[WoD] 🍁 Посылка из Хаутаярви | ходы игроков | IV. Опустошение

    IV. ОПУСТОШЕНИЕ

    За окном было пасмурно. Дождь барабанил по подоконнику, по крышам пары оставшихся на стоянке общежития машин, по детской горке во дворе, по железу водосточных труб — монотонно, убаюкивающе. Плотные серые тучи низко нависали над Мёккилахти без надежды на просвет, высасывая из улиц краски.

По мокрому асфальту неторопливо плелись редкие прохожие с зонтами. Они двигались как будто ещё медленнее и апатичнее, чем вчера — словно сонные мухи, увязшие в сиропе собственной обречённости. Никто не торопился, никто не поднимал головы, никто не смотрел по сторонам.

Словно кто-то мало-помалу высасывал из них душу. Из всего города. А они этого даже не замечали.

    Расмус сидел за столом и угрюмо подпирал ладонью подбородок. Волосы, которые не успели высохнуть перед сном, торчали в разные стороны. Перед ним стояли гранёный стакан с кипячёной водой, в которой мутно растворялся кубик сахара, и стопка пропечённых гренок. Парень смотрел куда-то мимо них. В исцарапанный ламинат столешницы, под которым проглядывала разбухшая прессованная щепка. Холодильный шкаф «Розенлев» сегодня тарахтел особенно бесяче. Масляные пятна на эмалированной под золото ручке морозильника выглядели особенно уродско. Серый от грязи гарнитур над раковиной висел особенно криво. В зеркале в ванной отражалось особенно много сырой плитки и особенно мало Расмуса. Ещё он поцарапал ногтем десну, пока растирал зубной порошок по боковому резцу. Тот, кажется, слегка шатался после вчерашнего, зато плечо и спина расцвели розовыми полосами. Мясо наросло на белую кожу не хуже опухоли. Изогнувшись, Расмус долго рассматривал тощие лопатки и пунктир-позвоночник, пока не убедился, что не спит и раны зажили. Перед завтраком он опять напялил вчерашнюю куртку и спустился в прачечную за одеждой. Почти вся она почти успела высохнуть. Двойное «почти» сегодня получилось особенно сырым. Расмус как будто сидел в луже и бёдрами чувствовал особенно неприятный холод на стуле.

    Как хорошо, что он никогда не выходил из депрессии. Не пришлось заходить обратно.

    — Интересно как у шлюхи в жопе, — заключил он вслух и с непривычной грустью вздохнул. — Вечная, сука, улыбка печали.

    В голове крутились то Анники и её картинки, то Смотритель, то вчерашний не-сон. «Это паралич? Я видел демона?» Расмус вспоминал, как лежал, не в состоянии ни укрыться, ни пошевелиться, пока привидение не накрыло его одеялом. Его злило то, что ему грустно. А грустно было оттого, что Расмус хорошо понимал беспомощность этой бедняжковой провинциальной певицы. И всей душой мечтал снова испытать ощущение уюта и заботы, которое чувствовал, пока в сон не пробились голоса издалека. Будь они в контексте повседневности, Расмус посоветовал бы Лидии найти своего абьюзера и поколотить. Здесь, конечно, у человеческих решений имелись пределы. Не поколотишь голос в голове или тень в зеркале. Он поднял стакан на уровень глаз. Сквозь сладкую воду балансировали силуэты его длинных белых пальцев. Он собирал в голове мозаику из снов и вчерашних рассказов.

    — Вода из Хаутаярви. Озеро «хорошее», хоть и с дырой на тот свет. Пока ты не трогаешь озеро, озеро не трогает тебя. Вода в водопроводе. В ней «плохое». Певица Аалто. Её колыбельная. Малый тираж, знали близкие и поклонники, — сахар медленно оседал на дно. — Мы согласны с тобой, Смотритель, что дело в воде и чёртовой песне. Почему эта песня? Как? Кого боялась певица Аалто? И песней не открутишь вентиль.

    Сдавшись, Расмус щедро опрокинул стакан и захрустел гренками. Он надеялся, что несколько раундов кипячения справятся с потусторонней мелодией. Жаль, что мозг не прокипятишь. Пора было собираться. Он по очереди натянул отобранные вчера элементы гардероба: вельветовые штаны с подворотами, майку, домотканый кремовый свитер с оленями, коричневую куртку из замши, потом завязал шнурки на берцах и закрутил на шее шарф. После вчерашних путешествий в горле першило. Застёгивая ремешок часов на запястье, он узнал, что проспал почти девять часов. Как ни странно, он почти выспался. Снова двойное «почти».

    На улице дождь и позднее утро соревновались за цвет неба. Расмус завёл мотор и дал автомобилю прогреться, а сам, тем временем, нашёл в бардачке давешний атлас финских автодорог и принялся выискивать страницы с Мёккилахти. На торпеде под лобовым стеклом гордо лежал карандашный рисунок девочки Анники.

Музей ютился в старом деревянном здании бывшей школы на тихой улице, спрятанной за кронами пожелтевших клёнов. Табличка на финском и шведском сообщала, что учреждение открыто с десяти до шести, кроме понедельника и пятницы.

Время близилось к полудню, дождь немного стих, и Расмус, оставив «Вольво» на пустынной стоянке у входа, толкнул тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, влажной штукатуркой и краской, сквозь всё это едва пробивался аромат кофе. Входная зона была заставлена строительными козлами и свёрнутыми рулонами обоев. Ремонт, судя по всему, шёл медленно и неохотно, рабочих поблизости не было.

В кассовом закутке, за стеклянной перегородкой, сидела девушка лет двадцати с усталым взглядом и дежурной улыбкой. Она оторвалась от журнала «Seura», взяла с Расмуса пару марок, обменяв их на билет, и махнула рукой в сторону коридора:

— Вам туда. Карьера — первый этаж, жизнь — второй.

В зале карьеры было светло, несмотря на пасмурное утро: свет яркой люстры разливался по комнате, подсвечивая стенды с фотографиями, газетными вырезками и афишами. Здесь же стоял потрёпанный проигрыватель, из которого доносилась песня. Сперва Расмусу показалось, что та самая, и мотив действительно был чем-то похож, но совсем иной стиль и слова. А голос — его он узнал, и узнает десять раз из десяти. Аж мурашки побежали по коже.

Расмус медленно пошёл вдоль стены, читая подписи, разглядывая чёрно-белые снимки. Вот Лидия — совсем юная, в школьном концертном платье, с косичками. Вот она в консерватории Хельсинки, серьёзная, с нотной тетрадью в руках. Первый альбом — маленькая патефонная пластинка в простой картонной обложке. Афиша первого сольного концерта в Мёккилахти, зима, 1938 год. Потом — гастроли по Финляндии, фотографии с другими знаменитостями того времени.

Дальше — разрыв. Перерыв в карьере с 1943 по 1946. Надпись гласила, что Лидия вернулась в родной город, чтобы заботиться о больной матери. На снимках — она у озера, с маленькой дочерью на руках, счастливая, но в глазах уже таилась тень.

Возобновление карьеры, новые пластинки, но гастролей стало меньше. Последние два года она почти не возвращалась в Мёккилахти.

И вот — последняя фотография. Расмус замер.

Чёрно-белый снимок был сделан зимой, в сильный снегопад. На переднем плане — открытая дверца автомобиля, заспанное лицо водителя в тёплой шапке, припорошенной снегом. А в салоне — Лидия, поправляющая полы платья, глядя в объектив, прям на Расмуса. На ней шуба, та самая, что он видел в ночном видении. Но её лицо… в нём было не спокойствие. Тревога. Настоящая, глубокая тревога.

Подпись гласила: «9 февраля 1948 года. Лидия Аалто покидает Мёккилахти после последнего выступления. Тем же утром её не стало».

Рядом висела небольшая табличка, приглашающая подняться на второй этаж, в зал, посвящённый жизни певицы.

Расмус оторвал взгляд от фотографии и огляделся. В зале было около десяти человек — пара пожилых женщин, мужчина с блокнотом, двое подростков, скучающих у стенда. Экскурсовод с уборщицей перешёптывались у двери в подсобку, поглядывая на посетителей. Всё было обыденно, тихо, даже уныло.

И вдруг он заметил её.

В дальнем конце зала, у выхода к лестнице, стояла женщина. Чёрные волосы, уложенные в старомодную причёску, и выглядывавшие из-под изящной шляпки с синей ленточкой, до боли знакомое синее платье-футляр, облегающее фигуру. Она была неестественно неподвижна, как будто ждала чего-то. Расмус не мог разглядеть её лица — она стояла полубоком.

А потом она сделала шаг к выходу. У самого порога полуобернулась — он успел заметить бледный профиль, чёткую линию скулы, сапфировую серьгу. Она искоса взглянула на него. Коротко, всего на мгновение. А потом скрылась за поворотом, и её шаги застучали по лестнице — вверх.

Расмус медленно выдохнул, почувствовав лёгкое головокружение. Его плечи вновь ощутили тепло укрывшего их одеяла. Он оглянулся на работниц музея — те, казалось, не обратили никакого внимания на столь эффектную даму. Будто и не видели её вовсе. Внутри появилось скребущее чувство утраты.

    До этого мгновения, этого взгляда, Расмуса занимали вычисления. Он зачем-то запомнил, что Лидия убилась об лёд в сорок втором. Подпись к фотографии в музее гласила иное. А ведь Айно тоже сказала, что дело было после войны. Получается, что певица Аалто умерла в сорок восьмом. Почему он думал именно об этом осталось загадкой. Расмус зажмурился и даже не сразу понял, что жмурится. В городке лесорубов и шахтёров, в разгар рабочего дня, не было места женщине в вечернем платье. Камень в её украшении стоил не меньше, чем зарплаты посетителей музея. Она не принадлежала этим местам. Внезапно Расмуса страшно рассердило, что в музее сегодня столько людей. Откуда они набились? Всему городу не терпится посмотреть на певицу? Дом престарелых по соседству выехал на экскурсию? Его рассердило, что он не может остаться наедине с призраком из сна.

    В оборотах пластинки шелестел голос. Медовый и льдистый, ласковый и строгий. Он мог сказать «маленькая», а мог «убирайся!». Игла с шипением перещёлкивала борозды на виниле. Расмус засунул руки в карманы вельветовой куртки и побрёл к лестнице, всеми силами стараясь идти медленно.

Шаги женщины уже стихли наверху, но Расмус не сомневался — она хотела, чтобы он последовал за ней.

Лестница на второй этаж оказалась узкой, с непривычно крутыми ступенями. Окна на лестнице выходили на парк и на дорогу. Расмус бросил взгляд наружу и увидел старенький синий автобус с табличкой «Joensuu — Helsinki» на лобовом стекле. Возле него курили водитель и пара пассажиров, дожидаясь остальных. Это сразу объяснило, откуда в музее столько людей. Экскурсия по пути в столицу.

На втором этаже его встретил полумрак. Шторы здесь были задёрнуты, и только несколько ламп под потолком разгоняли темноту, выхватывая из неё витрины, манекены в платьях, стенды с личными вещами. Женщины в синем нигде не было. Только пустота и тишина, нарушаемая скрипом собственных шагов Курьера.

Расмус медленно двинулся вдоль экспозиции. Несколько витрин и стендов были полностью разобраны и накрыты ткань. У пары стендов отсутствовало стекло и рядом стояли ещё не установленные замены. Примерно половина зала готовилась к обновлению.

Первый из таких стендов рассказывал о детстве Лидии. Она родилась 9 февраля 1911 года в Мёккилахти, в семье лесничего и учительницы музыки. Отец, Юхо Аалто, был человеком суровым, немногословным, пропадал в лесах неделями. Мать, Хильда, напротив, была мягкой, мечтательной — она и привила дочерям любовь к музыке. Но настоящей звездой в семье считалась младшая сестра Лидии — Ария, родившаяся на 2 года позже. Её голос был звонким, чистым, не по-детски сильным. Родители отдали её в музыкальную школу в шесть лет. Ей прочили карьеру великой певицы.

Лидия же, по воспоминаниям, ничем не выделялась. Тихая, задумчивая, она больше любила читать книги, чем петь.

Другой рассказывал, как зимой 1924 года Ария заболела. Ангина развилась стремительно, и через несколько дней начались осложнения. Родители звали земских врачей и из столицы, но те разводили руками. Тогда Хильда в отчаянье отправилась к tietäjä — мудрой женщине, жившей у старого леса, что на окраине Мёккилахти. Говорили, она помнит древние руны и знает травы, которые не растут больше нигде. Говорят, tietäjä долго смотрела в воду, шептала что-то, а потом протянула Хильде маленькую перламутровую безделушку — спираль из мутного голубого стекла.

— Это единственное, что спасёт девочку, — сказала она.

Хильда забрала талисман и отдала Арии. Но та слабела с каждым днём. И на третьей неделе болезни она угасла. Ей было всего одиннадцать.

Случилось ли то, что должно было случиться? Или содержимое флакона так и осталось неиспользованным? История умалчивает. Известно лишь, что перед смертью, уже почти не в силах говорить, сестра протянула безделушку Лидии и что-то прошептала ей на ухо, после чего улыбнулась и вздохнула в последний раз.

Только после похорон родители заметили, что Лидия начала петь. Сначала тихо, наедине с собой, потом всё увереннее. Её голос был другим — не таким звонким, как у Арии, но глубоким, чарующим, проникновенным. Суеверные говорили, что это дар сестры перешёл к ней, изменившись, обретя новую силу.

Сама Лидия никогда не хотела быть певицей. Ещё в день смерти сестры она решила стать врачом, чтобы спасать тех, кого не смогли спасти другие. Но мать настояла: сначала музыкальная школа в Йоэнсуу, потом консерватория в Хельсинки. Лидия подчинилась, но в её музыке всегда чувствовалась печаль, а некоторые песни, как говорили, были посвящены тем, кого она потеряла, и тем, кого любила. За всю её карьеру несколько были посвящены сестре, чей голос так и не успел расцвести. Одна — матери, пока та ещё была жива, по одной — дочери и мужу.

Расмус перешёл к следующей доступной витрине.

О личной жизни. «В 1942 году у Лидии родилась дочь Сильвия. В том же году в семью пришла беда — у матери Лидии обнаружили тяжёлое заболевание. Певица прервала карьеру и вернулась в Мёккилахти, чтобы ухаживать за ней». Фотография молодой женщины с младенцем на руках. Мужчина рядом — с мягкой улыбкой, надёжный, спокойный. «Муж Лидии, лейтенант запаса Эйрик Рантанен, взял на себя большую часть заботы о дочери, когда Лидия, спустя два месяца после смерти матери в начале 1945-го года, решила возобновить карьеру и выступления». Далее рассказывалось о том, что сначала они все вместе переехали в Хельсинки в 1946. Но уже год спустя Эйрик с Сильвией вернулись в Мёккилахти дожидаться Лидию дома. И о том, что, по воспоминаниям современников, Эйрик был достойным и заботливым отцом.

В следующей витрине со сколотым боковым стеклом лежала та самая безделушка. Подпись гласила: «Талисман Лидии. Сопровождал её на всех выступлениях. Ранее принадлежал её сестре Арии». Там же на тёмном бархате лежали сапфировые серьги. У одной не хватало камня. Подпись: «Любимые серьги Лидии. Один камень был утерян. Певица отказывалась вставлять новый».

Расмус вспомнил женщину на лестнице. Её серьги — он не успел как следует разглядеть вторую и не мог сказать, был ли в той камень.

Он отошёл от витрины, чувствуя, как холодок пробегает по спине. В конце зала висела большая чёрно-белая фотография — Лидия вместе со своей пожилой матерью и совсем маленькой дочерью гуляют по берегу озера. Светлое, почти счастливое лицо. Подпись: «1944 год. Хаутаярви. Последняя осень Хильды Аалто».

    Зябко засунув руки в карманы штанов, Расмус передёрнул плечами. Холодок ушёл, сохранилось только невнятно-тоскливое чувство. Эти бесконечные чёрно-белые фотографии, то зернистые, то пожелтевшие, то размытые, напоминали кладбищенскую аллею. Финляндию не назвать весёлой страной. Но трагический финал, заранее известный в этом музее, делал чёрный ещё более чёрным, а серый наполнял мглой. В пыльном воздухе звенело нечто. Вентиляция второго этажа то ли страдала сильнее первого, то ли сменщица на кассе забыла открыть окна, поэтому дышать как будто было сложнее. Особенно когда приходилось щуриться, вчитываясь в мелкий шрифт. Для Расмуса, который читал комиксы, большие объёмы текста давались с трудом. Чтобы не утонуть в последней осени Хильды Аалто, он сразу прошёл в конец зала.

Он остановился у последнего стенда. Здесь остались только чёрно-белые снимки, от которых ещё больше веяло холодом и невысказанной болью.

Первый — заснеженная дорога, изгиб реки, на заднем плане перечёркнутый знак «Кангаскоски». На переднем плане несколько зевак с детьми — в шубах и пальто, — двое людей на носилках тащат завёрнутое в брезент тело. Рядом в полоборота, скосившись на фотографа через плечо, стоит хмурый мужчина в гражданском — местный рыбак, обнаруживший останки под льдом. На нём старая рыбацкая куртка и резиновые сапоги, не по погоде лёгкие. И взгляд — одновременно и страшный, и пустой, рот слегка приоткрыт. Не слишком удачное фото. Руки странно опущены — ни варежек, ни перчаток, на одной пальцы скрючены, смутно угадываются следы обморожения. Невольно вспомнились улыбчивые люди — но этот явно не улыбался, скорее напротив. Кроме него, ещё две женщины в платках шепчутся поодаль, глядя не то на рыбака, не то на тело. Подпись: «10 марта 1970 года. Место обнаружения останков неизвестной: ниже по течению Мёккилахти, на изгибе реки близ дороги Кангаскоскен. Местные жители шокированы находкой».

Второй снимок — кладбище в Саарио, свежая насыпь и невысокий крест. Табличка гласила: Велья Саари, 17 января 1939 — декабрь 1968. Скромный венок и пара букетов. Несколько человек в тёмных пальто, опущенные головы. Подпись: «Обнаруженные останки приняты за тело 29-летней Вельи Саари, пропавшей в декабре 1968. Временное захоронение в Саарио. 1970 год».

Третий — уже другое кладбище, знакомые очертания церкви Мёккилахти. Свежая могила рядом с другой, венки с лентами. Надгробный камень лежит рядом — ещё не установлен. Подпись: «23 марта 1971 года. Спустя год по инициативе вернувшегося из Америки брата пропавшей девушки ошибка была устранена. Антеро Саари, служивший в полиции Бостона, не поверил, что найденное подо льдом тело — его сестры. Заключение местного врача однозначно не оставило у него никаких сомнений — отсутствие характерных следов переломов, полученных Вельей в детстве, говорило само за себя. Он добился эксгумации и вскрытия. Останки принадлежали неизвестной женщине, погибшей около двадцати лет назад. Тело Лидии Аалто было опознано по флакону-талисману, найденному при ней. Перезахоронение состоялось на старом кладбище Мёккилахти, рядом с могилой матери Хильды Аалто (1885—1945)».

Четвёртая фотография, последняя. Крупный план надгробья. На табличке разборчиво: «Liida Aalto, 9.2.1911 — 9.2.1948». И ниже, мельче: «Sisar, laulajatar, äiti, tytär» — «Сестра, певица, мать, дочь». И всё. Ни намёка на мужа. Только четыре роли, которые она прожила.

Расмус задержал взгляд на датах. Родилась и погибла в один день — 9 февраля. Совпадение вполне объяснимо датой её приезда и выступления. Тридцать семь лет. Похоронена рядом с матерью — с той, кто настоял на карьере, которую Лидия не выбирала.

Он перечитал подпись ещё раз. Ниже, мелким шрифтом, было дополнение: «Средства на захоронение и надгробье выделены из городского бюджета. Памятник находится на старом кладбище Мёккилахти, участок 7, ряд 12, место 9».

Расмус достал блокнот, записал. Потом подумал и дописал на всякий случай адрес кладбища: «Kirkkotie 15».


Материалы для стенда, посвящённого самой аварии, стояли в тени у стены, в стороне от основной экспозиции. На одной фотографии был заснят старый каменный мост через реку, ограждение выворочено, один пролёт разбит в щепки. Снегопад — плотный, почти непроглядный. На второй — искорежённый автомобиль, извлечённый из замёрзшей реки с помощью тягача, дверца открыта, внутри куски льда и комья мокрого снега. Тело шофёра покрыто брезентом на берегу, видны ботинки. Рядом, на отдельном снимке крупным планом — порванный женский платок и шуба, вся в бурых пятнах, с разорванным рукавом. Отдельно сфотографированы её сумка, кошелёк и замшевый мешочек с серьгами, найденные в деформировавшемся салоне. И маленький кулон с фото дочери. Он также присутствовал на стенде с серьгами.

В углу, на последней фотографии этой серии, старый полицейский в меховой шапке о чём-то говорит с мужчиной в тёмном пальто. Последний закрыл лицо рукой. Подпись к фото гласила: «9 февраля 1948 года, около 6 утра. Автомобиль вылетел с моста на выезде из Мёккилахти. Водитель погиб на месте. Тело Лидии Аалто не было обнаружено при первом осмотре — его унесло течением».

Расмус долго смотрел на снимок моста. Снег, ледяная вода, разбитое ограждение. И где-то там, в чёрной глубине, её тело уносило к изгибу близ Кангаскоскен, где она пролежала больше двадцати лет, прежде чем настойчивость и желание незнакомого человека разобраться вернули ей имя.

    — М… ну да, — вздохнул Расмус и почесал ногтем указательного пальца белую бровь.

    Ему на ум пришло странное сравнение. Как будто певица Аалто — он даже про себя называл Лидию именно так, «певица Аалто»; наполовину формально, наполовину деликатно, словно надевая на слова лайкровые белые перчатки, — итак, как будто певица Аалто была любимой игрушкой города Мёккилахти. Горожане, как дети, страшно обиделись и огорчились, когда игрушку отняли от них. Обиделись настолько, что сочинили капище для посвящённых. Скромный городской бюджет организовал могилу. Скорбящие учредили чрезмерно подробный двухэтажный музей. Расмус по себе считал, что большинству людей плевать на большинство других людей в той мере, в какой позволяют приличия или социальная система сдержек и противовесов. Певица Аалто не была знаменитостью финского масштаба, не говоря уже о скандинавском, западноевропейском или ещё каком-нибудь. Она не гастролировала в Детройт и Ковент-Гарден, не записывала хиты с Элвисом Пресли или хотя бы Алисой Бабс. Она не обещала заманить десять тысяч туристов в десять тысяч озёр в окрестностях Мёккилахти. И тем не менее, как исповедующие карго-культ дикари, помнившие Лидию люди по крупицам собрали из её жизни музей. Музей, полный едкой, вуайеристской, почти неприличной наблюдательности за мельчайшими подробностями этой жизни.

    Обернувшись на каблуках, Расмус прогулялся вдоль полуразобранной витрины. Вот доброхот сосчитал число камней в серьгах, а вот суевер сообщал о походе к лесной женщине. Расмус не знал, что в нём пересиливает: неприязнь к шарлатанству или знание, что колдунья из чащи действительно могла наградить судьбу певицы Аалто чем угодно. Он заглянул в блокнот и быстро сосчитал в уме: смерть приехала к этому таланту в тридцать семь лет. Да, прямо в день рождения. Странный возраст. Только сумасшедший станет зачаровывать сестру заболевшей девочки на смерть в тридцать семь. Почему не двадцать семь? Не пятьдесят? Даже в колдовстве должна быть какая-то логи… тут Расмус вспомнил цветастый венок Бармена и придержал коней. В колдовстве могло быть абсолютно что угодно.

    Он наклонился над стеклом совсем низко, силясь разглядеть, есть ли в бутылочке жидкость. Ему вспомнилось, что во сне певица брызнула водой в зеркало.

В тусклом свете витрины на наклонной подставке стояла та самая лазурно-голубая безделушка — точь-в-точь как из сна. В её бороздках виднелись тонкие зеленоватые солевые следы. Ни трещин, ни сколов. И ни единого намёка на то, что этот пузырёк кто-то открывал в последние лет двадцать. Не зная точно, как именно его открыть, вряд ли кто-либо вообще мог до этого догадаться. Даже немного жидкости внутри, судя по тёмной полоске внутри, всё же осталось. Совсем чуть-чуть.

Расмус выпрямился. Сон или не сон, но в том видении Лидия плескала водой в зеркало.

    Везло ему на ампулы. В этом плане Мёккилахти не уступал Христиании. Расмус давно подумывал, не уехать ли ему туда, и судьба подбрасывала насмешливые намёки по этому поводу. Только вместо дружелюбных хиппи его окружали хмурые лесорубы и призрак певицы. Туманный и грустный.

    — Ладно, — сказал Расмус мутному отражению в витрине. — Мне ведь тоже очень жаль, певица Аалто.

    Он рывком распрямился, как будто устыдившись своей чувствительности, и направился прочь. На потёртом вельвете витрины остались лежать две серьги. Табличка, рассказывавшая о талисмане Лидии, куда-то пропала вместе с самим талисманом.

* * *

«Вольво» завёлся с пол-оборота, и Расмус, не мешкая, вырулил на Кирккотие. Кладбище находилось на северной окраине города, за рядами старых деревянных домов, уже у самого леса. Дождь к этому времени почти перестал, только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лобовом стекле и задавая жару дворникам. Небо оставалось серым, тяжёлым, без единого просвета.

Он припарковался у кованых ворот. Кладбище было небольшим, ухоженным, с аккуратными могилами и узкими гравийными дорожками. Старые сосны росли прямо среди надгробий, будто охраняя покой усопших, их корни уходили глубоко под землю.

Расмус нашёл седьмой участок, двенадцатый ряд. И замер.

У маленького мемориала, у серого гранитного камня, стояла женщина. Её фигура показалась ему смутно знакомой — та же осанка, тот же силуэт, то же пальто, что и в музее. Только сейчас она была в шляпке и перчатках, а на шее что-то блестело — издалека не разглядеть.

Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Женщина подняла голову на звук шагов — он успел заметить бледное лицо, тёмные глаза, в которых не было ни страха, ни удивления. Только усталость. Ей было около тридцати, не больше.

А потом она отвернулась и зашагала прочь — к противоположным воротам, в сторону леса, быстрым шагом. Словно не хотела, чтобы её видели здесь, у этой могилы.

Перчатки, шляпка, хорошее пальто — одежда выше среднего класса, неброская, но далеко не ширпотреб. Женщина двигалась плавно, но при этом уверенно, не сбавляя шага, с явным намерением скрыться.

    — Эй. Эй! Стой! — крикнул Расмус. Дождь заставлял щуриться. Он поскользнулся на мокром поребрике, когда соскочил с дорожки. Ухватившись за оградку соседней могилы, Расмус восстановил равновесие и побежал следом.

Он бежал, скользя по мокрому гравию, между рядами надгробий. Изморось заставляла щуриться, волосы прилипли ко лбу, но он не сбавлял шага.

— Да стойте же!

И вот уже Расмус был в шаге, как дама в шляпке резко обернулась. Правая рука нырнула в сумочку, выхватив продолговатый красный баллончик, который тут же вскинула перед собой, целясь Расмусу в глаза.

Он остановился в шаге от неё. Баллончик завис в воздухе. Курьер невольно прочитал: «Lukko». Лак для волос. Профессиональный.

Дождь моросил, оседая на её шляпке, на ресницах, на вороте добротного пальто, пошитого скорее всего на заказ.

Она была красивой. Та редкая, неброская красота, которая не кричит. Тонкие черты лица, волевой подбородок, ореховые глаза, в которых сейчас застыло напряжение и готовность защищаться. И сходство с Лидией — поразительное, особенно когда она смотрит вот так, в упор, с вызовом.

На шее, поверх пальто, на тонкой цепочке висел кулон — маленькая зелёноватая ракушка с пробкой. Во многом похожая на тот пузырёк, что Расмус стащил из музея.

— Что вам от меня нужно? — спросила она. Голос был приятным, но не таким, как у матери. Вдобавок, усталым и гнусавым, как после недавно перенесённой простуды. И без капли дружелюбия.

Она смотрела на него — промокшего, запыхавшегося и совсем молодого, без всякой угрозы в облике, всё ещё сжимая баллончик, но не решаясь ни опустить его, ни нажать.

    — Ты похожа на певицу Аалто! — выпалил Расмус главное антибаллончиковое заклинание и отступил на пару шагов. — И стояла у её могилы. Выглядишь как её дочь. Если так, у меня есть вопросы.

    Он не сразу нашёлся со словами, потому что не был уверен, бежит за призраком из тумана или человеком.

В её ореховых глазах вспыхнуло что-то болезненное, давно заученное.

— Если бы вы знали, сколько раз я это слышала… — сказала она тихо, почти без интонации.

Капли дождя стекали по её шляпке.

— Каждый сумасшедший, каждый журналист, каждый любитель старых пластинок… — Она сделала паузу, сглотнула. — Все хотят что-то спросить. Или что-то донести. Все хотят себе частичку... не знаю, чего. А я… — её голос дрогнул. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Она опустила руку с баллончиком, но не убрала его в сумку — так и держала у бедра.

— Уходите, — добавила она уже тише. — Пожалуйста. Я не знаю, кто вы и чего хотите, но мне нечего вам сказать.

    Расмус вместо этого пошёл ва-банк:

    — Давай считать меня сумасшедшим. Мне важно знать, чей голос преследовал певицу Аалто. Вода под городом, мёртвое озеро, я знаю эту легенду. Певица Аалто боялась кого-то и верила, что вода из флакона на шее прогоняет чьё-то присутствие. Кто это был? Это более важно сейчас, чем ты думаешь.

От неожиданности Сильвия выпустила баллончик, тот брякнул и укатился в канаву, но женщина как будто не заметила, её пальцы сами собой коснулись ракушки на шее.

— Откуда… — начала она и замолкла. Взгляд её стал другим — не злым и усталым, а испуганным. Настоящий страх, который не спрячешь за маской безразличия.

— Ты говоришь о Нём, — произнесла она, глядя в пустоту, тихо, почти шёпотом. — О том, кто шепчет сквозь воду.

Она перевела дыхание.

— Мама никогда не называла его имени. Она говорила — «Он». «Тот, кто хочет мой голос». «Тот, кто уже забрал голос моей сестры». — Она горько усмехнулась. — В детстве я как-то подслушала, как они говорили об этом с папой. Папа думал, что у неё галлюцинации. Он хотел, чтобы она обратилась к врачам. Они сильно поссорились... и мы уехали домой. Сюда. Она потом долго не возвращалась. Боялась вернуться. Но всё-таки вернулась... из-за меня. И это... её убило. А теперь я понимаю...

Она посмотрела Расмусу прямо в глаза, и теперь в них читалась не только усталость, но что-то иное, то же, что было в глазах у той девочки из сна, которой так не хватало мамы.

— Ты знаешь о Хаутаярви? — спросила она. — О воде, которая помнит? Это единственное, что держит его вдали. И этот флакон… — она коснулась амулета, — мама сказала, что в нём вода из озера. И что я никогда не должна его снимать.

Она замолчала, и дождь сильнее застучал по шляпке, по плечам, по гравию между ними.

— Кто ты? — спросила она уже без прежней враждебности. — И зачем тебе это? Он тоже тебя преследует?

Только теперь Расмус заметил, что голос на фоне почти стих, а единственной музыкой стали шум дождя и карканье ворон, оккупировавших ветки кладбищенских сосен.

    Курьер моргнул, потёр уши. Это входило в привычку и грозило перерасти в нервный тик. После вчерашних катакомб Расмус уже ловил себя на том, что иррационально не хочет выключать прикроватную лампу. Теперь это. Он сделал вид, что смотрит на часы, но и этот жест не ушёл далеко от миокимии. Хотелось сгладить неловкость от спонтанного откровения на кладбище. Как большинство соотечественников, Расмус не понимал, как вести себя, если кто-то рядом проявляет эмоции:

    — Э… вообще… вообще, конечно, я искал медь, а нашёл золото. Понятия не имел, что ты в этом городе и что-то такое знаешь. Честно, позавчера я также понятия не имел, кто твоя мама. Я другую музыку люблю, — по его губам пробежала неловкая улыбка. — Меня зовут Расмус. Кто-то отравил воду в Мёккилахти. Или проклял. Да, я верю в проклятия. Но это неважно. Я хочу понять, кто и зачем. Певица Аалто как-то связана с этим. Вообще, я почтальон, а не сверхъестественный детектив, поэтому мне тут сложно. Давай попробуем по порядку, а? И, может, пойдём в машину?

Сильвия слушала его сбивчивый монолог, и напряжение в её плечах постепенно спадало. Она не улыбнулась — нет, но в уголках губ мелькнуло что-то вроде усталого понимания.

— Почтальон, который верит в проклятия и ищет медь... — повторила женщина. Потом наклонилась подобрать баллончик, подержала его под дождём, чтобы смыслась грязь, и убрала в сумочку.

— Ты... водишь машину? А сколько тебе лет?

Она продолжала вглядываться в его лицо — мокрое, молодое, со светлыми, прилипшими ко лбу, волосами — и, кажется, так и не нашла в нём ничего угрожающего. Волчонок, конечно, но совсем ещё мальчишка. И мысль о том, что этот парень собрался расследовать проклятие и разъезжает на своей машине, видимо, показалась ей почти абсурдной. Абсурдной не в плохом смысле. Скорее даже забавной.

    — Сто два, — отрезал Расмус. После вчерашнего разговора с Айно ему не хотелось аппелировать к возрасту. Он махнул рукой в сторону главных ворот: — Тачка там. Почему ты не уехала из этой дыры?

— Сто два, значит? Выглядишь чуть моложе. Северное солнце молодит, должно быть, — девушка сдержанно улыбнулась. И они двинулись к выходу.

По пути Расмус, ничего не сказав, подошёл к тому самому мраморному мемориалу с серой гранитной плитой. Сильвия осталась ждать у дороги.

Надгробие Лидии Аалто было простым, без излишеств. Даты и четыре слова: «Сестра, певица, мать, дочь». Свежие цветы — белые хризантемы, уже примятые дождём, лежали возле плиты. Рядом — ещё одна могила, поменьше, с такой же аккуратной плитой: «Хильда Аалто, 1885—1945. Покойся с миром, мама. Твой голос всегда будет звучать в моём сердце». И чуть поодаль, почти у самой ограды, — ещё одна, явно более поздняя: «Эйрик Рантанен, 1912—1964. Спи спокойно, папа». Тот самый лейтенант запаса, который ждал Лидию дома и растил дочь.

Расмус оглядел ряды надгробий, ища могилу Юхо Аалто, отца Лидии. Её не было. Ни среди этих камней, ни поблизости. Вероятнее всего, похоронен на старом кладбище.

Перед тем, как двинуться дальше, он задержал взгляд на свежих цветах.

— Я иногда приношу, — тихо сказала Сильвия, не подходя близко.

Потом она посмотрела на небо, придержав шляпку.

— Ты спрашивал, почему я не уехала. Я родилась здесь. Здесь всё, что у меня есть. Они. Дом. Работа. И этот дурацкий флакон, который я должна носить вечно, чтобы... — Она тронула пальцами кулон. — Я ведь так и делала. Никогда не снимала до похорон отца. Даже в ванной. А потом сняла. Здесь, на этом месте. Думала о маме, и решила, что с меня довольно, пора вернуться в реальность. Ну а потом...

Она немного помолчала, собирась с мыслями, и договорила:

— Вернулась домой. Напилась. Проспала до ночи. А ночью я наконец поняла, что мама не шутила и не была сумасшедшей. Всё это время. Той ночью Он впервые меня заметил. Тот, кого она боялась. Стал меня изводить. Я пыталась глушить его мерзкий голос. Радио, телевизор, пластинки — ничего не помогало. Но потом я включила мамину колыбельную. И только с ней смогла заснуть. На третий день... Но с тех пор, как нашли останки мамы, я стала слышать её голос... И стало ещё хуже...

Сильвия вздохнула и устремила взгляд в сторону основных ворот — её внимание привлёк звук мотора и шелест гравия.

— И это странно, но... я ношу цветы сюда, хотя не чувствую, что она здесь. Бабушка и папа — здесь, а она — как будто нет.

Со стороны ворот донеслись голоса — взрослые и детский.

— Пожалуйста, давай пойдём, — попросила она, натянув шляпку на глаза и чуть наклонив голову, чтобы не было видно её лица. — Твоя машина — она далеко?

    — Нет, — ответил Расмус и повёл её к автомобилю. Он пропустил вошедших и обменялся с ними вежливыми кивками: прохладный осенний день, наполненный дождём, как нельзя лучше подходил для визитов памяти. Кроме того, Расмусу было, о чём подумать.

    В его голове соединялись кусочки информации, почему-то все как один имевшие вид оборванных талонов, исписанных кривым почерком Марчина Берга. У поляка с немецкой фамилией была забавная манера иногда пропускать умлауты, отчего всё, написанное им, читалось с мультяшным акцентом. Только в самой истории мультяшного было немного.

    На металлической крыше «Вольво» серебрился дождь. Машина увяла возле обочины, вклинившись колёсами в грязь возле бордюра и размокшие листья. Расмус повернул ключи в скважине и открыл перед Сильвией пассажирскую дверцу.

    — Видимо, это ты, — заключил он, глядя поверх её края в хвойный горизонт. — Ты — та причина, почему город начал сходить с ума. Я всё не мог понять, почему это началось именно сейчас, а не, например, прошлым апрелем. Теперь понятно.

Сильвия помедлила у открытой дверцы, пытаясь переварить фразу о причине. С её лица исчезло всякое выражение. А потом она коротко переспросила:

— ... Что?

Она слышала каждое слово. И хотя их смысл от неё ускользал, кристально ясным для неё было то, что услышанное ей ни капельки не понравилось. Сильвия насторожилась, прикрыв дверцу, но пока не отпуская.

    — Ты ведь слышала байку о мёртвом озере. Вода в твоей штуке туда оттуда, — Расмус кивнул на её шею. — Кто-то сделал что-то, вот тут я пока не разобрался, чтобы добавить в городской водопровод воду из Хаутаярви. Очень прозаично, правда? Я стараюсь кипятить тут всё или пить из бутылок, но песня всё равно добралась до меня.

    Он похлопал себя по уху, метафорически изобразив раздосадованного купальщика.

    — Это действительно «Вечная улыбка печали», ваша колыбельная. Если слушать очень долго, есть шансы съехать с катушек. Пока ты не рассказала, что рассказала, я не понимал, почему выбрана эта песня. Она очень редкая. Малый тираж, нет скрытых смыслов. Это явно было личным, просто под удар попал кто ни попадя. До этого я подозревал отвергнутого любовника или брошенного отца, а теперь понятно. Ты не одна такая, кто её слышит. К этому привели, э-э, манипуляции с водопроводом. У твоего врага есть физическое проявление. Значит, его можно найти и убить. По крайней мере, это рабочая гипотеза.

Сильвия замерла, и в её пальцах, державшихся за край пассажирской дверцы, мелькнула едва заметная дрожь.

— Убить? — переспросила девушка, и голос её стал тише. — Ты же не... Пожалуйста, не надо никого убивать. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Я просто хочу, чтобы оно ушло. Чтобы оставило меня в покое. И других тоже. — Она сделала паузу, глядя куда-то в сторону мокрых деревьев. — Не знаю, возможно ли это вообще...

Сильвия настороженно сделала шаг назад, прикрывая дверцу машины, и коротко оглянулась на пустую дорогу, будто проверяя, не идёт ли кто.

— Я всё ещё не понимаю, кто ты и зачем тебе всё это... — Она перевела взгляд на него, и в нём мелькнуло что-то уязвимое. — Но это пугает.

Она вздохнула и провела пальцами по влажному воротнику пальто, задержавшись на тонкой цепочке кулона — привычный, почти бессознательный жест, словно она проверяла, на месте ли он.

— Вода из озера... — начала она медленно. — Её не может быть в водопроводе. Единственная насосная станция у нас тут недалеко, чуть выше по реке. — Девушка махнула рукой куда-то за спину. — До озера от неё километров двадцать или тридцать на восток. И если в трубах та же вода, что в ракушке, как она может защищать и в то же время сводить с ума?

Дочь Лидии опустила глаза и замолчала. Дождь тихо барабанил по капоту, по её шляпке, по листьям мокрых клёнов за спиной.

— Что-то происходит. Я понимаю это. Вижу, не дура. — Она подняла голову, и в её взгляде вновь мелькнула усталость. — Я пробовала разобраться. Ездила к гадалке. Говорила со всеми, кто мог хоть что-то знать или сделать. Ездила на озеро. Возила воду на экспертизу. И ту, и другую. — Она развела руками. — Ничего общего. Но чёрт возьми, я же слышу это своими ушами!

Сильвия провела ладонью по лицу, стирая капли дождя, затем достала из кармана пальто пачку сигарет и спички. Умело прикурила, чего не всякий бы сумел сделать под дождём, и затушила спичку, воткнув её в землю и втоптав каблуком. С сигаретой в пальцах её растерянность немного отступила, и она продолжила чуть спокойнее.

— Я даже в полицию обращалась, понимаешь? Ещё тогда. У меня в доме полицейский ночевал! И ничего не слышал. Мне пришлось делать вид, что я тоже, иначе представляю заголовки местных газет. Дочь известной певицы сошла с ума... Без этого проблем хватало. — Она горько усмехнулась и затянулась. — Я и сама раз за разом возвращалась к сомнениям. До сих пор продолжаю.

Стряхнув пепел в сторону, она посмотрела на Расмуса сквозь дым.

— Поэтому я уверена, что дело в голосе, а не в воде. В её голосе. Может, раньше это и касалось только меня. Но с тех пор, как нашли... маму... — она запнулась, прикусив губу, и предпочла не договаривать. — Вода в трубах — просто проводник. Может, даже не вода, а трубы, металл. Не знаю.

Сильвия не смогла докурить — ветер с дождём затушили её сигарету.

— Но знаю, что гадалка сказала ту же фразу, что и мама тогда... Он пришёл сюда до нас.

Она стряхнула мокрый пепел, снова достала пачку и сунула окурок под фольгу, чтобы не мусорить. А потом снова подняла на него глаза, и в них уже не было прежней настороженности — только усталость и давно притупившаяся боль.

— Ты правда думаешь, что это может быть человек?

    Расмус пожал плечами. Он не стал уточнять, кто он, или рассказывать об идее Смотрителя насчёт старой насосной станции. Было легко представить, как некая местная старуха или рома вешает лапшу на уши Сильвии, которая сидит перед ней, стиснув руки на коленях, и сгорает от смеси стыда за то, что находится в таком месте, и страха от понимания, в какой реальности оказалась. Мир Тьмы дался Расмусу намного легче, потому что он привык не задаваться большими вопросами. Разве что… что, если характеристика, которую давали Смотрителю, могла быть применима ещё к какому-нибудь драугру? Что, если Смотритель всё-таки обманул его?

    — Это может быть что угодно, — ответил Расмус одновременно своим мыслям и Сильвии. — Не найдёшь — не узнаешь. Садись уже, домой завезу.

Сильвия задержала на нём взгляд — долгий, изучающий, будто взвешивала что-то в мыслях. Потом, должно быть, приняла решение.

— Ладно, — сказала она и, подобрав полы пальто, села в машину. Плотно закрыла дверцу, пристегнулась — не потому, что боялась, скорее по привычке.

Она смотрела в лобовое стекло, на мокрые деревья за воротами кладбища, и молчала. Расмус завёл двигатель, и «Вольво» мягко тронулась с места.

— Я живу на улице Вяякюля, — сказала она, не поворачивая головы. — Недалеко от старой ткацкой. Я покажу, куда ехать.

    С ней сели запахи табачного дыхания и мокрого шерстяного пальто. Когда двигатель прогрелся, Расмус закрыл карбюраторную заслонку под рулём и устроил обе руки на его ребристом обруче. Нервные, тонкие, белые пальцы контрастировали с содранными после вчерашнего костяшками. Он сморгнул, когда в скрипе дворников опять прозвучал вездесущий припев. Слушать любимую с детства колыбельную, превращённую в монструозный инструмент пытки… для Сильвии, должно быть, это было сравнимо с чем-то вроде изнасилования.

    — Не знаю, что ты чувствуешь, слушая эту песню на повторе. Вряд ли что-то хорошее, — признался Элоранта. — Даже старое колдовство нуждается в носителях. Раньше подсыпали перья в чай или рисовали кресты на дверях, теперь можно использовать радио или централизованное водоснабжение. Если думать об этом так, будет чуть-чуть не так страшно. Логика всё ещё работает.

    Дворники качались за стеклом. Туда-сюда. Скрип-скрап. Сильвия молчала. Наверное, приходила в себя после рассказа на кладбище.

    — Я был в музее, — сменил мысль Расмус. — Видел фотки. Извини, что спрашиваю, но что случилось девятого февраля? Твоя мама садилась в тачку, на ней лица не было, ну а потом… ну да.

    Он с извиняющимся лицом взмахнул пальцами на руле.