Впрочем, доедем до Сексау, познакомишься с ним, и сам все поймешь.
  А о вашей дружбе с Эммой я и не знала, но это и не удивительно – она умеет «разводить потоки», не посвящая одних в тонкости общения с другими. Вот ты знал, например, что в Рейкланде свято уверены, что она – любовница Карла Франца, наследника императора? Вот и я не знала, а в столице в этом уверены не меньше, чем гномы в то, что лучше золота и гор ничего в мире нет! По крайней мере, они даже в большой ложе альтдорфского театра были вдвоем, без семьи и слуг – так рассказывал мамин гость из столицы.
  В общем, - поставила она точку под этим монологом, - я точно знаю, что Эмма с дурными людьми не водится, поэтому друг моего друга – мой друг. Вы согласны принять мою дружбу? – девушка сняла перчатку и протянула тебе руку явно для мужского рукопожатия.

  …От Сексау, где вы расстались с солдатами, пришлось ехать еще квадранс до изящных чугунных ворот, за которыми простирался обширный парк, выдержанный в нарочито «диком» стиле – даже обвитые плющом статуи словно кокетливо намекали, что они здесь «лишь остатки былого великолепия. Сам замок Ауэрсперг на поверку оказался зданием, практически утратившим былые черты оборонительного сооружения – только высокий и мощный фундамент напоминал о прежней роли. В остальном родной дом отца Молли напоминал ухоженное городское поместье с широкими окнами и высокими колоннами – мода, пришедшая из Тилеи, и крепко вросшая в культуру Империи.
  Здесь вас встречал наследник графини Этельки и сводный брат Молли – барон Олаф Зектлибе, юноша на несколько лет старше тебя. Это был великолепный образчик человеческой породы – похожий телосложением на Сигмара, мускулистый и почти двухметрового роста, с длинными золотыми локонами и пронзительно-голубыми глазами на полудетском лице, он был самым настоящим красавчиком, и не удивительно, что все окрестные дамы от него млели. Вот только даже короткого разговора хватило, чтобы понять, что Олаф был… ну, нельзя сказать, что глупым, но уж точно простоватым. Война в ее рыцарском формате, охота за чудовищами и могучими зверьми, тренировки и семья – вот почти и весь его круг интересов. Однако при всем при этом наследником графини считался он, приемный сын, а не один из многочисленных сыновей или дочерей Этельки – это явно было неспроста.

  Молли, рассыпавшись в извинениях, попрощалась, и на следующие четыре часа ты был предоставлен самому себе – можно было привести себя в порядок самостоятельно или стараниями приставленной к тебе прислуги, показаться местному лекарю, пообщаться с охраной, которая по большей части состояла из тилейцев, вполне сносно говоривших на рейксшпиле, посидеть в библиотеке или просто отдохнуть. А вечером состоялся ужин, на который ты был приглашен.
  На нем присутствовали, помимо уже знакомых тебе Молли, Филиппа и Олафа, еще сам барон Пауль фон Ауэрсперг – седеющий мужчина с огромными пышными усами, потерявший одну из ног в давней битве, и семья аверландского барона, проездом направлявшаяся в Пфайльдорф – сам пожилой барон с супругой и их младшая дочь, некрасивая ледящая девушка с зализанными назад жидкими волосами и большой мушкой над губой, умудряющаяся вести активную стрельбу глазами по всем трем молодым мужчинам одновременно.

  Вечер проходил в спокойной обстановке, чем-то напоминая подобные мероприятия у дядюшки – разве что в Ауэрсперге было поспокойнее. Даже Филипп не стремился демонстрировать направо и налево свое презрение, держа себя со спокойной сдержанностью. Разговоры за столом были все больше о политике, общими словами, экономике, светских сплетнях и тому подобных вещах. С учетом доброжелательной атмосферы, царящей здесь, у тебя была хорошая возможность дополнить свои знания о Солланде-Суденланде, подведя разговор к интересующим тебя вопросам.
  Главное было иметь ввиду, что в процессе застолья Молли намекнула тебе, что после окончания она отправится на балкон на противоположной стороне поместья "дышать свежим воздухом" - сказано это было явно с намеком.

Первым делом Людвиг привёл себя в порядок, чтобы подготовиться к ужину. У него не было с собой одежды на смену, поэтому пришлось оттирать и чистить пистольерскую форму. Он умылся, побрился начисто и ненадолго заглянул к лекарю. Лишь после вышло дорваться до фамильной библиотеки — Людвиг вошёл в пыльную аудиторию с видом знающего эксперта, и с полчаса прохаживался вдоль полок, скользя ногтём по неровной линии пыльных корешков книг.

Изначально Людвиг пришёл сюда с практическим интересом — в первую очередь его интересовали любые упоминания магии, проклятий и колдовства. Однако, как это часто случалось с ним в окружении книг, почти сразу же он отвлёкся. Такие вот небольшие библиотеки в старых имениях часто оказывались кладезем настоящих сокровищ, об истинной ценности которых могли не догадываться хозяева. В частных коллекциях временами можно было найти книги, которые не сыщешь даже в университетской библиотеке — помнится, Людвиг потратил свой первый год в Виссенленде на то, чтобы прочесть каждый фолиант в фамильной библиотеке дядюшки от корки до корки.

Людвиг с головой ушёл в чтение — и незаметно подкравшееся время ужина почти застало его врасплох. Парень с сожалением вздохнул и отодвинул массивный том в сторону.

За ужином, как это часто бывало в больших компаниях — особенно незнакомых — Людвиг был сперва молчалив: скорее слушал и спрашивал, чем что-то говорил сам. Кроме прочего, парень с воодушевлённым рвением орудовал ножом и вилкой, пробуя различные замысловатые блюда в тщетной попытке компенсировать монотонное уныние матросских пайков.

Время от времени в голову лезли непрошеные мысли об Эмме. О сплетне, которую Молли рассказала ему по дороге в Сексау. Карл Франц собственной персоной, вот как?.. Людвиг вновь почувствовал болезненный укол странной ревности. Конечно, он знал, что Эмма всегда существовала далеко за пределами его скромной лиги. Конечно же, ей, как дочери курфюрста и его ставленнице, с самого рождения было уготовано блестящее будущее. Добавьте к этому её выдающиеся персональные качества и яркий, пытливый ум — и выходило, что Карл Франц — это едва ли не меньшее, на что такая девушка могла бы претендовать. И всё же Людвиг почему-то считал… Всё это великолепие всегда было где-то там, за пределами небольшого и уютного садика…

Он отложил вилку в сторону и вытер губы салфеткой. Аппетит куда-то пропал. Чтобы отвлечься, Людвиг завёл непринуждённую беседу с бароном — сперва ни о чём, потом обо всём и сразу, с плавным и ненавязчивым переходом на то счастливое стечение обстоятельств, которое помогло именно ему, Олафу, стать наследником графини. Кроме прочего, вино уже ударило в голову — и Олаф начал изрядно раздражать Людвига своей простотой. Неужели вот этот образчик простодушия настолько впечатлил Леоса?..

Первопричины фрустрации Людвига были мало связаны с Олафом, однако он не смог отказать себе в мелкой мстительности — и аккуратно, тактично, начал задавать барону вопросы, ответы на которые требовали наличия хотя бы относительной компетенции. Обеспечена ли должным образом защита владений — и как именно она обеспечена? Что барон думает об экономической политике императора, собирается ли дальше развивать речную торговлю? А что думает о преимуществах полевой артиллерии в сравнении с классическим кавалерийским наскоком?

Людвиг смутно чувствовал, что его немного заносит, однако продолжал задавать вопросы барону — безукоризненно вежливо, предельно тактично, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что он затеял это специально. Многие ответы барона его — да и, вероятно, не только его — веселили. Последний же… Когда барон начал пространно дискутировать на тему преимуществ и недостатков полевой артиллерии, Людвиг украдкой взглянул на Молли и на Филиппа.

  Библиотека Ауэрспергов оказалась достаточно типичной для благородных домов юга Империи. Не слишком большая, всего-то две комнаты, она по большей части была заполнена такой практически обязательной литературой, как сигмаритские писание, военные и политические хроники, мемуары известных деятелей. В большом количестве присутствовала литература на тилейском, эсталийском и бретонском: говорить на этих языках ты не мог, но знаний вполне хватило, чтобы понять, что это по большей части художественная литература. Например, книга, лежащая на столике рядом с камином – последнее, видимо, что читал кто-то из обитателей или гостей дома, являла собой образчик тилейской любовной литературы, полной цветастых романтических описаний.
  Трактатов по магии, колдовству и тому подобному не нашлось, да и было бы удивительно обратное – светское дворянство не слишком интересовалось официальной магией, предпочитая не изучать ее теорию, а нанимать практиков, а неофициальную литературу вряд ли бы хранили в открытом любому случайному взгляду месте. Сколько-нибудь примечательных книг на другую тематику, по крайней мере на рейсшпиле, ты не нашел: да, некоторые тома выглядели старинными, давностью в несколько сотен лет, но вот на сколько они были ценны или редки, ты определить не мог.
  Самым ценным могли показаться попавшие тебе в руки рукописи, посвященные крестовым походам XV века – не представившийся автор, будучи имперцем, принял в них участие вместе с бретонской армией, и скрупулезно записал и даже зарисовал виды далекой Арабии и пустыни за ее пределами: земли, где правили не живые правители, но бессмертные цари-мертвецы, украшенные золотом и ездящие на колесницах. Рыцарь, видимо, предок Ауэрспергов, старательно зарисовал и маршруты, и редкие в этих местах озера, которые назвал оазисами, и даже каким товаром славны те или иные встречные города – судя по всему, торговая жилка у него была развита гораздо ярче, чем военная. Вернулся он домой с немалым достатком, но всех читателей предостерегал вывозить из Арабии ценности, похожие на ритуальные – автор полагал, что мертвые цари не погнушаются явиться за своими вещами, куда бы похититель не сбежал, и силой вернуть их назад.

  Тихое библиотечное чтение сменилось ужином – вполне спокойным и чинным, надо признать. Барон, видимо, уже был осведомлен о твоем происхождении, и общался с тобой, как с равным, учитывая скидку на возраст. Однако, к сожалению, ни он, ни Молли не могли пояснить, почему именно Олаф был провозглашен наследником – просто однажды графиня Этелька усыновила оставшегося сиротой сына одного из своих безземельных вассалов, и спустя неполный год назвала его наследником. Молли, кажется, этот факт не сильно беспокоил, а вот старый барон, хотя и держал лицо, не смог скрыть, что не слишком-то доволен решением своей владетельной супруги.
  Не мог на это ответить и сам молодой Зектлибе – с виноватой улыбкой он сказал, что матушка просто поставила его перед фактом, а он сам, как добрый сын, принял ее повеление со всем смирением. И если матушка передумает, он с радостью отдаст место наследника и все связанные с ним проблемы любому другому брату или сестре. А если мнение не изменится, то дай Сигмар, чтобы все случилось как можно более позже.

  Все твои вопросы Олаф неизменно встречал с благожелательной улыбкой, и каждый свой ответ неизменно начинал с: «Хороший вопрос, спасибо!». От вопросов он никогда не отказывался, и отвечал всегда со стеснительной прямотой.
  - Хороший вопрос, спасибо! Есть много людей гораздо умнее меня, и их ответ, наверное, будет более правильным, но я все же попытаюсь, герр фон Астерлихт. Защита владений – это первостепенный долг их владельца, всех членов его семьи и всех жителей, а такожде и сюзерена владельца. Моя матушка держит в графстве несколько легкоконных эскадронов для быстрой подмоги, отряд рыцарей, в коем я имею честь состоять, отряды пехоты из суденландцев, отряды пехоты из наемников, и тренирует деревенское ополчение. Случись угроза, войска немедленно выступят ей навстречу и в открытом бою одержат очередную славную победу. И очень жаль, что в сегодняшнем бою я не участвовал: мой отец, - кивнул он старому барону, - запретил мне идти в бой. Но я, оставаясь, знал, что Молли вернется со славой. А я… На мой век тоже выпадет немало достойных дел, и я не подведу ни свою семью, ни свою землю.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я уверен, что император и курфюрст, и их советники тоже, мудры, и знают об экономике поболе меня. Поэтому я их во всем поддерживаю. Конкретика? Нет, герр фон Астерлихт, конкретики я не знаю, прошу простить меня. Если интересно – спросите Молли, она много читает. А, речная торговля? Торговля – это хорошо, и пускай торговцы торгуют, а дворянство защищает их наравне со своими землями. И по реке пусть торгуют, почему бы и нет: матушка говорит, что Золл для нас также ценен, как и любая другая земля.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я думаю, что полевая артиллерия нужна также, как и пехота, как и лучники, как и рыцари – иначе ее не было бы в наших армиях. И хорошо, когда есть люди, которые знают, как ее использовать. Я, признаться, не могу поддержать разговора о ее видах, но знаю о ее пользе. И все же, герр фон Астерлихт, с вашего позволения, я полагаю, что и поныне удар тяжелобронированной кавалерии, обученной ведению боя, гораздо более сокрушителен, чем пушечное ядро. Да, конечно, кавалерию под огонь пушек подставлять не надо, но на то кавалерия и быстра, чтобы вступить в бой там и тогда, когда надо. Главное, чтобы в таких больших сражениях, где воюет целая армия, войска вел знающий все особенности своего оружия генерал. Я же, скажу вам, как на духу, генерал плохой, и не готов вести в бой армию. Дайте мне отряд – и я выполню свой долг с честью. Поставьте меня рядовым рыцарем – и я не подведу. Но мыслить, как это называли учителя, стратегически – это не мое. Извините, герр фон Астерлихт, если вас огорчил.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я, признаться, в науках слаб, поэтому вся надежда на то, что мне помогут. Я знаю, как правильно, я знаю, как достойно, знаю, как вести в бой отряд и как насадить на копье тролля, но управление, признаться, от меня далеко, а цифры навевают откровенную скуку. Этого врага, как я не пытался, мне не одолеть, как, впрочем, и чтение всяких тяжеловесных книг вроде сводов законов или философских рассуждений. Скажу вам, не таясь, что прочитанное тут же из памяти вытекает – при этом в породах лошадей, например, я разбираюсь туго, и помню многие мелочи. Таким уж я уродился, и понимаю, что как не старайся, не исправлюсь. Но это же не страшно, если живешь по чести? Сердце, оно точно в дурную сторону не заведет, и отличит хороших людей от плохих. Здесь вот, например, все хорошие.

  Во время этой беседы Мекленбург продолжал отмалчиваться, глядя на всех с холодным выражением лица, а барон Пауль и Молли, склонившись головами, негромко разговаривали о чем-то своем. Молли пространные речи брата в принципе игнорировала, будучи явно привычной к ним, а вот Ауэрсперг нет-нет, а переводил на приемного сына тоскливый взгляд, в котором читалось что-то вроде: «ну что ж ты…».

Хороший вопрос, спасибо!

Людвиг едва не скривился, услышав в очередной раз до печёнок осточертевшую фразу. Олаф отличался той почти невозможной степенью инфантильной доброжелательности, которая позволяла ему одновременно открыто признавать собственную некомпетентность в любом вопросе с откровенно идиотской ухмылкой и благодарить собеседника за непреднамеренные попытки закрыть пробелы в образовании. Большинство собравшихся за столом почти не обращало внимания на затеянное Людвигом представление: Мекленбург был до странного немногословен и игнорировал почти открытые провокации, Молли безмятежно трепалась о чём-то с бароном, явно привыкшая к беспросветной тёмности брата, и лишь смущение отца Олафа было способно принести хотя бы некоторое удовлетворение. Большого удовольствия подобное избиение беспомощного котёнка, конечно, не доставляло — и без того скверное настроение Людвига посмурнело ещё сильнее, и он, вынужденно оставив барона в покое, переключился на дочь приезжего барона.

Именно с ней Людвиг завёл негромкий, вежливый разговор, снова задавая много самых разных вопросов — о её происхождении, о том, как они с семьёй оказались здесь, о её предпочтениях в живописи и литературе, о том, как ей удалось подобрать настолько подходящее её глазам платье, о том, нравится ли ей лицезреть звёздную россыпь в безоблачном ночном небе… Людвиг по-прежнему не до конца понимал, чего именно добивался — девушка его, конечно, совершенно не привлекала: он не находил её ни красивой, ни интересной в разговоре, ни даже просто ухоженной. Людвигом двигало какое-то неопределённое, но стойкое желание как-то уколоть Молли, словно в попытке отомстить за собственное преотвратное настроение.

Одновременно он продолжил налегать на вино — и это, конечно, абсолютно не помогало. В какой-то момент Людвиг понял, что достаточно пьян — бокал перед глазами двоился, стены обеденного зала поплыли. Не доставало только устроить пьяный дебош в таком обществе! Как это всегда бывало с ним, когда лёгкий горячительный кураж переходил в серьёзное опьянение, Людвиг сделался молчаливым, задумчивым, и попросил подать воду. Теперь он задавал собеседнице вопросы в большей степени для того, чтобы выиграть немного времени — слушая её пространные ответы и рассуждения, Людвиг часто, маленькими глотками, пил воду, и глоточек за глоточком восстанавливал утраченную было ясность мышления.

  Новая жертва твоего любопытства оказалась куда интереснее – с точки зрения реакции окружающих. Сама девица, узнав, что ты – сын остландского графа, явно твердо вознамерилась очаровать тебя, щебеча без умолку и даже на самый простой вопрос выдавая бесконечно длинную тираду, сопровождаемую почти артиллерийской стрельбой глазами и кокетливой улыбкой. Отец с матерью твою собеседницу и не думали останавливать: видимо, их вполне устраивало, если ты падешь чарами их дитя.
  Олаф, которого ты оставил в покое, завел разговор с аверландским бароном об охоте – юноша предпочитал искать добычу в горах, тогда как его собеседник был убежденным сторонником засад у водопоев. Спор этот, однако, держался совершенно в рамках приличий и, кажется, доставлял двум мужчинам несказанное удовольствие: они уже перешли на ту стадию общения, когда сказанное одним «а вот если это…» понимается визави без каких-либо уточнений.

  А вот Молли твой интерес к аверландке, быстро разрешившей ее называть «Китти – это имя для моих друзей, а мы теперь с вами друзья, да Людвиг», явно не понравился. Прислушиваясь к ее беседе с отцом, ты заметил, как часто она стала отвечать невпопад или просто игнорировать сказанное, да и взгляд ее, нарочито направленный в сторону, нет-нет, а скашивался на тебя и твою собеседницу. Увиденное молодой Топпенхеймер явно не нравилось, и, как и ты, она начала искать поддержку в вине, огрызнувшись на попытку отца посоветовать сдерживаться. По покрасневшему лицу девушки и тому, как начинали трепетать крылья ее носа, когда аверландка наклонялась к тебе, демонстрируя абсолютно невыразительное декольте, было ясно, что удар попал в цель: Молли ярилась, злилась, и не слишком-то хорошо держала себя в руках.

  Не остался в стороне и Мекленбург. Не принимавший участия в вербальном «избиении» Олафа, в отношении гостей из соседней провинции он сдерживаться не собирался. В отношении тебя, впрочем, тоже. Не переходя на персоны, Филипп рассказывал, что сейчас считается допустимым одевать на подобные мероприятия, подчеркивая, что ни ты, ни Китти этим критериям не соответствуете, посетовал, что жителям севера Империи приходится ездить через всю страну, чтобы учиться, огорчился, что никто, кроме него и Топпенхеймеров, не знает имен и стихов целой плеяды пфайльдорфских поэтов, чьи произведения популярны и в Нульне, и в Рейкланде, поделился собственным мнением, что благородному мужчине пристало сражаться верхом, а благородной деве – вести себя или смиренно, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее благонравии, или ярко и живо, чтобы вопросы пристойности были компенсированы богатством знаний и эмоций. Родителям бедной гостьи тоже мимоходом досталось – Филипп явно не испытывал никакого пиетета перед их возрастом, и тоже бросил несколько колких замечаний, скрытых за маской светских разговоров.
  Наконец ему это надоело, да и дальнейшая беседа привела бы к тому, что аверландка, чьи глаза и без того были уже на мокром месте, разрыдалась бы. Допив вина, Мекленбург спокойно поднялся и, извинившись, совершенно неубедительно сослался на мигрень, оставив благородное собрание. На какое-то время все, кроме продолжающей злиться Молли и беспечного Олафа, выдохнули.

  Через пол-квадранса Китти, вытерев глазки и приободрившись, продолжила осаду, старательно демонстрируя, что готова перед тобой капитулировать. Штурм этот становился все отчаяннее, а паузы в щебетании практически исчезли. Решив усилить натиск, аверландка попыталась красиво сомлеть прямо рядом с тобой: как же, ей расшнуруют корсет, будут носить на руках, хлопотать вокруг… Но, не учитывая в своих планах Молли, она просчиталась.
  Молодая Топпенхеймер, вскочив так порывисто, что кресло упало на спинку, зычно окликнула сводного брата:
  - Олаф, что сидишь! Видишь, барышне плохо! Ты сильный – отнеси ее в комнату, там служанки ей займутся.

  Китти, поняв, что план провалился, попыталась отыграть назад и убедить всех, что это кратковременное помутнение, но Молли внезапно поддержал барон Ауэрсперг, которого, признаться, вся эта трескотня немало утомила. В итоге Зектлибе, подняв девушку, как пушинку, скрылся вместе с ней, и за ними ушла матушка «страдалицы». Два барона, переглянувшись, затеяли разговор об урожае и политике, а леди Топпенхеймер, допив вино и съев персик, сказала, что отправится подышать свежим воздухом. От сопровождения она отказалась, сказав, что о ней позаботится прислуга, и немного нетвердой походкой оставила залу.
  Обернувшись у самой двери и убедившись, что за ней не смотрят, она поймала твой взгляд и дважды сначала сжала на миг направленный к тебе тыльной стороной кулак, потом сразу же разжала его, широко разведя пальцы в стороны. Просигнализировав так, Молли, как ни в чем не бывало, ушла.

К тому моменту Людвиг уже трезвел: шум прибоя в ушах постепенно сходил на нет, посуда на столе почти перестала двоиться и расплываться. До определённой минуты ему нравилось внимание Китти — хотя он, конечно же, не строил никаких планов — но в конце концов её настырность несколько наскучила и начала раздражать.

Куда больше его волновала ситуация с Мекленбургом: дворянин откровенно разбушевался, и большая часть поднимаемых им тем всё сильнее походила на прямые оскорбления или грубость. Сам Людвиг не посчитал комментарий относительно своего наряда язвительным — всем присутствующим было очевидно, что бравый пистольер прибыл сюда практически с поля боя и не имел возможности раздобыть положенный по этикету наряд. В тяжёлые же времена для военных на подобных светских застольях частенько делали исключения.

Другие комментарии лорда Людвига позабавили — он счёл своим долгом процитировать на память несколько виршей известных только в узких кругах ценителей поэтов, о которых, конечно же, не мог слышать захудалый лордик с крайнего севера, и даже вытащил из закромов своей обширной библиотеки прочитанных книг пару-тройку имён, которые могли бы удивить и самого Мекленбурга. То, как лорд обошёлся с несчастной Китти — да ещё и в присутствии её отца — и вовсе балансировало на грани откровенной и прямой грубости. Случись этот инцидент с час назад, опьянённым вином Людвиг едва ли смог бы сдержаться. Теперь же он просто позволил себе ремарку, что в светском обществе (как он слышал) принято относиться к гостям с уважением, а не превозносить себя за их счёт — произнёс он это спокойно и холодно, обращаясь, почти демонстративно, преимущественно к барону и Молли.

Китти унесли, Мекленбург откланялся, а Молли ушла — уже почти протрезвевший Людвиг вновь пригубил вино, и вполуха вежливо слушал малоинтересную ему беседу о нюансах и особенностях охоты. Он машинально прокручивал в голове лучшие моменты этого яркого вечера, и с сожалением вспоминал пару упущенных возможностей, чтобы ещё сильнее поддеть и уязвить Мекленбурга. Также он размышлял, что именно означала странная жестикуляция Молли — речь явно шла о зашифрованном времени, кулаки, вероятно, означали десять минут, в то время как растопыренная ладонь — будто пять… Предлагала ли она ему выждать двадцать пять минут, прежде чем покинуть застолье, чтобы не вызвать у собравшихся подозрения?

Людвиг не был полностью уверен в том, что правильно разгадал её шифр, а охотники у камина казались слишком увлечёнными своей беседой, чтобы заметить хоть что-нибудь. Поэтому пятнадцать минут спустя он зевнул, вздохнул, поднялся и объявил, что это был длинный — почти бесконечный — день, на протяжении которого он несколько раз чуть было не лишился жизни, и попросил у благородных господ прощения, так как слишком уж был силён зов постели. Людвиг справедливо рассудил, что лучше было прийти в назначенное место чуть раньше и немного подышать ночным воздухом, чем заставлять Молли ждать и нервничать — особенно после того, что ей пришлось вынести этим вечером.

  Чего у Филиппа не отнять было, так это умения держать лица. На твои цитаты он ответил своими, на имена поэтов предложил обсудить метрический ряд, стиль и заимствования. Впрочем, видно было, что в стихосложении он не шибко подкован, и после небольшой пикировки вы разошлись, оставшись «при своих». Но, кажется, такое противостояние добавило тебе авторитета в глазах не только Китти, но и самого Мекленбурга, который за это время пару раз бросал на тебя уважительные взгляды. Но вряд ли это стоило считать за первые шаги к нормальному общению – суденландец был явно не из тех, кому знания и способности собеседника важнее происхождения и подданства. А значит, однажды он наверняка попытается взять реванш.

  Оставшееся в зале старшее поколение на стало тебя задерживать, и вскоре, следуя за слугой с канделябром, ты добрался до искомого балкона. Он был достаточно просторен и, главное, тих, выходя на широкую кромку спящего леса. Состоящая из череды колонн белая баллюстрада была широкой и надежной, пол был из ровно подогнанных мраморных плит, а высокие окна, отделяющие балкон от основной жилой части, были задернуты плотными и тяжелыми даже на вид гардинами.
  На углах баллюстрады стояли невысокие пузатенькие вазы с живыми цветами, аза основания колонн цеплялся декоративный плющ. В левом углу стояли два массивных стула, выглядящих потрепанными временем и явно до переселения на балкон долгое время использовавшихся в доме, и небольшой столик, столешница которого была выложена декоративной мелкой мозаикой, изображающей пасторальную картину пастушки, держащей на коленях ягненка. Судя по всему, все было заранее подготовлено ко встрече. На столике стояли две бутыли – с красным вином и с бретонским сидром, если ты решил проверить – два стеклянных бокала, и широкая тарелка с нарезанными фруктами и сыром.

  Судя по всему, твои способности к расшифровке тайных посланий дали сбой – ты выждал десять минут, а Молли так и не явилась. Только спустя еще десять минут ты услышал, как за спиной отворяется дверь, и увидел спешно входящую на балкон молодую Топпенхеймер. Судя по всему, причина ее задержки была проста: девушка переоделась в более легкое домашнее платье и домашние же мягкие туфельки, и сверху накинула широкий алый халат из катайского шелка, украшенный вышивкой с какими-то странными птицами. Волосы она оставила неприкрытыми, и в целом выглядела так, словно собиралась отойти ко сну, но внезапно передумала.
  В довершение всего, раскрасневшиеся щеки и блестящие глаза свидетельствовали, что девушка все еще пребывает навеселе. Да и походка ее, резкая и торопливая, тоже намекала на то, что хмель из головы Молли еще не выветрился.
  - Добрый вечер, Людвиг! – почему-то шепотом произнесла она подойдя к тебе практически вплотную. – Извините, что опоздала почти на два квадранса: видит Сигмар, раньше никак не получалось вырваться. Вы не слишком огорчены моей непунктуальностью?

  Сделав несколько шагов к столику, Топпенхеймер поразительно твердой для ее состояния рукой наполнила кубки и протянула один тебе:
  - За то, что никто, никакие Мнекленбурги и вертихвостки не помешают нам поговорить! И, - подалась она вперед, - послушайте мой дружеский совет: не ведитесь на хлопающие глазенки и приоткрытый рот этой Китти! она хочет вас охомутать, сесть на шею, и держать подле себя, а все ваши чаяния ей инди.. иди… ин-диф-фи-рент-ны, вот! – девушка, улыбаясь, погрозила тебе пальчиком.

  Отпив из бокала, она грустно посмотрела на тебя:
  - Проклятье, хотела поговорить о деле, потому что убедилась, что ты – правильный и достойный дворянин, а теперь не знаю, как и начать. Да и о деле говорить не хочу уже… - она подняла на тебя вспыхнувший хитростью взгляд, и внезапно уточнила. – Людвиг, вы танцуете?

Несколько стаканов воды и прохладный воздух сделали своё дело — Людвиг протрезвел достаточно, чтобы начать пить снова. Он немного походил по балкону, постоял у перил, бесцельно вглядываясь в щебечущую, стрекочущую на разные лады ночь — и в который раз задумался о возможных вариантах трактовки невербальных знаков леди фон Топпенхеймер. Недавние раздражение и азарт отступили, настроение сделалось скорее лирическим. Достаточно приятный вечер переходил в приятную ночь — особенно если задуматься о том, что спать придётся не на койке в шатающейся каюте, а в человеческой постели со свежевыстиранным бельём. Это был странный и долгий день, за время которого окружающие пейзажи успели смениться неоднократно. Мог ли Людвиг подумать, просыпаясь утром в крошечной каморке на корабле, что вечером будет пить вино вместе с Молли фон Топпенхеймер?..

Молли всё-таки в конце концов появилась. Людвиг вежливо подался навстречу — и они оказались как-то внезапно близко. Признаться, он ожидал увидеть её в другом наряде: уж точно не в катайском халате и с распущенными волосами, как будто леди готовилась с минуты на минуту заснуть.

– Это прекрасный вечер, – ответил Людвиг искренне, неопределённым кивком указав куда-то в летнюю ночь. – В последние месяцы мне редко доводилось бывать на твёрдой почве, без качки.

Молли быстро заговорила про Китти — и Людвиг, хоть и не подал внешне виду, посмотрел на собеседницу с удивлением. Интересно, насколько она пьяна?.. Китти была девушкой простой — почти вульгарной — и совсем не блиставшей ни в плане интеллекта, ни внешне. Игра Людвига и правда была призвана немного зацепить Молли, но совершенно точно он не ожидал, что леди будет настолько сильно этим уязвлена. Как будто не понимает, какая на самом деле пропасть между ней и дочерью заезжего барона из Аверланда…

Он хотел было отмахнуться, предложить сменить тему и забыть о Китти, но почему-то передумал. Некстати вспомнилось, что в компании Эммы Людвиг часто робел, и был вынужден как бы заставлять себя говорить, отстранённо наблюдая со стороны за беседой — и так до тех пор, пока вымышленная личность уверенного в себе Людвига (главным образом, под воздействием вина) не сливалась с Людвигом настоящим. В обществе Молли — даже в такой полуинтимной обстановке, наедине — он чувствовал себя удивительно спокойно, даже уверенно. Он внимательно посмотрел на девушку — она была совсем рядом — и словил её озорной, подёрнутый винной пеленой взгляд.

– А вы, значит, глубоко заинтересованы в моих чаяниях? – спросил он с лёгкой полуулыбкой, вроде бы вежливая шутка, не вполне серьёзный вопрос.

Людвиг понятия не имел, какие именно дела хотела обсудить Молли, и не даже был уверен, что хочет знать. Полностью отдавшись течению, он позволил себе в кои-то веки перестать думать о последствиях и причинах, просто побыть собой.

– Конечно танцую, – отозвался с готовностью.

В Нульне у него и правда было достаточно практики — Людвиг не проявлял к бальным танцам большого интереса, однако прилежно освоил положенные по этикету базовые движения и многократно их закреплял. Нельзя было сказать, что Людвиг сделался особенно хорош в этом деле — но отчего-то подумалось, что здесь, на пустом балконе с Молли в спальном халате, это не будет важно.

– … но разве для танца не нужна музыка? – поинтересовался он нейтрально, слушая стрекот насекомых в ночи.

Отпил несколько глотков вина из бокала. В голове приятно шумело.

  За время учебы ты не раз и не два видел пьяных, и уже давно наловчился определять, когда человек просто навеселе, а когда ему достаточно пару бокалов, чтобы провалиться в беспробудный сон или начать буянить, страдать, или подсаживаться на уши всем окружающим. И сейчас ты понимал, что Молли сейчас уверенно относится к первой категории в той стадии, когда человек чувствует себя победителем, веселым и отважным, и, стоит только подтолкнуть, готов на любые сумасбродства.
  Тем временем девушка, услышав твой вопрос, с самым серьезным видом утвердительно кивнула:
  - Конечно! Во-первых, я не люблю дур, и не люблю, когда они морочат голову, потому что очень часто умные мужчины любят глупеньких и не всегда разбирают, где девушка выглядит глупенькой, потому что умна, а где просто сама по себе пустая и громкая, как, - она щелкнула пальцами, подбирая слово, - как барабан, вот! А я вот, - проследовал короткий вздох, - глупенькую играть не умею, хоть ты тресни! Ну а во-вторых, - улыбнулась она, - я же все же не просто так вас позвала, и было бы обидно, если моя идея развалится, даже не начавшись, из-за какой-то аверландки, которая вместо имени предпочитает собачью кличку!

  Выдав всю эту тираду практически на одном дыхании, молодая Топпенхеймер горделиво улыбнулась, явно уверенная, что произвела хорошее впечатление своими рассудительными суждениями. Впрочем, все это быстро слетело, когда ты напомнил о музыке. Девушка нахмурилась, от чего стала выглядеть еще забавнее, и пробормотала:
  - Музыка, варп побери, точно… Н-да, не подумала… Действительно, - подняла она озабоченный взгляд на тебя, - я сейчас позову… Хотя нет, не позову, - перебила Молли саму себя, - папенька узнает и уши оторвет… Вот, точно! Герр Людвиг, вы же сможете танцевать без музыки, если я напою а капелла? Это когда слова есть, а мелодии нет. А если не получится, то просто можно напеть мелодию: тан-та-тида-тан, тан-та-тида-тан, та-а-ан-тара-ран… Вот, как-то так?
  Так что, танцуем?

  Осушив бокал до дна, суднеландка присела в реверансе, дождавшись от тебя ответного поклона.
  Это было типичное начало как для тех танцев, которые танцевали на севере Империи, так и для исполняемых в южных курфюршествах. Однако дальше начиналась разница, и разница существенная. Для многих северных дворян считалось неподобающим принимать участие в так называемых «народных танцах», частенько исполняемых под быструю бодрую музыку, и поэтому среди них вот уже несколько веков как были популярны рондель и карола – медленные хороводные танцы, где пары следовали по кругу, изредка разбавляя движения шагами на носочках, прыжками и реверансами. Вершиной танцевального искусства считалась эстампи, в которой исполнители, помимо всего прочего, то выстраивались попарно в две линии, то снова переходили в круг. И, конечно же, допустимая дистанция между мужчиной и женщиной в таких танцах была в вытянутую руку или хотя бы в половину ее.
  Южные танцы были куда более замысловатыми и сложными. Популярная на балах павана, пришедшая толи из Бретонии, толи из Тилеи, позволяла дамам и кавалерам показать изящество манер и движений, и требовал от танцоров соответствовать не только темпу, но и музыкальным фазам. Обобщая, танец состоял из комбинации одинарных и двойных шагов, сопровождающихся поворотами корпуса, кружением, обходом партнерами друг друга и поклонов.
  Кроме того, южане не стеснялись танцевать и гораздо более энергичные и близкие танцы, также имеющие сложный рисунок. Примером тому могла быть гальярда, или попросту «fünfschritte», которую ты разучил в свое время, но на практике применял от силы пару раз. Состоящая из четырех шагов и прыжка-каденции, гальярда предусматривала очень четкое движение ног и нахождение на фривольно-близкой дистанции к партнерше. Настолько близкой, что горожане, которые без лишних сложностей танцевали этот танец на улице, частенько заканчивали его тем, что после очередного па прижимали к себе партнершу и целовали ее.
  Основной сложностью в нульнских придворных танцах было то, что музыкальный ряд часто выходил из моды, сменяясь на другой, похожий, но с рядом новых элементов, влияющих на рисунок танца. Следить за этим было непросто, и каждый раз требовалось разучивать новые движения – так та молодежь, которая была завсегдатаями на подобного рода мероприятиях, проводила разграничение «свой-чужой». И ты, с умением и знаниями в нескольких классических рисунках, был для большинства из них априори чужим.

  Однако и Молли не была придворной дамой, следящей за новинками в музыке. Когда вы встали в позицию, она начала напевать мелодию, в которой ты не без труда узнал одну из классических гальяд. Следует заметить, что громкостью и звонкостью голоса юная Топпенхеймер была не обделена, а вот с музыкальным слухом у нее явно были проблемы – в знакомые ноты она попадала через два раза на третий. Зато двигалась грациозно и ловко, быстро перетекая из одной позиции в другую.
  Вскоре, став на знакомы рисунок, известный и разуму, и мышцам, девушка перестала громко напевать, ограничившись только тихим звучанием. Раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами, она позволила себе даже убыстрить темп, и продолжила энергичный танец, глядя натебя блестящими довольными глазами.

Людвиг всегда относился к тем людям, которые привыкли не делать ничего спустя рукава, и добиваться результатов во всём, за что брались. Это проявлялось и в учёбе, и в светской жизни, и в службе — Людвиг терпеть не мог поверхностные, плохо написанные трактаты; людей, которые бахвалились и изображали из себя экспертов в сферах, в которых совершенно не разбирались; людей, которые выполняли свои служебные обязанности по нижней планке, достаточной для того, чтобы им не задавали вопросов. Молодой человек был чрезвычайно требователен к себе самому и, наверняка закрыл бы все пробелы в собственном образовании и навыках, если бы только Сигмар соизволил даровать ему сутки длиннее — и, как следствие, не менее требователен к окружающим.

От природы он был наделён неплохим музыкальным слухом, хоть никогда и не сподобился всерьёз овладеть тем или иным инструментом — и заметил фальш в мелодии, заданной спутницей, почти с первых нот. Каждое непопадание, каждое сбитие с ритма — как в движениях партнёрши, так и в собственных, слегка задевало его. Людвиг чувствовал, что его сегодняшнее исполнение выходит даже хуже обычного — но, при общей несуразности происходящего, старался не замечать. Сложно думать о том, где ты сбился с ритма или поставил чуть не так ногу, когда вместо танцевального зала балкон, а вместо оркестровой музыки достаточно спонтанная а капелла.

Классическую гальдяру, к счастью, Людвиг в своё время разучил довольно неплохо — и выдерживал взятый Молли ритм без особенного труда. В какой-то момент их взгляды пересеклись: его партнёрша казалась чрезвычайно довольной происходящим, в то время как Людвиг находился в недоумении. Он не до конца понимал, куда движется и чем закончится этот вечер, зачем Молли постоянно упоминает о своих деловых планах и в то же время готова заниматься чем угодно, но только не обсуждать их.

Кроме того, Людвиг чувствовал, что Молли изрядно навеселе — и что он определённо ей в какой-то степени симпатичен, однако… В конце концов, он решил отдаться течению, перестав пытаться думать и контролировать. У Молли явно имелся план действий — намеченный хотя бы в общих чертах — и она ему следовала.

Людвиг попробовал представить, что они танцуют не на балконе, а в бальном зале — всё залито ослепительным светом, порхающие по паркету пары отражаются в настенных ростовых зеркалах, а вместо не слишком мелодичного напевания играет настоящая, положенная для таких моментов, оркестровая музыка — и сразу получаться стало заметно лучше. В какой-то момент он перестал просто подхватывать предложенный Молли ритм и повёл, пытаясь угадывать её намерения и движения, её способность предсказать те или иные чуть более популярные вариации… Оказалось, что в подобной импровизации безупречность исполнения имела глубоко вторичное, опосредованное значение, а его партнёрша, пусть и немного сбиваясь, с небольшим запозданием, но быстро понимала, что нужно делать.

Людвиг не был ни выдающимся танцором, ни знатоком светских нравов — однако попробовал пару подсмотренных движений из модных в высшем свете Нульна вариантов. Выходило далеко не идеально и не всегда, но, при учёте всех обстоятельств, совсем неплохо.

  Ведомой суденландка оказалась гораздо лучшей, чем ведущей, и вскоре полностью отдалась тому ритму, что задавал ты. С легкостью кружась и отвечая движениям твоих рук, она явно наслаждалась танцем. А уж когда ты продемонстрировал знание нескольких новых пируэтов, к восторгу на лице девушки прибавилось еще и неприкрытое восхищение, которое она и громко объявила:
  - Рия Пресветлая! Людвиг, вы виртуозно танцуете! Какое чудо, что я вас попросила и вы согласились!

  После еще нескольких каденций заливисто смеющаяся Молли оказалась у столика, и не удержалась от того, чтобы, обозначив поднятым вверх указательным пальцем короткую паузу, снова не наполнить бокалы. Протянув один из них тебе, девушка порывисто отсалютовала тебе своим кубком, воздев его над головой. Из-за резкого движения часть вина выплеснулась на пол и на подол халата, но на такие мелочи Молли внимания не обратила, провозгласив:
  - Я пью эту чару за Людвига фон Астерлихта, куртуазного, ученого, побеждающего орков и прекрасно танцующего! И пусть каждое из обозначенных достоинств будет только лучше и лучше стократ!

  Одним махом осушив бокал с благородным напитком до дна, словно простой вояка кружку с дешевой брагой, Топпенхеймер коротко выдохнула и сделала по направлению к тебе вполне твердый и решительный шаг. Привстав на цыпочки и прижавшись более чем ощутимыми округлостями, молодая рыжеволосая воительница смело поцеловала тебя, попав в уголок губ.
  А потом, отстранившись, посмотрела на тебя шалыми, блестящими толи от алкоголя, толи от эмоций, глазами и, вовесь рот улыбнувшись, лихо выпалила:
  - Я… Я хочу подложить Мекленбургам большую такую свинью! Ты в деле? Наши караваны пропадают – уже третий, и я уверена, что это их работа! И хочу все выяснить! Разведать! Тихо, как мышка! А как найду нападающих, поднять войска и прихлопнуть их! А потом ответить Филиппу и его родне той же любезностью! Людвиг! Ты – дворянин решительный и видный, - последнее слово она прям мурлыкнула, мечтательно прищурившись. – Ты в деле по разведке? А я, если что, в долгу не останусь, и мама с папой тоже! Выясним, узнаем, и поставим их на место, а то взяли моду!

Молли удивительным образом умудрилась подчеркнуть в своей хвалебной речи именно те черты Людвига, которые он совершенно не считал своими достоинствами. Мысли витали где-то далеко от балкона — он машинально отметил пролитое на халатик вино, и хотел было указать на это хозяйке, однако та как будто и не заметила. Вместо этого она решительно шагнула к нему, прижалась всем телом — и её губы вдруг оказались у него на лице. Парень настолько оторопел от неожиданности, что даже не успел как следует ответить на поцелуй, а Топпенхеймер уже отстранилась и с шалыми глазами затараторила о другом.

Людвиг почти не слушал её лепет о Мекленбургах и подложенных свиньях — он смотрел на Молли по-настоящему, другими глазами, и очень быстро соображал. В голове пронёсся ураган мыслей — о вине и уютном тихом садике Эммы, о подаренной ей целую вечность назад книге, о Карле Франце и почему-то о старом шкипере, и о том, как удивительно блестят глаза Молли, как близка и притягательна она в своей военной вульгарности. Настоящий джентльмен, конечно, не стал бы пользоваться настолько откровенной возможностью — Людвиг, впрочем, не очень хорошо представлял, как должна была выглядеть эта теоретическая возможность.

Он отпил ещё немного вина — чувствуя, как от головы по всему телу растекается волнительный жар. Сердце бешено колотилось, рука непривычно дрожала. На миг он вспомнил гоблинского шамана, трясущего своей узловатой палкой верхом на мохнатом чудовищном пауке — какая только дурь не лезет в голову в наиболее неподходящий момент!

Стоя вполоборота, Людвиг облокотился на перила балкона и, чуть повернув голову, снова посмотрел в ночь.

– Это прекрасный вечер, мисс Топпенхеймер, – мягко произнёс он. – Молли… Конечно, я помогу тебе с Мекленбургами — и мне не нужна для этого какая-то особая благодарность, признаться, с первой же минуты было невозможно выносить повадки этого сноба… Но сейчас мы оба пьяны, отлично проводим время, и совсем не готовы к серьёзным, требующим сосредоточенности и скрытности, мероприятиям…

Он повернулся к Молли, сделал шаг вперёд и заглянул ей в лицо.

– А в твоих глазах так красиво отражается свет, – поделился искренне, тихо.

Глаза Молли и правда были очень большими, блестящими — и такими странно красивыми.

  Проследив за твоим движением, переминающаяся с ноги на ногу и то и дело прикусывающая нижнюю губу Молли тоже потянулась за вином, плеснув себе полный бокал. Только пить она его почему-то не стала, а прежде, прерывисто выдохнув, выплеснула половину за парапет с короткой мольбой:
  - Ну, боги, не оставьте.
  Обычай этот – делиться с богами кровью виноградной лозы или хотя бы плодами хмеля и пшеницы, был тебе знаком и по дому, и по прочитанным книгам, и по спорадическому общению с соучениками. По всему выходило, что он был чуть ли не старше Империи, а, возможно, и древнего Ремаса, и до сих пор использовался: правда, в основном среди простонародья и чтущих дедовские заветы северян. Но вот, оказывается, и южане о нем помнят.

  Глотнув вина, Молли встала рядом и поставила так и недопитое вино на край балкона. Вместе с тобой посмотрела на почти невидимую глазу границу, где черная кромка леса переходит в черное же небо. Выслушала, не перебивая, и выдохнула болезненно-горько:
  - Ты прав… - снова перешла она на «ты». – Так неловко… Никогда не получается своевременно… Все спешу, тороплюсь, хочу как лучше… - девушка шумно шмыгнула носом.

  Ты очень вовремя прервал ее. Глядя на тебя широко распахнутыми глазами и приоткрыв рот, Молли – и куда только девалась прежняя смелость? – тоже сделала малеький шажок навстречу и неуверенно положила руки тебе на грудь.
  - Ага, - дернула она головой, словно немного испугавшись твоих слов. – П-прости! – тут же на мгновение сильно зажмурилась суденландка. – Спасибо, - неловко засмеялась она, кажется, порозовев, - мне и вправду приятно и неожиданно.
  Чуть наклонив голову на бок, она улыбнулась тебе, на сей раз мягче и спокойнее. Да и голос ее стал не таким звонким, как будто на плацу, а более тихим и грудным.
  - Ты тоже очень красивый и необычный, как… как эльф, - нашлась она. – И держишься одновременно с курфюрстовским достоинством и при этом без спеси. И это, - скосила она глаза в сторону, - разговаривать и слушать тебя тоже очень интересно и хорошо.
  Молли снова подняла взгляд и неуверенно спросила сквозь приоткрытые губы:
  - Я... Наверное, тебе кажется, что я веду себя как дура? - отстраняться, не смотря на вопрос, она не стала.

— Совсем нет.

Не понимая, как же так получилось — что властная, уверенная в себе, неприступная военачальница Молли фон Топпенхеймер из командирского шатра вдруг оказалась растерянной, смущённой, млеющей Молли на утонувшем в полумраке балконе — Людвиг снова как будто абстрагировался от происходящего, наблюдая за развитием событий со стороны. Словно случайный зритель он поверх собственного плеча смотрел на себя и на подошедшую так близко, совсем вплотную, рыжеволосую девушку.

Мыслей в голове почти не осталось. Наверное, то, что он хотел сделать, было не по-джентльменски, не совсем правильно. Наверное, не следовало вообще сюда приходить и оставаться наедине с ней в таком состоянии. Наверное, он втягивал сам себя в сомнительный водоворот интриг между двумя влиятельными домами, а приятный небольшой отпуск обещал в самом скором времени обернуться вполне серьёзными неприятностями.

Это всё вдруг перестало иметь значение — в голове была звенящая пустота.

Людвиг словно со стороны смотрел, как поднимает руку, как проводит кончиками пальцев по щеке Молли, как ласково касается её шеи, немного прихватив сзади. Потом он — всё ещё отстранённо — повёл рукой, перебирая волосы, и подался вперёд.

  Кивнув и на миг прикрыв веки в подтверждение, что она услышала, младшая Топпенхеймер, улыбаясь, как довольная кошка, потянулась тебе навстречу.
  Ее рыжая грива, даже уложенная в аккуратную прежде, а теперь немало растрепавшуюся прическу, была жесткой и непослушной. Тебе было, с чем сравнивать – несколько раз случалось так, что Эммануэль, решив, что с ее прической что-то не то, не хотела звать камеристок, и тогда их функции приходилось выполнять тебе и Леосу: каждый из вас брал свою сторону и принимался медленно и бережно расчесывать длинные золотистые пряди, тяжелые и мягкие.
  Кожа Молли тоже не напоминала тот нежный шелк, о которых так любят писать в романах – она была лишь немного мягче твоей, и явно хорошо знала жар солнца, от которого многие благородные дамы прятались, как демон от символа молота. А еще когда ты касался ее подбородка и щеки, то почувствовал не только тонкую ниточку шрама, но и натёртости от ремня, которые ничем иным, кроме как ношением шлема, объяснить было нельзя. Такие мозоли больше пристали парням, которые предпочитают ратные упражнения наукам – даже у большого любителя поединков Леоса таких следов не было, потому что он предпочитал дуэли, не обремененные никакими доспехами и иными средствами самозащиты, кроме ловкости и скорости.

  Губы Молли оказались мягкими и теплыми, охотно принимающими твой поцелуй. Поначалу девушка в твоих объятиях разнежилась и даже закрыла глаза, но потом к ней вернулся прежний приступ активности, и ты почувствовал, как твои щеки оказались в чаше ее ладоней. Целовалась она рьяно и жадно, периодически переходя даже к «тилейскому поцелую», о котором «знатоки»-сверстники из твоего окружения всегда отзывались с восторгом, прижимаясь к тебе всем телом и явно наслаждаясь процессом.
  А когда пришлось все же разомкнуть губы, чтобы отдышаться, она посмотрела на тебя совершенно пьяным, и явно не только от алкоголя, взглядом, прошептав:
  - Это было так сладко… Варп побери, нельзя, но так хочется продолжать…

  Ты снова заметил в ней короткую борьбу между желанием и смущением. Тело Молли явно демонстрировало желание продолжать, да и разум наверняка тоже, но моральные принципы, накрепко вбитые в нее, как и в подавляющее большинство знатных дам и лордов, против такого поведения восставали. И, как это случалось в мире наверняка не одну и не две сотни раз, придуманные давным-давно требования трещали и сыпались под напором юности, желавшей выхода за рамки.
  - Я правда хочу, чтобы это безумство не останавливалось, - такое ощущение, что девушка увещевала толи тебя, толи себя. И, в подтверждение своих слов, снова потянулась за поцелуем.

  А ты тем временем мог припомнить, как однажды стал случайным свидетелем тому, как отец ненавидяще-злым голосом отчитывал Тетушку, за то, что та по приглашению кого-то из соседей, ты уже не помнил, отправилась на верховую прогулку в компании некой вдовицы и ее холостого брата. Подробностей прогулки и обвинений ты по малости лет не запомнил, но, зная Тетушку, мог с уверенностью сказать, что ничего предосудительного даже близко быть не могло.
  Но отца это мало волновало – его скрежещущий от гнева голос заполнял коридоры фанатичной почти-проповедью о том, что любые связи до брака, даже такие с виду невинные, как поцелуй, есть потворствование Губительным Силам, и через них Зло и находит путь в сердца порочных и похотливых глупцов, которые сами своими поступками проделывают гнилые червоточины в душе. Тетушка не оправдывалась, а только всхлипывала, а Вильгельм-Георг продолжал греметь на пол-замка. До конца ты его монолог тогдане дослушал, потому что подоспевшая мама, зажав тебе уши ладонями, увела тебя во двор «поиграть в ладушки».

Конечно же, то, чем они занимались, было огромной глупостью. Страшно было даже представить, какой скандал способен был разразиться, застукай их сейчас кто-то из знати. И какими проблемами это могло обернуться для Молли, особенно для Молли — однако, не в последнюю очередь, и для самого Людвига.

Этот поступок был чем-то из разряда того, чем мог бы заняться Леос. В смысле, не конкретно вот этот — с Молли он бы как раз ни за что в жизни не стал ничем заниматься (и теперь Людвиг гораздо лучше понимал, почему), а чем-то аналогичным по степени опрометчивости и безрассудства. И всё же, несмотря на доводы рассудка, Людвиг чувствовал странное воодушевление, возбуждение, чувствовал вовлечённость и отдачу мисс Топпенхеймер — и почувствовал под ладонью её пусть и не изнеженную, но такую гладкую кожу, волнующие изгибы крепкого тела. Его ладонь коснулась её спины между лопаток и надавила — прижимая к себе — он продолжил целовать её жадно, рьяно, почти забывая обо всём на свете… кроме, почему-то, Вильгельма-Георга.

Неслабо разозлившись, Людвиг вышвырнул воспоминание об отце из головы и мысленно растоптал — в горячей, близкой и такой податливой Молли не было абсолютно ничего общего с чопорным, высокомерным и напыщенным графом фон Астерлихтом… И всё же даже этой мимолётной мысли, поверхностной и почти необъяснимой ассоциации, оказалось достаточно для того, чтобы привести Людвига в чувство. Он задержал свои губы на губах Молли в последнем жарком, страстном и полном искреннего желания поцелуе — и рывком отстранился.

Он улыбался в несвойственной ему манере — счастливо, без подтекстов и оттенков, утаиваний.

— Мы не должны, — произнёс он твёрдо, взывая к благоразумию Молли. — Не сейчас… не так… не сегодня.

Людвиг полной грудью вдохнул ночной воздух.

— Моя честь… и воспитание… не позволяют мне воспользоваться положением. Мы оба пьяны — и будет неразумно сейчас продолжить.

Тяжело дыша, он посмотрел на Молли с искренним, незамутённым восторгом, почти восхищением, в ярко-синих глазах.

— Однако… не прими, пожалуйста, на свой счёт.

  Раскрасневшаяся Молли смотрела на тебя непонимающим взглядом и только открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова. Когда до девушки наконец дошли твои слова, румянец на ее щеках стал пронзительно красным, как бок наливного яблока. Отчетливо скрипнув зубами, она кивнула, выдавив из себя четкое, но подрагивающее:
  - Т-ты прав. Я забылась. Неразумно. Спасибо, что напомнил! – последняя фраза почти сорвалась на визг.
  Резким рывком через левое плечо она в два широких шага подошла к краю балкона и тяжело оперлась обеими ладонями о парапет. Даже через халат ты видел, как напряжены ее спина и плечи, и как они мелко подрагивают. Плача, вроде бы, не доносилось, на за время пребывания в поместье Виттен-Ауэ ты хорошо узнал, что девочки умеют, если хотят, плакать молча с гордо поднятой головой. Молли тоже запрокинула голову, и надтреснутым голосом продолжила:
  - Приношу свои извинения. Не принимаю на свой счет. Оставь меня, пожалуйста, я хочу побыть одна. Дурить не стану.

  Оставаться после сказанного и впрямь было неразумно. Когда дверь балкона закрылась за твоей спиной, посмлышались сдавленные ругательства, подобные которым ты раньше слышал только на борту «Эггельмайера», и звон бьющегося стекла – кажется, оставшись без зрителей, Топпенхеймер дала-таки волю своим чувствам, и это явно была не классическая девичья истерика с паданьем на колени и размазыванием слез. Молли явно злилась – а уж на тебя ли, на себя ли, на саму ситуацию, оставалось непонятным.

  …За ночь прислуга привела твой наряд в порядок. Более того, в стопке на стуле рядом с постелью обнаружилось несколько дополнительных нижних рубах, щегольской зеленый камзол с узкими буффами, не мешающими двигать руками и прямые «кавалерийские» штаны. После того, как ты привел себя в порядок, было объявлено, что тебя приглашают на завтрак.
  Особыми изысками утренняя трапеза владельца Сексау и его гостей не отличалась. Бело-золотая яичница с тонкими поджаренными ломтиками бекона, тосты, бобы, сезонные овощи – все привычное и знакомое. Беседа за столом текла неспешно, на нейтральные темы вроде цен на зерно, ожидаемой погоды и того, когда наступит сезон охоты на ту или иную дичь. Китти продолжала стрельбу глазами одновременно по тебе и по Мекленбургу, сам Филипп клевал носом, будто всю ночь не спал, а Молли была гораздо бледнее и тише обычного, но в целом выглядела спокойной.

  Когда трапеза завершилась и все начали расходиться по своим делам, фройляйн Топпенхеймер попросила тебя остаться обсудить некоторые аспекты прошедшей схватки, чтобы понять, как она выглядела изнутри с точки зрения артиллериста. Ожидаемо интереса к беседе никто не проявил, и вскоре вы остались в гостиной зале вдвоем, пересев по предложению Молли на кресла у камина.
  Держащая в ладони небольшую чашку с дымящимся катайским тэ, считающимся замечательным напитком для бодрости и чистоты разума, Молли не без видимой неловкости спросила:
  - Людвиг, я понимаю, что вчера разговор зашел не туда, и вышел несколько, эгм, скомканным, но, может, вам удалось подумать над моим предложением? Или лучше еще раз повторить его подробнее?

Людвиг вяло орудовал ножом и вилкой, без особого аппетита поглощая скудную трапезу.

Остаток вечера и правда вышел довольно скомканным — Молли, по всей видимости, всё же приняла его отказ предаться разврату прямо на балконе на свой счёт и расстроилась. Неловкость чувствовалась как в её напряжённом, сдержанном прощании вчера вечером, так и в поведении за столом этим утром. Несколько раз за прошедшее время Людвиг серьёзно задумывался о том, что сделал не так, но ни один из полученных ответов не показался ему достаточно убедительным.

Людвиг не участвовал в вялотекущей беседе и, казалось, был целиком и полностью поглощён едой. Временами он поглядывал на Молли украдкой, но та всегда смотрела в другую сторону — словно любая, даже самая ничтожная точка пространства, этим утром была для неё куда интереснее и привлекательнее, чем Людвиг. Признаться, вся эта ситуация сделала времяпрепровождение в поместье неоправданно напряжённым, и Людвиг начинал злиться.

Оставшись с Молли наедине, он терпеливо ждал, пока девушка заговорит первой. Засомневался, подбирая слова — и будучи не вполне уверенным, как лучше провести разговор. Быть подчёркнуто вежливым и хладнокровным?.. Спросить прямо, что именно так сильно ей не понравилось?.. Вести себя непринуждённо и уверенно, с лёгким оттенком флирта — будто бы они отлично провели время, и он не против продолжить заниматься всякими увлекательными делами в её приятной компании?..

Так и не определившись, он решил действовать осторожно — машинально отметив, что теперь, в обличающем свете дня, они вновь перешли на “вы”.

— Итак, свинья, которую нужно подложить Мекленбургам, — произнёс он вполголоса с лёгкой полуулыбкой. — … и тихая мышиная разведка их козней. Вчера я заверил Вас…

Это “Вас” он демонстративно выделил интонацией.

— … что готов оказать в этом деле любую посильную помощь. Но мы… прервались… прежде чем вы успели в подробностях изложить свой план — и объяснить, что конкретно от меня требуется.