[Kr] Мёртвые в клетках | ходы игроков |

Пламя пляшет на сырых стенах, отбрасывая длинные, искаженные тени. Ты приходишь в себя рывком, будто выныривая из ледяной воды. Первое, что ты чувствуешь - это холод. Каменный пол под тобой отдает могильным холодом, который уже пробрался под кожу и добрался до костей.

Ты лежишь, прижимаясь щекой к шершавому булыжнику. Попытка вздохнуть отдается болью в груди, а воздух здесь спертый, горький, с привкусом старой плесени и ржавчины. Где-то вдалеке мерно капает вода, и каждый удар капли отзывается глухим эхом.

В глазах темнота, но не та, что бывает от отсутствия света. Перед внутренним взором плывут обрывки видений: сполохи фиолетового пламени, искаженное лицо, отражающееся в зеркальной глади кипящей ртути, чей-то крик... Но стоит тебе попытаться ухватиться за них, как они рассыпаются в пыль, оставляя после себя лишь жгучую боль где-то в глубине черепа.

Твое имя?
Прошлое?
Почему ты здесь?
Ничего. Пустота. Белый шум.

Собрав остатки сил, ты переворачиваешься на спину и видишь над собой тяжелый, бурый от ржавчины каменный свод. Ты в камере. Маленькой, тесной, воняющей страхом и отчаянием многих, кто был здесь до тебя.

Пальцы сами тянутся к горлу. Кожа горячая и сухая, хотя сам ты дрожишь от холода. А под пальцами... что-то не так. Вены вздулись и пульсируют неровным, лихорадочным ритмом. От них по телу расходится странное тепло, которое сменяется ледяными иглами в кончиках пальцев.

Рука безвольно падает вниз, и тут ты замечаешь их. Твои ладони. В тусклом свете факела, что горит за решеткой, ты видишь, как по коже, прямо под ней, словно змеи, проползают тонкие, светящиеся бледно-лиловым узоры. Они пульсируют, ветвятся и исчезают, оставляя после себя чувство щекотки и слабости.

Что это? Проклятие? Болезнь? Клеймо?

Голова раскалывается. Перед глазами на мгновение вспыхивает белым. В ушах раздается тихий, едва уловимый шепот на незнакомом языке, который, как ни странно, звучит почти... родным.

Ты здесь один. Беспомощный. Пустой, как высохший колодец.

Но внутри, в самой глубине этого колодца, начинает зарождаться едва уловимая пульсация. Сначала слабая, она становится все отчетливее, вторя бегущему по твоим венам огню. Это не просто страх. Это что-то иное. Словно внутри тебя бьется второе сердце.

Ты делаешь судорожный вдох. Руки дрожат. Но в этом ужасе, в этой полной темноте и пустоте есть только одно, за что можно зацепиться - странное, пугающее чувство, что эта боль, эти узоры и этот шепот... они не случайны. Они - часть тебя.

И где-то там, за гранью провалов памяти, брезжит ужасающая догадка: возможно, ключ к твоему освобождению заперт не в двери камеры, а глубоко внутри твоей собственной, предавшей тебя плоти.

Скрип несмазанных петель заставляет тебя вздрогнуть. Тяжелые шаги приближаются к решетке. Ты всё же не один.

Холод, боль и темнота.
Все это случилось слишком быстро и слишком одновременно, чтобы успеть хотя бы попытаться что-то понять, словно ночной кошмар наоборот.
Перепуганные хаотично мечущиеся стайки мыслей в голове очень быстро ушли от "где я?" к куда более важному "а кто, собственно, я?" Но попытки вспомнить вызывали только новые вспышки боли - урок, который быстро выучит даже крыса, не то что человек.

А я вообще - человек?
Поднимаю дрожащие руки к лицу, чтобы ощупать его, получить хоть какую-то информацию, но вместо этого завороженно гляжу на переплетение пульсирующих узоров, пробегающих под кожей. Что за дьявольщина?

Попытки собраться с мыслями, привыкнуть к обстановке не увенчиваются успехом, прерываемые видениями, призрачными голосами, вспышками света.
Я открываю рот, чтобы закричать, вложив все свое смятение и страх в яростный вопль, но меня прерывают шаги. Шаги, здесь, в ожившем кошмаре, где иллюзии воспаленного разума сплелись в плотный комок с до отвращения осязаемой реальностью. Я ни на миг не засомневался, что от шагавшего не стоит ждать ничего хорошего.

Я попятился к стене, ища самый темный угол. Откуда здесь падает свет? Мне в другую сторону.

Свет пробивается сквозь зарешеченное оконце в двери - тусклый, больной, каких-то два источника по обе стороны коридора. Они не бьют, не рассекают - они, скорее, нащупывают пространство робкими пальцами, не в силах охватить целиком. Левая половина камеры тонет в грязно-оранжевом полумраке, правая и вовсе уходит в черноту, лишь у самой двери пол становится чуть светлее, будто присыпанный пеплом.
Два факела, думаешь ты отстраненно. Слишком далеко, чтобы дать настоящий свет. Слишком близко, чтобы оставить в покое.
Впрочем, какая разница.

Важно другое: углы, ближайшие к двери, тонут в полном мраке. Слепая зона. Здесь не спрятаться - камера слишком мала для игр в прятки, - но можно стать тенью среди теней. Стать чуть менее заметным. Чуть более неуловимым. Вдруг пригодится.

А потом боль уходит.
Она не стихает постепенно, не отступает с боями, оставляя ноющие форпосты под черепом. Нет - просто обрывается. Словно кузнец, молотивший по наковальне твоего затылка бесконечность, вдруг опустил молот и устало выдохнул: «будет».
Тишина звенит в ушах.
И в этой звенящей пустоте рождается странное ощущение. Не боль. Даже не облегчение. Зуд. Тонкий, навязчивый, будто внутри черепной коробки кто-то разворошил муравейник. Ты ловишь себя на дурацкой, неуместной аналогии: так мальки обкусывают омертвевшую кожу с ног, когда опускаешь их в мутную речную воду после долгого дня. Щекотно. Почти приятно. Что-то там, внутри, чинится. Срастается. Встает на место.
Время течет сквозь пальцы - секунда, минута, вечность? - и вдруг мир дергается, становясь резким, почти болезненно четким.

Ты помнишь.
Всё.
Или почти всё. Во всяком случае, то, что было "до".
Это знание приходит не как вспышка, не как озарение - оно просто уже здесь, будто и не исчезало. Будто амнезия была дурным сном, а теперь веки распахнулись, и реальность врезается в сознание ледяным душем.
И первое, что ты чувствуешь после возвращения памяти - не радость. Не облегчение.

Шаги. Сначала далекие, едва различимые - просто ритмичный шорох где-то в гулкой утробе коридора. Но с каждым ударом твоего сердца они становятся ближе, тяжелее, отчетливей. Мокрый камень чавкает под подошвами. Раз. Другой. Третий. Кто-то идет не спеша, с той страшной неторопливостью, за которой может стоять все что угодно - от обыденной скуки до предвкушения.
Шаги затихают.
Прямо напротив твоей двери.
Ты еще не видишь лица, не слышишь дыхания - но воздух в камере вдруг становится плотнее, тяжелее, будто сама тьма сгустилась у порога. А потом оконце в двери, это жалкое отверстие, через которое сочился тусклый свет, начинает темнеть.
Медленно. Неумолимо.
Силуэт закрывает обзор - сначала краем плаща, потом плечом, потом всей своей массой. Свет факелов гаснет, перекрытый чьим-то телом. Камера погружается в непроглядный мрак, и в этой внезапной черноте единственное, что остается реальным - тяжелое, глухое дыхание по ту сторону двери.
Кто-то стоит там. Смотрит сюда. Не двигается.

Ждет.

Он - или оно - по ту сторону двери.
Стоит, ждет.
Стою и я, вжавшись в стену, вцепившись в нее ногтями, едва уловимо дыша, затаившись. Время - едиственное что у меня есть, могу и потратить немного, не обеднею.

Тот, кто стоит по ту сторону двери, не торопится открывать лицо свету. Он просто стоит - массивная глыба плоти, застывшая в дверном проеме. Сначала ты видишь лишь контур: широченные плечи, почти упирающиеся в косяки, тяжелую бычью шею, склоненную голову, будто он прислушивается. Сквозь зарешеченное оконце в камеру просачивается запах - прокисшее пиво, старая кожа амуниции и что-то металлическое, въевшееся в поры.
  Он делает шаг назад, и свет факелов снова облизывает его фигуру.

Ты различаешь лицо - если эту маску можно назвать лицом. Глубокая горизонтальная складка вместо лба, низко посаженные брови, под которыми тонут маленькие, близко посаженные глаза - мутные, равнодушные, как у рыбы, что всю жизнь прожила в темной воде. Щеки изборождены оспинами, нос сломан не однажды и сросся криво, почти под прямым углом. Губы толстые, влажные, вечно приоткрытые - дышит он тяжело, со свистом.
  Стражник одет в проклепанный кожаный доспех, когда-то черненый, теперь вытертый до серости в местах постоянного трения. На груди - бляха с потускневшим имперским орлом, половина позолоты облупилась, открывая тусклую медь. Рукава закатаны до локтя, обнажая предплечья, густо покрытые синими наколками - какие-то символы, женские имена, непристойности, въевшиеся в кожу вместе с тюремной пылью.
  Левая рука покоится на рукояти короткого меча в ножнах - рукоять обмотана сыромятной кожей, потемневшей от пота. На поясе, помимо меча, болтается связка ключей - время от времени он бессознательно перебирает их пальцами, будто четки. С правого бока - дубинка, обитая железом, и маленький рожок, должно быть для подачи сигналов.
  Самое странное - его шея. Ты замечаешь это, когда он поворачивает голову, оглядывая коридор. Вдоль кадыка, уходя под воротник, тянется старый шрам - неровный, рваный, будто кто-то пытался перерезать ему глотку, но не закончил работу. Кожа вокруг шрама стянута, отчего каждое глотательное движение выглядит болезненным.

Ты смотришь на шрам и видишь не просто след от удара. Ты видишь всю историю - от первого надреза до последствий, которые тянутся годами.
  Угол. Шрам идет не прямо, как бывает, когда режут решительно и с нажимом. Он чуть уходит вверх, ближе к углу челюсти - тот, кто держал нож, либо торопился, либо его руку дернули в последний момент. Неопытный убийца. Или опытный, но ему помешали.
Глубина. Шрам втянут внутрь, края запали - значит, рассечена не только кожа, не только мышца. Перерезана стенка гортани. Частично. Если бы нож прошел глубже на палец, перекрыл бы дыхание. Если бы прошел выше - задел сонную артерию, и стражник истек бы кровью за минуту. Ему повезло. Или не повезло - смотря как считать.
  Заживление. Кожа стянута, рубцовая ткань грубая, нахлестывает сама на себя - его не зашивали. Или зашивали плохо, наспех, без должной очистки раны. Ты видишь следы гноя, въевшиеся в края шрама, мелкие бугорки - свищи, которые долго не закрывались. Он болел. Долго. Глотал через боль, через кровь, через жар.
  Движение. Каждое глотание сейчас - это преодоление. Сросшаяся мышца тянет, рубцовая ткань не эластична, гортань смещена влево на палец. Он давится собственной слюной. Не всегда, но часто. Потому и дышит со свистом, потому и смотрит так, будто постоянно ждет удара.

Ты знаешь таких. Ты лечил таких. Они всегда самые жестокие. Потому что боль, которую они пережили, не сделала их мудрее - она выжгла из них все, кроме страха и ненависти.

Шрам на его шее говорит тебе больше, чем могли бы сказать слова. И ты понимаешь: этот человек уже однажды был на грани смерти. И теперь он будет убивать, чтобы больше никогда к ней не приближаться.



Связка ключей звякает один раз - и это единственное предупреждение, потому что в следующее мгновение дверь слетает с петель, подкошенная ударом тяжелого сапога. Ржавые болты вырываются из прогнившего дерева с визгом, похожим на крик. Дверь падает внутрь, поднимая клуб пыли, и в этом мутном облаке уже различается массивная фигура, ломящаяся в проем. Блестит выскальзывающее из ножен лезвие меча.

Стражник не говорит ни слова. Он даже не дышит - только сипит сквозь стиснутые зубы, и этот свистящий выдох слышен даже сквозь грохот рухнувшей двери. Его глаза - те самые, мутные, равнодушные - теперь горят иначе. В них нет ни скуки, ни апатии. Там только одно: жажда.

Слепая. Животная. Бешеная.

Он перешагивает через упавшую дверь, и в тусклом свете коридорных факелов становится видно, что с ним что-то не так. Его движения слишком резкие для такой тяжелой туши. Суставы скрежещут при каждом шаге. Из-под ворота кожаного доспеха, из-за ушей, из уголков рта сочится тонкими струйками тёмная жидкость. Капает на пол, оставляя за ним черный след.

Он поднимает клинок. Заносит для удара - широко, по-мясницки, без всякого фехтовального изящества. Ему не нужна техника. Ему нужно только одно: чтобы лезвие вошло в твою плоть. Снова и снова. Пока ты не перестанешь дергаться.

Рот его открывается в беззвучном оскале. Губы - черные, вздувшиеся - разъезжаются, обнажая десны, потемневшие, будто он жевал угли. Язык - распухший, темный - шевелится, выталкивая наружу не слова, а хриплый, горловой звук. Не рык. Не стон. Что-то среднее между молитвой и проклятием.

Он бросается вперед.
В этом броске нет ничего человеческого. Он не атакует - наваливается всей массой, всей своей тяжестью, не оставляя места для уклонения. Тесак со свистом рассекает воздух там, где мгновение назад была твоя грудь.

Но тебя там уже нет.

Тени принимают тебя, как принимают своего. Ты откатываешься в самый темный угол - туда, куда свет факелов не заглядывает уже долгие годы, - и видишь, как лезвие врезается в каменный пол. Искры брызгают во все стороны. Металл визжит о камень. Стражник по инерции проваливается вперед, теряя равновесие, и в этот краткий миг ты видишь его глаза - совсем близко, в отблесках разлетающихся искр.

И понимаешь.

Он не хочет тебя убить. Он просто… не может иначе.

Его вены вздулись под кожей, став черными, почти угольными, и пульсируют в бешеном ритме, не совпадающем с сердцебиением. Зрачки расширены до предела, но не от тьмы - от того, что плещется в крови. Он не владеет собой. Вернее, им владеет уже кто-то другой.

Меч ударяется о камень, стражник рычит от ярости и боли, но ты уже не ждешь. Ты двигаешься первым, пользуясь тем, что он еще не развернулся, не нашел тебя взглядом в чернильной тени.

Ты в его слепой зоне. И время - на твоей стороне.
Пока что.

Память вернулась резко - словно кто-то отдернул занавеску, скрывающую старый чулан, полный пыльных воспоминаний. Мои, впрочем, были довольно свежи и изрядно воняли чумными струпьями и скверной. Вспомнился звук, с которым лопались под скальпелем чумные бубоны, вспомнились долгие монологи воспаленного сознания перед молчаливой публикой. Мертвецы - лучшие слушатели, они никуда не спешат, не скучают, и готовы выслушивать тебя столько, сколько потребуется. Вспомнилась болезненная одержимость последних дней, когда решение было уже, казалось, перед глазами, нужно лишь еще немного времени. Только вот имени своего я не вспомнил.
Но, учитывая как я провел эти месяцы, может, я забыл его еще раньше. Как что-то лишнее, как будто зараза не сумеет пристать к тому, у кого нет личности.

Однако времени на рефлексии не было. Я здесь, в тюремной камере, и безумный тюремщик, жаждущий моей крови, тоже здесь. Текущая проблема, с которой неплохо бы разобраться в первую очередь.
Драться с ним - не выход. Он крупнее, он сильнее, у него меч. Я мог бы попробовать его придушить, зная слабое место, но, боюсь, он и без меча бы переломал мне ребра о стены, пытаясь высвободиться. С мечом ему достаточно будет ударить себе за спину - промахнуться сложно. Нет, слишком рискованно, безумно рискованно. Не стоит тратить щедро выданные скупердяйкой судьбой призрачные шансы на спасение на подобные авантюрные выходки.
Жаль, что он снес дверь с петель - можно было бы попробовать проскользнуть и запереть его здесь, в камере. Хотя, учитывая что он с этой дверью только что сделал - видимо, его бы оно надолго не задержало.
Я скользнул к выходу мимо замешкавшегося убийцы. Если повезет, успею оторваться и затеряться в тенях. Тени - мой лучший друг. Я и сам - своего рода Тень. А если совсем повезет, он даже не заметит как я сбегу.

Ты рвешься мимо стражника, в сторону коридора, рассчитывая проскочить, пока он еще не развернулся, пока его клинок застрял в камне. Ты уже видишь себя снаружи — бегущим по темному коридору, растворяющимся в тенях.

Но стражник чувствует тебя раньше, чем ты делаешь первый шаг.
Он не смотрит. Он просто знает. Тело, натренированное годами убийств в тесных камерах, реагирует быстрее мысли. Он бросает попытки вытащить тесак. Разворачивается — резко, неловко, но с такой массой, что этот разворот сметает всё на своем пути.

Ты пытаешься проскользнуть у него за спиной — там, где секунду назад была щель между ним и дверным проёмом. Но он уже закрыл ее своим плечом. Ты врезаешься в него, как в скалу. Отскок. Потеря равновесия.
И он возвращает себе инициативу.

Локоть — короткий, хлесткий удар — врезается тебе в солнечное сплетение. Воздух выбит. Ты сгибаешься пополам, хватая ртом пустоту. И в этот миг его рука — тяжелая, как бревно — ложится тебе на загривок.

Он не швыряет тебя. Он тащит.
Назад. В глубь камеры. Подальше от двери. Подальше от света. Твои ноги царапают каменный пол, но не находят опоры. Ты — мешок с костями в его руке.

Он бросает тебя в угол. Тот самый, где ты прятался минуту назад. Тот самый, который казался тебе безопасным.
Спина врезается в стену. Затылок — в выступ. Темнота взрывается белыми вспышками. Ты сползаешь вниз, оставляя на камне влажный след.
А он уже развернулся. Снова стоит между тобой и дверью. Заслоняет собой выход. Заслоняет свет.

Меч все еще торчит из пола. Стражник смотрит на него, потом на тебя. Медленно, с хрустом поворачивает шею — ту самую, со старым шрамом.
Он не торопится — ему некуда спешить. Ты в ловушке. Он — между тобой и свободой.

И теперь у него есть все время мира, чтобы сделать то, зачем он пришел.