[Kr] Мёртвые в клетках | ходы игроков |

Пламя пляшет на сырых стенах, отбрасывая длинные, искаженные тени. Ты приходишь в себя рывком, будто выныривая из ледяной воды. Первое, что ты чувствуешь - это холод. Каменный пол под тобой отдает могильным холодом, который уже пробрался под кожу и добрался до костей.

Ты лежишь, прижимаясь щекой к шершавому булыжнику. Попытка вздохнуть отдается болью в груди, а воздух здесь спертый, горький, с привкусом старой плесени и ржавчины. Где-то вдалеке мерно капает вода, и каждый удар капли отзывается глухим эхом.

В глазах темнота, но не та, что бывает от отсутствия света. Перед внутренним взором плывут обрывки видений: сполохи фиолетового пламени, искаженное лицо, отражающееся в зеркальной глади кипящей ртути, чей-то крик... Но стоит тебе попытаться ухватиться за них, как они рассыпаются в пыль, оставляя после себя лишь жгучую боль где-то в глубине черепа.

Твое имя?
Прошлое?
Почему ты здесь?
Ничего. Пустота. Белый шум.

Собрав остатки сил, ты переворачиваешься на спину и видишь над собой тяжелый, бурый от ржавчины каменный свод. Ты в камере. Маленькой, тесной, воняющей страхом и отчаянием многих, кто был здесь до тебя.

Пальцы сами тянутся к горлу. Кожа горячая и сухая, хотя сам ты дрожишь от холода. А под пальцами... что-то не так. Вены вздулись и пульсируют неровным, лихорадочным ритмом. От них по телу расходится странное тепло, которое сменяется ледяными иглами в кончиках пальцев.

Рука безвольно падает вниз, и тут ты замечаешь их. Твои ладони. В тусклом свете факела, что горит за решеткой, ты видишь, как по коже, прямо под ней, словно змеи, проползают тонкие, светящиеся бледно-лиловым узоры. Они пульсируют, ветвятся и исчезают, оставляя после себя чувство щекотки и слабости.

Что это? Проклятие? Болезнь? Клеймо?

Голова раскалывается. Перед глазами на мгновение вспыхивает белым. В ушах раздается тихий, едва уловимый шепот на незнакомом языке, который, как ни странно, звучит почти... родным.

Ты здесь один. Беспомощный. Пустой, как высохший колодец.

Но внутри, в самой глубине этого колодца, начинает зарождаться едва уловимая пульсация. Сначала слабая, она становится все отчетливее, вторя бегущему по твоим венам огню. Это не просто страх. Это что-то иное. Словно внутри тебя бьется второе сердце.

Ты делаешь судорожный вдох. Руки дрожат. Но в этом ужасе, в этой полной темноте и пустоте есть только одно, за что можно зацепиться - странное, пугающее чувство, что эта боль, эти узоры и этот шепот... они не случайны. Они - часть тебя.

И где-то там, за гранью провалов памяти, брезжит ужасающая догадка: возможно, ключ к твоему освобождению заперт не в двери камеры, а глубоко внутри твоей собственной, предавшей тебя плоти.

Скрип несмазанных петель заставляет тебя вздрогнуть. Тяжелые шаги приближаются к решетке. Ты всё же не один.

Холод, боль и темнота.
Все это случилось слишком быстро и слишком одновременно, чтобы успеть хотя бы попытаться что-то понять, словно ночной кошмар наоборот.
Перепуганные хаотично мечущиеся стайки мыслей в голове очень быстро ушли от "где я?" к куда более важному "а кто, собственно, я?" Но попытки вспомнить вызывали только новые вспышки боли - урок, который быстро выучит даже крыса, не то что человек.

А я вообще - человек?
Поднимаю дрожащие руки к лицу, чтобы ощупать его, получить хоть какую-то информацию, но вместо этого завороженно гляжу на переплетение пульсирующих узоров, пробегающих под кожей. Что за дьявольщина?

Попытки собраться с мыслями, привыкнуть к обстановке не увенчиваются успехом, прерываемые видениями, призрачными голосами, вспышками света.
Я открываю рот, чтобы закричать, вложив все свое смятение и страх в яростный вопль, но меня прерывают шаги. Шаги, здесь, в ожившем кошмаре, где иллюзии воспаленного разума сплелись в плотный комок с до отвращения осязаемой реальностью. Я ни на миг не засомневался, что от шагавшего не стоит ждать ничего хорошего.

Я попятился к стене, ища самый темный угол. Откуда здесь падает свет? Мне в другую сторону.

Свет пробивается сквозь зарешеченное оконце в двери - тусклый, больной, каких-то два источника по обе стороны коридора. Они не бьют, не рассекают - они, скорее, нащупывают пространство робкими пальцами, не в силах охватить целиком. Левая половина камеры тонет в грязно-оранжевом полумраке, правая и вовсе уходит в черноту, лишь у самой двери пол становится чуть светлее, будто присыпанный пеплом.

Два факела, думаешь ты отстраненно. Слишком далеко, чтобы дать настоящий свет. Слишком близко, чтобы оставить в покое.

Впрочем, какая разница.


Важно другое: углы, ближайшие к двери, тонут в полном мраке. Слепая зона. Здесь не спрятаться - камера слишком мала для игр в прятки, - но можно стать тенью среди теней. Стать чуть менее заметным. Чуть более неуловимым. Вдруг пригодится.

А потом боль уходит.

Она не стихает постепенно, не отступает с боями, оставляя ноющие форпосты под черепом. Нет - просто обрывается. Словно кузнец, молотивший по наковальне твоего затылка бесконечность, вдруг опустил молот и устало выдохнул: «будет».

Тишина звенит в ушах.

И в этой звенящей пустоте рождается странное ощущение. Не боль. Даже не облегчение. Зуд. Тонкий, навязчивый, будто внутри черепной коробки кто-то разворошил муравейник. Ты ловишь себя на дурацкой, неуместной аналогии: так мальки обкусывают омертвевшую кожу с ног, когда опускаешь их в мутную речную воду после долгого дня. Щекотно. Почти приятно. Что-то там, внутри, чинится. Срастается. Встает на место.

Время течет сквозь пальцы - секунда, минута, вечность? - и вдруг мир дергается, становясь резким, почти болезненно четким.


Ты помнишь.

Всё.

Или почти всё. Во всяком случае, то, что было «до».

Это знание приходит не как вспышка, не как озарение - оно просто уже здесь, будто и не исчезало. Будто амнезия была дурным сном, а теперь веки распахнулись, и реальность врезается в сознание ледяным душем.

И первое, что ты чувствуешь после возвращения памяти - не радость. Не облегчение.


Шаги. Сначала далекие, едва различимые - просто ритмичный шорох где-то в гулкой утробе коридора. Но с каждым ударом твоего сердца они становятся ближе, тяжелее, отчетливей. Мокрый камень чавкает под подошвами. Раз. Другой. Третий. Кто-то идет не спеша, с той страшной неторопливостью, за которой может стоять все что угодно - от обыденной скуки до предвкушения.

Шаги затихают.

Прямо напротив твоей двери.

Ты еще не видишь лица, не слышишь дыхания - но воздух в камере вдруг становится плотнее, тяжелее, будто сама тьма сгустилась у порога. А потом оконце в двери, это жалкое отверстие, через которое сочился тусклый свет, начинает темнеть.

Медленно. Неумолимо.

Силуэт закрывает обзор - сначала краем плаща, потом плечом, потом всей своей массой. Свет факелов гаснет, перекрытый чьим-то телом. Камера погружается в непроглядный мрак, и в этой внезапной черноте единственное, что остается реальным - тяжелое, глухое дыхание по ту сторону двери.

Кто-то стоит там. Смотрит сюда. Не двигается.

Ждет.