The Hunting Grounds | ходы игроков | 1. Strictly Business

Готтлиб слушал торговца, цокая языком. Ситуация, походу, реально сложилась не очень хорошая, раз уж мэрскую дочь потеряли. Можно сказать, хорошо, что вышел из дела, а то один или вдвоем он тут мог крупно нарваться. Он вдруг вспомнил свой последний груз и поморщился, хлебнув пива. А ведь пока вез гроб, все было тихо и спокойно, ни волчьего воя, ничего, пока не нарвался на солдат. Как заговоренный. Если "как", конечно. Эх.

Мысли эти прервал какой-то кипеш на улице. Судя по всему, товарищи его решили заняться какой-то ерундой типа ограбления местного населения. Сам он подобным не грешил, поэтому остался на месте, пусть "Хлопок" разбирается, что с ними за это будет. Дураки, один раз уже счастливый билет вытянули, нет, мало, надо еще приключений.

Намотав изрядное число кругов вокруг телеги, Нойманн наконец забрался на место возницы. Охрана добра ему уже осточертела. Душа просила хоть какого-нибудь развлечения. Мысль вырезать на борту телеги что-нибудь срамное мелькнула — и так же быстро ушла. Кто его знает, как «старшие товарищи» на такое посмотрят.
Пришлось довольствоваться малым. Конрад вытащил нож и принялся счищать засохшую грязь с башмаков. Делал это обстоятельно, с тем вниманием, какое обычно берегут для вещей поважнее.

Занятие прервал шум. Резкий. Громкий.
Конрад поднял голову. И замер, не веря своим глазам. На его памяти это была самая бессмысленная драка из всех, что ему доводилось видеть.
Двое взрослых мужиков — коллеги, между прочим, по небезопасному ремеслу — сражались с гусем. С гусем.
Птица шипела, била крыльями и шла в атаку так, будто имела личные счёты. Мужики размахивали руками, верещали и щедро поливали улицу кровью — своей же.

Конрад медленно покачал головой.
— Сказочные долбоёбы…
Помолчал, прикидывая, не стоит ли вмешаться.

И, всё так же лениво наблюдая за побоищем, добавил:
— Бейлифа, что ли, кликнуть…

Эрвину и остальным.

Дед, однако, не услышал Эрвина. Или не хотел слышать — и ошпарил палкой руку обидчика. Вильгельм далеко не робкого десятка, но удар получился крепким, так что бывший наемник его прочувствовал.

— Твою мать, блядь! Чё у вас здесь происходит?!.. — к месту сражения подоспел Хлопок, а вместе с ним и некоторые другие аколиты*. Подтянулись и местные, некоторые — с импровизированным оружием. Оттащили деда кое-как, чуть в сторону отвели Эрвина и Вильгельма. Гусь остался лежать в центре: действительно, бестия чуть подавала признаки жизни. Естественно вздохи, причитания, вопросы. Кто-то обрадовался тому, что гуся угостили парой крепких, кто-то припомнил аколитскую репутацию. Ну, точнее, её отсутствие.

— Чё вы тут устроили?.. Вам чё, придуркам, неймётся?... — допытывал затеявших потасовку с гусем Хлопок. С сомнением осмотрел покусанного (или, скорее, пощипанного) Эрвина.

Тем временем, сквозь толпу до места стычки добрался монсеньор. Вместе с ним подоспели и его собеседники — староста и поселковый викарий. Ну и самая ближайшая свита. Среди них особо выделялись Висельник и Харон. Вальк мало что о них рассказывал, только лишь упомянув, что они являются «тузами в рукаве монсеньора». Вид обоих вызывал мурашки на жопе и не только. Первый — с мешком на голове, завязанным у горла, без видимых прорезей. Второй — в чём-то вроде многослойной чёрной хламиды. Лица толком и не видно; лишь бледный подбородок и бесцветные ниточки губ.

Монсеньор лишь хмыкнул с кислым видом, осмотрев участников, и велел Вальку построить отряд у телеги, пока он уладит дела здесь.

— А н-ну пошли! — Хлопок погнал укротителей гусей к телеге, а Альбрехта отправил бегом в трактир за остальными.

***

Спустя какое-то время.

Хлопок построил вас в шеренгу у телеги. Всем было понятно, что сейчас будет.
— Дебилы... — зло шипел Хлопок, поглядывая то на Эрвина, то на Вильгельма.

— Мастер Видеман, мастер Шварцблик — шаг вперёд, — доброжелательно приказал монсеньор Дауд, используя архаичную форму обращения.
— Итак, произошедшее выглядит следующим образом: два аколита, без явной на первый взгляд причины, напали на гуся, что принадлежит местному жителю, а именно — мастеру Лютеру, ныне инвалиду, а ранее солдату императора, успевшего послужить ещё в войске Франца. По показаниям госпожи Герти, мастер Эрвин интересовался гусиным пухом «для одного дела». Таким образом, можно сделать вывод, что вместо попытки приобретения означенного пуха, мастер Эрвин, сговорившись с мастером Шварцбликом, решил незаконно получить его путем насилия. Что, в свою очередь, можно трактовать как разбой, совершенный группой лиц по сговору. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Перед тем, как отступить с поля сражения против гуся, Эрвин непременно захватил столько кусочков пуха, сколько сумел подобрать. По крайней мере, вся эта затея была устроена не зря. Может быть, когда-нибудь этот пух спасет Эрвину жизнь, и тогда станет понятно, что ошибкой вся эта драка с гусем вовсе не была?

Когда Эрвин услышал от монсеньора про групповой разбой, его желудок сжался, а сердце заколотилось чаще. Канцеляритский язык напомнил сразу о суде и тюремщиках, а так же о том, что Дауд держал жизнь Эрвина в своих руках.

— Монсеньор, какой же разбой, если ограбили мы только гуся? — попытался срочно опровергнуть обвинение Эрвин.

Осознав, насколько глупо это звучит, он остановился, опустил взгляд и попытался объяснить все с начала.

— Мне ведь нужен гусиный пух для сонного заклятья. Я немногое могу, слишком рано меня из университета вышвырнули, а без ингредиентов - и того меньше. Я хотел купить у госпожи Герти пуха, когда увидел, что у нее гусь есть, но она ответила, что гусь единственный, и никто с него пух не дергает, потому что нрав у него очень злобный. Я понимаю, что пуха можно было в Остенде купить, там наверняка продается, но кто знает, когда он понадобится. Поэтому мы с Вильгельмом и решили схватить гуся и выдрать немного пуха. Это ведь на церковные нужды, а никому, кроме нас, пух не нужен.

Под конец своей речи Эрвин нащупал линию защиты, которая, как ему казалось, могла сработать - грабеж был совершен ради священного дела борьбы с нечистью, для помощи в его, Монсеньора, работе. Закончив говорить, Эрвин с надеждой поднял взгляд на лицо Дауда, пытаясь понять, как тот воспринимает его оправдания.

Эрвину и остальным.

Лицо монсеньора оставалось всё таким же доброжелательно-внимательным. Выслушав Эрвина, он перевёл взгляд на Вильгельма.

Альбрехт стоял молча и старался даже дышать через раз. Чертова татуировка буквально зудела, сводя с ума и напоминая — "чуть что, голову с плеч!". Да, разумеется проступок ничтожный по своей сути, но он может стать страшным уроком для остальных.

Вилли взлохматил волосы пятернёй
—Так это, ваше преосвященство, как парнишка и сказал, решили добыть мелочь сущую, пуху горстиночку, ну надо ему, я-то думаю, за общее дело попечься пора! Мы ж шо подумали, пожрать ей дать, а пока занята, и с гузна чуток дёрну, так эта ж скотина, ей богу, демон в ней живет, и давай бедолагу-студента рвать. Эвон птица какая злодейская попалась. Уж не знаю, чем её откармливали, да только такого гуся я впервые вижу, да чтоб ещё живым человеком питался!
Ну а дальше что, товарища выручать нужно было, как пить дать, порвал бы демон пернатый парня. И я ж знаю, как птицу бить, чтобы она только зенки на минуточку прикрыла, чтоб не до смерти! Вон, глядите, очухался уже. А что не рассчитал всего - виноват, да. Но не со зла же, а только ради общего блага радеем! Дед-то тоже мне клюкой поперек спины прихватил, хрыч старый. Пострадал я!

Слова были сказаны, и, кажется, монсеньор обдумывал свой вердикт. К его уху прильнул эпиквестор Нагель, что-то беззвучно прошептав. Эпиквестор мало у кого вызывал симпатий, хотя бы из-за внешнего вида: бледный, с лоснящейся кожей, что у гадюки, даром что не чешуйчатой. Неприятный образ дополняли холодные, водянистые и безразличные глаза, и волосы, не столько белые, сколько не имеющие цвета вовсе. Вальк упомянул, что эпиквестор всегда вступает в дело, если нужно кого-то допросить с пристрастием, и делал это весьма умело. Имелись у него и помощники — квестор Хальдред Фухс и квестор Анна де Линвар. Решение о приёме аколита на службу монсеньор принимал лично, но зёрна от плевел сначала отделяли квесторы: совсем уж бесполезных брать на службу просто не имело смысла.

Кем сейчас выступил Нагель— защитником или обвинителем — неизвестно. Но, что бы он там не сказал, прокуратор принял это во внимание, сухо кивнув.

— Полагаю, Церкви виднее, каковы её нужды, — промолвил Дауд. — Своим поступком вы опозорили Церковь: люди встретили вас хлебом и надеждой. Вы же отплатили им бедой, — помолчал немного.
— Опозорили ту, что дала вам второй шанс, оберегла от позорной смерти на верёвке. Если это простое обстоятельство плохо понимают ваши головы, то, возможно, лучше поймут спины. Пять публичных кнутов каждому, квесторы — вам во исполнение после квартирования в Остенде, — прокуратор с разочарованием покачал головой, и был таков.

С соседних телег гиенами залились Герцог и Тесак*, когда до них дошли вести о предстоящем шоу.
— Ну что, намыливайте спины, господа, — заключил Хлопок, развалившись на мешках в голове считающей ухабы и ямки телеги.
— Вот не завидую тому, кто на Аннушку нарвётся. Мамзель терпеть не может мужиков, хотя, по слухам, её трахает Нагель. Видать плохо старается! — Вальк задрал рубаху и продемонстрировал несколько характерных шрамов.
— Ладно, не ссыте, насмерть пороть не будут. В случае крайнего залёта у вас просто голова отвалиться, даже и понять не успеете, что померли. Дядя Гикст** вам спинки помажет, быстро очухаетесь, — пообещал он.

***

Примерно часов через пять, затемно, добрались до Остенде. Город основательный, с мощными крепостными стенами. Именно здесь когда-то разгорелось одно из сильнейших восстаний в Империи, покоренное с большим трудом. Помня о тех событиях, на территории Остмонта отменили пост гауграфа — губернатора земли в терминах рейхсмахта — взамен присвоив Остенде статус вольного города. Окрестные же земли (за исключением тех, что ранее и так принадлежали дворянским родам) бывшего гауграфства по большей части раздали имперским рыцарям, как бы естественным образом ставших баронами и маркграфами, что подчинялись императору лично.

Штаб-квартирой монсеньора Дауда, и местом квартирования его отряда, стало церковное подворье. Отстроено с размахом — всё-таки главная церковь епархии — так что под нужды гостей места нашлись, хоть и для этого пришлось сначала расхламить некоторые помещения. Натащили тюки с сеном — вот и кровати, а кое-чем из белья вас обеспечил викарий. Суть да дело, легли уже хорошо за полночь. «Казнь» проштрафившихся отложили на утро.

Распорядок дня у вас церковный, почти военный. Встали, и для «бодрствования духа» отправились нарезать круги вокруг подворья.

Вернулись, умылись.

Тут и утренняя, с органной музыкой и курениями, вводящими в медитативное состояние. После наступления «Новых Лет Господних» в молитвах появился и практический смысл. Нюанс заключался в том, что молиться нужно искренне, иначе это просто не работает. Чем более истов и искренен верующий, тем больше он отдает, но и больше получает взамен. Помимо иерархов, в полной мере происходящее понимал разве что Видеман: в Талонском Университете Магии закладывали мощную теоретическую базу в самом начале обучения. По сути, посредством церковного догмата и канона осуществлялась «тональная настройка». Не столько человека, сколько исходящей от него Энергии, ведь всё живое (в том числе и некоторые объекты неживой природы), в той или иной степени, генерировало Энергию. Благодаря тональной настройке, обряд передавал Энергию не просто вовне, а конкретному адресату — то есть, божеству. Экстатические состояния позволяли человеку сфокусироваться и в моменте вырабатывать довольно существенное количество Энергии. Чем больше верующих, тем выше энергетический потенциал божества. Не всегда, но часто срабатывал принцип, что чем больше отдал, то тем и больше получил. В культе Отца-Предтечи паства не получала ничего, а получали лишь священнослужители. Это, в теории, служило принципу прицельной поддержки — тому, кто действительно нуждался, а не каждому, но лишь по крупице. Кто же поддерживал служителей Церкви? Сам Отец-Предтеча. И выходило так, что к таковым относились и аколиты тоже. Так что, если аколит действительно верил, то он мог надеяться на прямую поддержку своего покровителя.

Потом и завтрак с общего котла. Правда, расход на гостей не был учтён, так что кормежка вышла весьма скромной.

Далее начинались работы, в вашем случае — помощь викарию и более младшим служкам. Работа найдется всегда: уборка территории, мелкий ремонт, вон те чурки на дрова порубить, здесь помочь на раздаче бесплатной еды нищим и убогим, привести погост в порядок, в конце-концов. Любой, кто родился и рос в деревне или успел пожить на селе — а таковых абсолютное большинство — прекрасно понимал спектр работ.

Потом обед, а после — опять работы, вплоть до раннего ужина.

Далее начиналось свободное время, вплоть до вечерней и отбоя. И так по кругу.

Первый день, конечно, немного отличался: утренние работы начались с бичеваний. Вильгельма и Эрвина вывели из общего строя, раздели по пояс и привязали к столярным козлам. Опытные старшие товарищи предоставили полоски из толстой кожи — зажать в зубах.
Эрвину досталась рука Фухса, а вот Вильгельму не повезло — его порола Анна.
Завыли кнуты под монотонный отсчёт ударов эпиквестором. И раз, и два, и три, и четыре. Пять, наконец.
От спин, конечно, мало что осталось: следы от кнута останутся навсегда. Поротых вынесли, и день побежал своим чередом раньше.

Магнус за гусями не бегал и кнутования благополучно избежал. Наблюдая за тем, как бедолаг охаживают по спинам, он благодарил Отца-Предтечу, что уровень спирта в организме, который требовался для приключений с пернатыми, у него был несколько выше, чем у соратников. Одновременно он думал о том, с какой точностью и ученостью монсеньор сформулировал произошедшее в Черном Холме. А также о том, что лупцевать тех, кто просто непричастен оказался, за компанию не стали. А ведь за то, что не попытались остановить, могли.

Зрелище было неприятным.

Кур не хватать…

Хлопок же прямо предупреждал. Не про гусей, но, видать, ему в голову не пришло, что нужно быть настолько конкретным.

Хлыст пропарывал кожу, и несложно было заметить, что Аннушка бьет не только от души, но и с оттяжечкой. Работы Дяде Гиксту предстояло немало – Магнус по вершкам нахватался всякого о целительстве, и если такую рану не обработать, то вся спина к херам сгниет.

Жалко было идиотов. Казалось бы, их и так с плахи сняли, а голову ценить так и не научились. Или, хотя бы, относительную свободу – прокуратор мог и в кандалы заковать. Но остальным неповадно будет. Хотя кто знает. В общем, морально несколько притух Магнус после наказания, пусть и не своего.

Но ненадолго. После того как он помог оттащить поротых к Гиксту, к оному же он напросился в помощники. Позырить, чем да как мажут спины при таких ранах, может даже состав спросить зелья. Однажды может пригодиться. А потом пошла рутина, привычная что по лагерной, что по городской жизни. Молитва разве что тут была чем-то особым, в тех местах, откуда Магнус был родом, большинство людей не могло позволить себе целыми днями лбом об пол дубасить.

Пробовать, впрочем, он не собирался. Это было скучно. И в первый же день по девкам тоже ходить было себе дороже. В таком мероприятии в незнакомых местах присмотреться надо. Воображение у Магнуса было здоровым, и сцену объяснения срамной болезни прокуратору он представил себе вполне живо. Поэтому, покрутившись еще у Гикста, он отправился на поле, до посинения отрабатывать удары алебардой. Потом перерыв на обед. Пока в животе все укладывалось, повыспрашивал про то, чем тут гарный сильный хлопец заработать может. И вообще, какие дела-слухи творятся. Потом опять танцы с Лизхен в поле.

Второй день так же прошел. И третий. А вот на четвертый, чтобы не совсем отупеть, занялся подработкой, чтобы на шестой или седьмой день было на что поразвлечься.