[WoD] 🍁 Посылка из Хаутаярви | ходы игроков | IV. Опустошение

Пол за спиной Расмуса проседал и рушился, обломки бетона сыпались вниз, но он успел перескочить через расширяющуюся пробоину, едва не зацепив носком торчащую арматуру, и влетел в лестничную клетку.

Он оказался в просторном помещении, каких в старых промышленных зданиях уже не строят. Бетонные марши уходили вниз, огибая центральный колодец — пустой, тёмный, где когда-то стоял механизм подъёмника. От него остались только направляющие балки, покрытые ржавчиной, да крюк на цепи, свисающий откуда-то сверху, из темноты. Пространство между маршами было открытым. Более открытым, чем хотелось бы: можно было легко улететь вниз, не остановись Элоранта на пороге.

Старые перила и решётки в лестничной клетке были коваными. Тёмно-зелёная краска почти вся облезла, обнажая ржавое железо с волокнистой, неровной поверхностью — следы ручной ковки. Большинство секций было демонтировано. Некоторые были погнуты или поломаны, третьи висели на одном креплении, поскрипывая от сквозняка. Ступени кое-где порушились до арматуры. Внизу лежали сложенные в аккуратный штабель новые секции на замену.

Снизу ещё доносился топот — шаги Сильвии. Она была где-то на середине пролёта между вторым и первым ярусом — она спускалась быстро, но осторожно, шаг за шагом, цепляясь за уцелевшие прутья. Быстрее было просто невозможно: перил не хватало, ступени скользили.

    — Сильвия! — крикнул Расмус и отшатнулся от лестничной бездны. Проход за его спиной заволокла пелена грязи и кирпичной крошки. Она украла и люк в машинный зал, и сидящего у стены Поляка.

— Р-Расмус? — неуверенно отозвалась Сильвия, остановившись, и поднялась на несколько ступеней обратно, чтобы его разглядеть. — Где? Где оно? Вы... справились с ним?

    — Беги обратно! Наверх! — позвал вместо ответа Расмус. — Оно прыгнуло вниз!

    Он перегнулся через перила, чтобы оценить, как далеко они друг от друга. Расмус не мог взять в толк, что именно испугало Короля на этой лестнице.

Здание содрогнулось. Стены лестничной клетки загремели, длинные рваные трещины побежали по кирпичам, с потолка посыпалась крошка, крюк на цепи закачался, скрипя ржавыми звеньями.

Снаружи, из-за стен, доносилось низкое, гортанное бормотание. Слова незнакомые, чужие, но от них камень словно терял прочность — трещины расширялись, ступени крошились под ногами, и с верхних ярусов уже сыпались куски перекрытий, с грохотом разбиваясь об пол.

Сильвия вскрикнула, вцепившись в прутья уцелевшей решётки. Её голос эхом разлетелся по лестничной клетке:

— Расмус! Вниз! Давай вниз! Тут ещё одна дверь!

И действительно, внизу, сквозь пыль и полумрак, он увидел две двери. Одна — тяжёлая, металлическая, — вела наружу. Туда, где был Король. Вторая — узкая, деревянная, обитая ржавыми полосами, — заперта. На ней висел массивный навесной замок. Рядом с дверями, у стены, стоял старый пульт управления лебёдкой — металлический шкаф с рубильником. Провода от него уходили вверх, к направляющим балкам. Рубильник выглядел целым.

Сильвия сорвала плохо закрепленную на решётке перил перекладину, чтобы использовать как опору на остававшемся промежутке. Предпоследний марш частично обрушился, перила от него валялись внизу вместе с обломками ступеней — не за что было держаться.

    — Пизда! — не слишком в рифму вскрикнул Расмус. Он ухватился за стену. Прямо из-под ногтей побежали трещины. С лязгом выпала оконная решётка. Расмус обернулся, хотя в коридоре ничего уже нельзя было рассмотреть. — Марчин! Вали в люк, там вода, двое шатунов! Оба люди!

    Кто знает, услышал ли напутствие дважды чуть не погибший старина Марчи. С его живучестью бы в ЦРУ работать, какие тут мелкопоместные тайные общества. Выяснять это Расмус не стал: он побежал по качающейся площалке и прыгнул навстречу крюку!

    — Сильвия, рычаг!!!

Сильвия сильнее сжала обломок перекладины и продолжила спуск. Ступени под ногами дрожали, но она шла, упираясь железякой в рыхлые выбоины на ступенях. Последний марш она пробежала, перескакивая через провалы, и спрыгнула на бетонный пол.

Пульт находился прямо напротив. Она рванула к нему, нашарила кнопку включения, нажала, дёрнула рычаг. Мотор наверху завизжал и тут же заглох. Сильвия выругалась, дёрнула рычаг вверх, потом вниз, потом снова вверх и обратно. Механизм заскрежетал, застонал, и крюк на цепи вздрогнул. А потом со скрипом наконец пополз вниз.

Здание содрогнулось опять. Пыль поднялась столбом, с потолка посыпась крошка, окончательно обвалились пара нижних маршей. Марчин что-то крикнул, но его голос утонул в грохоте. Сильвия бросила взгляд вверх на Расмуса и, пока тот опускался, подбежала к двери, дёрнула ручку изо всех сил, надеясь на слабые петли, но быстро сдалась, всплеснув руками.

— Чёр-р-рт! Крепкий... — выругалась она сквозь зубы, а потом схватила валявшийся внизу штырь от решётки перил и попыталась сорвать замок. Ничего не вышло. Ржавчина осыпалась, но замок держался.

Снаружи, из-за стены, донёсся вой. Долгий, полный боли, он прокатился по зданию, и стены задрожали сильнее прежнего. Сверху вновь посыпались осколки, что-то упало с глухим стуком. Сильвия прижалась к двери, тяжело дыша, и посмотрела на крюк — на нём никого. И тогда она краем глаза заметила Расмуса, нырнувшего в другой проём, чтобы укрыться от осколков.

— Замок слишком крепкий! Не могу выломать!

    Глядя на её борьбу с дверью, Расмус опять не мог прогнать мысль о том, что вряд ли Сильвия планировала закончить вечер вот так. Интересно, это перевёртыш на дороге убедил её соглашаться на ужасную авантюру? Так сложились звёзды? Или последняя соломинка сломала спину верблюда, и разговор на кладбище запустил цепь событий, которая… тут кусок бетона с треском лопнул перед лицом Расмуса, и он очнулся.

    Двери, двери… Расмус подумал о том, чтобы выскочить под дождь. Представил розовый закат, дымку над влажной землёй, запустелый двор вокруг валуна насосной станции. Представил, что где-то там рыщет чудовище, перевитый жилами набор мускулов. Зверский, звериный, стремительный. На открытом пространстве Король будет обладать всеми преимуществами, какими поднятый из могилы драугр обладает перед обычным человеком, а автоматического оружия или второго безумного арбалета у Расмуса не осталось. Альтернативой этому была закрытая дверь и рушащееся здание. Глаза Расмуса заметили почти слившуюся со стеной табличку: «Машинный зал». Дверь под замком вела туда. Опять туда? Снова оказаться в чём-то вроде основного зала с резервуаром? Нет, внутри они будут как в каменном мешке. В ловушке.

    — Там мы будем в ловушке! — дождавшись, когда новая волна трухи и железных обломков обрушится на пол, Расмус метнулся к Сильвии. — Послушай. Нам надо наружу.

    Его рука с неохотой заползла во внутренний карман куртки. Как же Расмусу не хотелось делать то, что он задумал.

— Что ты задумал?! — отозвалась Сильвия, стараясь перекричать грохот и вой. — Ты ранен! Он же просто убьёт нас! Что он вообще такое?!

    Расмус вынул из внутреннего кармана ампулу. Темнота не позволяла рассмотреть детали, только Расмус в них не нуждался. Память отлично помнила анкх, нарисованный серебрянной замазкой, и багровое содержимое. И даже то, как Марчин в коридоре наверху бросил чудовище в стену. Расмус сломал стеклянное горлышко и крепко зажмурился.

    — Он тоже ранен, — ответил он перед тем, как опрокинуть ампулу с горькой кровью в губы. — Он чудовище.

    Курьер взялся за ручку двери.

    — Как и я теперь.

Кровь была густой, как детский сироп, и горькой, как полынь, но уже через мгновение горечь сменилась теплом, разлившимся по горлу, по груди и по всему телу. Расмус невольно зажмурился от нахлынувших ощущений.

Звон ударил по ушам и сперва отозвался болью в затылке, но потом она ушла, и Расмус услышал. Капли дождя, падающие с потолка, гул ветра в машинном зале, шорох бетонной крошки под ногами, дыхание Сильвии — частое, испуганное, — и даже копошение тысяч насекомых по углам. Потом сердцебиение. Своё, едва пульсирующее, и чужое. Сердце Сильвии билось быстро, неровно — Элоранта слышал, как кровь бежала по её венам. На мгновение даже показалось, что сквозь закрытые веки он видит тонкую сеть артерий, вен и сосудов Сильвии.

Расмус открыл глаза. Свет стал резче, тени — глубже, и ещё множество деталей, каких не видел раньше: контуры стен, трещины, пустоты за бетоном, каждую пылинку, каждое движение. А потом он ощутил присутствие. Снаружи, за потрескавшейся стеной — оно. Чудовище. Он чувствовал его ярость, его страх, голод и боль. Оно было ранено и куда злее, чем прежде. И оно ждало.

Боль ушла. Исчезла, как будто её выключили. Рука перестала ныть — всё ещё не двигалась, но в пальцах восстановилась чувствительность и локоть больше не болел. Рёбра не отзывались при вдохе. Поверхностные порезы затянулись, глубокие всё ещё остались, но больше не кровоточили. Кожа стала бледнее, почти серой, щёки впали, а во рту появилось неприятное ощущение — клыки. Он рефлекторно провёл языком по зубам и почувствовал, как они выдвинулись, заострились.

— Расмус… — выдохнула Сильвия. — Твои глаза…

В осколке стекла под ногами Элоранта заметил своё отражение — его глаза блестели точно также, как у Берга.

    — Я же сказал, — повторил Расмус, — это крайняя мера.

    Язык непривычно ворочался между зубами. Расмус понял, что гудит не в голове. Гудит дождь, монолитно барабаня по крыше. Гудят камни здания, наполняясь трещинами. Гудит арматура, изгибаясь под внепроектной нагрузкой. Гудят шарнирные скрепления балок, когда их выворачивают из гнёзд качающиеся стены. Гудит и клокочет дыхание в горле. Гудят глаза и уши, не справляясь с водопадом чувств.

    Расмус медленно поднял руку перед лицом. Только по удивлению Сильвии он догадался, что спутница не успела отследить его движение. «Медленно» стало релятивистским понятием. Костяшки покрылись свежей белой кожей. Его кожей.

    — Нас сейчас завалит, — проговорил он, артикулируя каждое слово, и протянул ей ключи. — Подожди, пока услышишь выстрел, потом беги к машине. Заводи её. А я прогуляюсь. Сделаешь?

    Он выудил из-под вельветовой куртки обрез «Валмет». Рядом с эмблемой производителя был выцарапан крест. Глядя на него, Расмус ощутил странное раздражение сродни тому, когда, проваливаясь в сон, слышишь комариный писк.

Сильвия колебалась недолго, но заметно. Очередное сотрясение стен и обвал ещё нескольких ступеней не оставил времени на размышление. И всё же такой план её пугал, как испугал бы любого обычного человека на её месте?

— Где ты, моя обычная унылая жизнь? — прошептала она себе под нос. И неуверенно кивнула в ответ Расмусу, сжав в руках кусок железа. — Только не... дай ему победить.

    — Как получится, — не стал ничего обещать Расмус.

    В тембрах и оттенках гудения курьеру почудился далёкий отзвук мотора. Ревел автомобиль, следуя по дороге из прошлого. В конусе жёлтых фар мелькали дорожные знаки, деревья и чёрный демон. На сиденье лежал разряженный британский пистолет-пулемёт. Лобовое стекло было разбито пулями изнутри. Элоранта-старший промчался на периферии памяти. Он сам уже превратился в демона воспоминаний, который никогда не вернётся домой.

    «Я думаю, есть люди, которые способны остаться собой после смерти. Только это должны быть страшные люди», повторил Расмус про себя слова, которые сказал после убийства Отто Рейма. Его губы дрожали. Холодные губы со следами крови, своей и чужой. Он рывком распахнул дверь и бросился под дождь. Он двигался быстрее звука. Капли удлиннились и повисле в воздухе как узкие ледяные иглы. В каждой из них отражался красный обрывок облака, висящего над тайгой. Последнего облака, которое хранило ласковое касание солнца в темноте вокруг насосной станции. Плечо Расмуса ломало эти капли, белые волосы разлетелись над узким лицом.

    Он снова был один, наедине с собой и ночью. Без Сильвий, без Марчинов, без улыбчивого Микко, без стариков-охранников, без храбрых сельских полицейских, без проклятых сестёр и дочерей Аалто, без Смотрителя, без Свена, без Анны-Аники. Без никого. Только Расмус, движение и двуствольный обрез, заряженный слезами и серебром. Расмус не замечал, что плачет от страха. Физиологические и ментальные реакции жили в восхитительной дисгармонии одна с другой.

    Застыв лишь на мгновение, он крутанулся на пятках в поисках Короля или теней от тёмного щита

Он находился там. Тёмный силуэт на фоне светло-серой стены. Король стоял, уперевшись в неё руками. Его ладони были утоплены в бетон по запястья, а вокруг него клубился чёрный кокон, похожий на рваную ткань. Расмус пулей метнулся к нему, вскидывая на ходу оружие. Стопы едва касались земли. Мир вокруг всё ещё не поспевал за ним, капли дождя разбивались о лицо на тысячи мелких частиц, застывающих в воздухе.

Король даже не начал оборачиваться. Он всего лишь топнул, и огромная асфальтовая пасть разверзлась перед Элорантой-младшим раньше, чем тот успел затормозить. И он полетел вниз, в сырую черноту, будто заготовленную для него заранее. А потом последовал удар — мягкий, но выбивший из лёгких весь воздух, и тьма сомкнулась над головой. Расмус не успел ни закричать, ни вдохнуть.


* * *

И вдруг стало неожиданно ярко. Тёплый и дрожащий свет старых тусклых люстр и огоньки свечей бликовали на стекле бокалов и высоких окон. Расмус посмотрел на свои руки, но они оказались чужими — шире в костяшках, мощнее, грубее. Манжеты белой рубашки завёрнуты, неудобный галстук чуть расслаблен. Он почесал щетинистый подборок и тут же узнал этот жест. Он помнил эти руки.

Отец.

Зал был полон людей в вечерних костюмах и платьях. На сцене стояла женщина с высокой причёской и тонкими руками — она читала стихи, и её голос, низкий и мелодичный, плыл над залом. Расмус с трудом разбирал слова — они были на шведском, — но он чувствовал ритм, чувствовал, как зал замирает на паузах. Под платьем женщины угадывался округлый живот.

Мама.

Отец стоял за круглым столиком на высокой ножке, рядом — бокал с вином — единственным средством от скуки. На его лице боролась за существование вежливая, чуть отстранённая улыбка. Он кивал в такт стихам, но в мыслях был где-то далеко. Кто-то из гостей, мужчина в очках, что-то сказал ему, и отец ответил — коротко, сдержанно, — и улыбнулся. Улыбка была правильной, но не касалась глаз.

Потом он вышел. Через служебный вход. В прохладную темноту, где пахло мокрым асфальтом и дорогим табаком. У стены уже стоял какой-то парень — молодой, высокий, русоволосый, в расстёгнутом пиджаке. Он курил и смотрел на отца с лёгкой, понимающей усмешкой.

— Это лицо. Я хорошо знаю это выражение. «Что я тут вообще делаю?» Я прав? — спросил он. В голосе не было насмешки, только сочувствие.

Отец в ответ тоже усмехнулся и кивнул.

— Виновен.

— Творческая интеллигенция, — парень затянулся и выпустил дым в темноту. — Все друг друга знают, все друг другу рады. Но всё это — очаровательная фальшь. Здесь правят бал зависть и презрение. Чувствовать не в своей тарелке — скорее хороший знак.

Отец хмыкнул, отпил из бокала.

— Если бы не жена — я бы, наверное, никогда сюда не пришёл.

— А жена у вас… — парень кивнул в сторону зала.

— Поэтесса. Хорошая. Наверное, — Отец помолчал. — Лучше, чем я, во всяком случае.

Парень улыбнулся, и в его улыбке было что-то, от чего Расмус, даже находясь в чужой шкуре, почувствовал холод.

— У меня поначалу было также, — сказал парень, и его голос стал тише. — Чувствуешь себя чужим среди этих людей. Как будто они не совсем… из твоего мира, да? Ненастоящие. Фарфоровые куклы, притворяющиеся людьми...

Отец взглянул на него с настороженностью — ещё не страх, но уже предчувствие.

— Ты здесь с кем-то? — спросил он.

— Сейчас — с вами, — ответил парень и сделал шаг вперёд.

Отец отпрянул назад и заметно напрягся, рука с бокалом дрогнула, и вино плеснулось на асфальт. Парень бросился на него — быстро, слишком быстро, — но отец оказался крепче и проворнее. Он перехватил руку парня, рванул в сторону, и тот, отлетев к стене, ударился плечом о каменную кладку. Не упал.

— Ну вот, — сказал он, и голос его был почти обиженным. Лицо расплылось в жуткой клыкастой ухмылке. — Ай-ай-ай. Что ты наделал? Я бы просто взял немного крови. А теперь придётся тебя убить.

Драка была короткой и пугающей. Расмус видел её как сквозь мутное стекло — удары, хрипы, лязг железной ограды. А потом всё закончилось неожиданно — парень дёрнулся и обмяк. Голова его оказалась насажена на шип железной изгороди, и кровь стекала по прутьям, чёрная в свете тусклой лампы над входом.

Отец стоял, тяжело дыша, и с ужасом глядел на то, что до последнего казалось человеком. Подперев дверь, он развернулся и пошёл назад через парадный вход, прошёл в зал, где всё ещё читали стихи. Он взял жену за руку, что-то сказал — тихо, но жёстко. Она возмутилась и отдёрнула руку, её друзья обернулись, кто-то встал. Отец оглянулся — и Расмус увидел, как среди лиц, что смотрели на него из толпы, мелькнули два особенно бледных. Других он уже будто и не видел.

И он вышел. Один.

А потом память понеслась дальше, в тёмную квартиру, где жена включила свет и застала его в кресле с ружьём. Он признался, что убил его и что убитый даже не был человеком. А она не поверила, потому «Сами был с нами до конца вечера и даже подвёз меня до дома». Он смотрел на неё, на её живот и понимал, что теперь всё изменится.

Последнее, что видел Расмус, — силуэт за окном на веранде. И ухмыляющееся лицо вампира во вспышке молнии.

И снова тьма.


* * *

В темноте Элоранта-младший услышал приглушённый гул голосов, звон кружек, скрип табуретов. В нос ударила какофония запахов — табак, пролитое пиво, мокрое сукно. Расмус открыл глаза и обнаружил себя стоящим у стены в тесном дымном пабе, а там, впереди, возле барной стойки сидел его отец. Теперь он видел его со стороны, будучи как будто бы собой. Но никто не обращал на него внимания. Люди смотрели сквозь него, словно его здесь не было. Словно он был призраком в чужой памяти.

Паб был тесным, с низким потолком и липкими столами. За стойкой стоял грузный мужчина с пышными усами, протиравший кружки с таким видом, будто это было его пожизненное наказание. Народу было немного — пара рыбаков в углу, четверо рабочих у окна, кто-то спал, уронив голову на сложенные руки, ещё несколько завсегдатаев играли в домино за столом у другой стены.

Перед отцом на стойке стояла пивная кружка, к которой он едва прикасался. Взгляд его был прикован к двери. Он ждал. Расмусу было знакомо это ожидание — когда сидишь в засаде и считаешь минуты. Отец был здесь уже в третий раз. Кого-то выслеживал. Вампира — это было ясно без догадок. Кого ещё? Тот захаживал сюда по четвергам и всегда уходил не один. А иногда, не часто, но случалось, что кто-то из завсегдатаев пропадал. Бармен знал. Знали и другие — отец пытался вычислить, кто именно.

Но вскоре Расмус заметил, что паб совсем опустел. Резко и незаметно. Люди будто растворились в сигаретном дыме. Рыбаки исчезли, рабочие тоже, спящий за стойкой пропал и доминошные пьяницы тоже. Остались только отец и бармен. Но не тот усатый бармен, что был раньше. Усы исчезли, фартук тоже, а вместо лица — чернота, в которой мерцали далёкие звёзды. На голове — котелок. Тот самый.

Бармен облокотился на стойку и посмотрел на отца с той самой мягкой и чуть насмешливой внимательностью, которую Расмусу уже доводилось ощущать.

— Что за дьявольщина? — выпалил отец, привстав с табурета. Щёлкнули курки обреза под курткой.

— О, я что, правда похож на дьявола?

Элоранта-старший вдруг вгляделся в черноту под котелком, словно не веря собственным глазам:
— Что за... Что это у тебя... небо Похъялы?

Тот чуть наклонился вперёд, будто вглядываясь в лицо Элоранты-старшего.
— А это что у тебя? Мешки под глазами? — иронично парировал Бармен и поставил перед ним бокал с жидкостью, похожей на виноградный сок, убрав пиво. — Вот, лучше выпей это. Должно полегчать.

Элоранта с трудом оторвал взгляд от того, что у Бармена находилось вместо лица, и посмотрел на бокал.
— Я похож на того, кто будет пить всё, что ему нальют?

— Не больше, чем я похож на дьявола. — Бармен хохотнул. — Не бойся, я не заберу твою душу, у нас таким не занимаются.

— А чем занимаются?

— Посылки доставляют, — Маска улыбнулся, это слышалось в его голосе. — И не только.

— На главного почтальона ты точно не похож.

— Хорошо, а то Клерк расстроился бы, наверное.

— Кто?

— Не важно. Важно, что у меня есть для тебя одна занятная история. Присядь.

Бармен облокотился на стойку и кивком указал на табурет.

Заинтригованный, но не готовый признаться в этом себе, Элоранта-старший присел.

— Эта история про одного моего хорошего друга. Опытного рыбака. Так вот. Жил он себе на берегу, ловил рыбу. Но не для того, чтобы есть или продавать — он искал одну особенную. Говорили, будто в тех водах водилась рыба, у которой вместо чешуи — золотые пластины. Поймаешь — и она исполнит любое желание. Ну, или расскажет, где клад. В общем, что-то полезное.

Элоранта-старший насупил брови.
— Каждый ребёнок знает эту сказку. К чему ты мне это рассказываешь?

— Немного терпения, мой друг! — Бармен провёл пальцем по стойке. — И вот рыбак задался целью её поймать. И он ловил её тридцать долгих лет подряд. Он рвал сети, ломал вёсла, столько раз залатывал лодку, что сбился со счёту. В конце концов он и жену потерял — уходя, она сказала, что устала быть вдовой при живом муже. А он всё выходил в море. Каждое утро. И вот однажды, представь себе, в сеть попалась та самая рыба. Золотая чешуя, всё как обещали. Рыбак чуть с ума не сошёл от счастья. Поднял и глядит на неё, а рыба ему говорит: «Ну, и чего тебе?»

Бармен сделал паузу и чуть наклонил голову, словно хотел убедиться, что ещё не потерял слушателя.

— И тут рыбак понял, что не знает. Тридцать лет он думал только о том, как её поймать, и совсем не думал, что попросит. Стоит, держит её, а в голове — пустота. И тогда рыба вздыхает — устало так, по-человечески — и говорит: «Ладно. Будет тебе счастье. Это ведь то, чего ты на самом деле искал? Но сперва ты сам должен понять, что тебе для этого нужно. Не жди, что я всё решу за тебя. Я ведь всего лишь рыба». И тут его озарило. Он вдруг всё про себя понял. Прямо там, стоя в лодке посреди моря с золотой рыбой в руках. И тогда он отпустил её. И поплыл домой. И знаешь, что он сделал первым делом?

— Подстригся и побрился?

Бармен выпрямился.

— Не знаю, он всегда был довольно лохматым. Он завёл собаку.

— Собаку? Серьёзно?

— Конечно. Ведь он, впервые выходя в море, уже был далеко не мальчишкой. Для детей стало поздновато.

— Допустим. Так к чему это всё?

— Хочешь знать, что он сказал мне потом?

— Не особо, — коротко ответил Элоранта-старший, разглядывая содержимое бокала. — Но ты же всё равно расскажешь.

— Конечно! В этом весь смысл. Так вот. «Я тридцать лет искал золотую рыбу, — сказал он, — но всё, что мне было нужно — это остановиться и обратить внимание на себя». Вот так. Всю жизнь он искал абстрактного счастья, но сам не заметил, как однажды его большая и слишком размытая цель подменилась другой, довольно точной, но совершенно ошибочной, которая впоследствии украла у него половину жизни.

Он помолчал, давая словам осесть в дымном воздухе.

— Как думаешь, — он кивнул на бокал, — стоит ли твоя золотая рыба половины жизни?

Отец открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Бармен перевёл взгляд — спокойно, без удивления — на Расмуса.

— А, Курьер. Не ожидал увидеть тебя так скоро.

И отец обернулся.

— Сынок? — его голос дрогнул. — Ты... ты как здесь?

— Кажется, вам нужна минутка, — сказал он с улыбкой и отступил в тень. — Не буду мешать.

Отец медленно, очень медленно, отодвинул соседний табурет и кивнул Расмусу. В его глазах, казалось, было столько всего — страх, вина, надежда, сомнение, — что он не сразу решился взглянуть в глаза сыну.