[FateShot] Эвридика | ходы игроков | 🪬 Царство Аида. Второй акт

Солнце висело в зените уже несколько часов. Пот стекал по желтоватой коже. Пахло солью. Лодка рассекала идеально спокойную гладь, будто это не Чёрное море, а огромное мёртвое озеро, сквозь прозрачную сине-зелёную воду которого можно было разглядеть тёмное дно. Водоросли стояли неподвижно, как деревья в лесу.

— Без Посейдона моря уже не те, — сказал Евмолп. Спокойно. Почти равнодушно. — Та страсть, что двигала моряками, разбилась о скалы. А что говорить об учёных? Солнце больше не движется на колеснице, Титанам лень его передвигать уже несколько лет.

Он улыбнулся краем губ. Не горько. Просто — констатируя факт.

Он грёб. Не спеша. Вёсла входили в воду без плеска, как в масло. Его красные глаза смотрели на тебя с прищуром — не напряжённо, а с любопытством. Как смотрит старый мастер на ученика, который уже кое-что умеет, но ещё не знает себе цену. О чëм Аманис поговорит с Евмоплом?

Если бард молчит, то Евмопл скажет:
.

Он остановил лодку, потянулся за мешком. Ты заметил красное свечение внутри — и ту же дрожь, что была при появлении Глаза Титана.

Евмолп вытащил еду и маленький пифос с водой. Мешок с припасами кинул тебе к ногам. Воду налил в деревянный скифос — на нём был изображён Посейдон с трезубцем и надпись: «Отец».

— Держи, — Евмопл протянул кружку с двумя ручками по бокам, это и есть скифос.

Он закатал рукава. Его волосатые руки были покрыты белыми пятнами — будто кожу выжигали в разных местах. Узоры напоминали шкуру коровы.

— Твоя дорога будет нелёгкой, — сказал он без пафоса. — Как у всех, кто дожил до новой эры. Штиль тут уже много лет. И похоже, это самые спокойные времена перед бурей. Или перед концом. Не знаю.

Он отпил из кружки. Протянул тебе.

— Я спас тебя. Помог. Теперь помоги мне. От голода, холода и глупой смерти. Возможно, мы уже встречались, и я просил того же. Моя просьба к путникам одна:

«В царстве Аида, в беспощадном аду, живёт Эвридика. Её я люблю. Ужасной изоляцией нимфа томима. У неё арфа. Арфа нужна мне, чтобы возгласить молитву громче любого из живых».

Евмолп говорил без надрыва. Как читал старую, немного стыдную историю.

Потом открыл пифос, налил воды себе прямо в ладонь и выпил по-звериному. Крякнул. Улыбнулся.

— В Аиде, я знаю, есть те, кого ты давно хочешь видеть. — Он посмотрел на тебя спокойно, даже лениво. — Ты их увидишь. Может, смысл жизни к тебе вернётся, меланхоличный бард. Ибо есть два варианта: либо ты ничего не имел с рождения, либо всё потерял при жизни.

Он откинулся на борт. Сложил руки на груди.

— Ты хороший слушатель, — сказал он вдруг. — И вообще — молодец, что ещё дышишь. В этом мире это уже достижение.

Он замолчал. Щурился на солнце. Ждал. Не требовал. Просто был рядом.

Сидя в лодке, Аманис задумчиво смотрел на недвижную гладь моря. Он был, намного, моложе Евмопла, и плохо помнил времена до изгнания богов, но по песням бард знал достаточно. Боги, порой, хоть и были глупы и своенравны, давали Миру страсть, двигали его вперёд. Пришедшие им на смену титаны представляли более древнюю эпоху, они, слишком сильно, ценили покой, контроль и порядок во всём, не понимая, что этим убивают саму суть жизни. Ибо, жизнь – есть творчество, а оно невозможно без хаоса и ошибок.
Выслушав старого жреца, Аманис осторожно принял пифос из его рук. На миг, когда Евмопл упомянул о возможных встречах в Аиде, глаза барда вспыхнули.
- Хорошо – выдержав паузу и отпив воды, согласился Аманис – Я пойду в Аид, найду Эвридику и принесу тебе её арфу, если конечно судьба будет благосклонна. Ты ведь не хуже меня знаешь, как мало, иногда, зависит от нас – бард замолчал, вспоминая что-то – Но скажи мне, старик – глядя Евмоплу прямо в глаза, продолжил он – зачем тебе арфа? Какую молитву хочешь ты пропеть с её помощью? Кого из пасших богов желаешь призвать?

Евмолп долго молчал. Его весло замерло в дюйме от воды.
— Всех, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти нежным. — Всех богов Олимпа. Каждого, кто смотрел в сторону, пока мой отец тонул в собственной крови. Каждого, кто не пришёл. Каждого, кто выжил.
Он поднял глаза. В них не было слёз. Только сухая, выжженная ярость, которая старше любых слёз.
— Посейдон мёртв, Аманис. Его трезубец на дне. Его царство штиль. Его сын — я — гребу на лодке, потому что даже море меня больше не носит.
Он резко дёрнул рукав выше — до самого плеча. Под белыми пятнами, под старой выжженной кожей, пульсировала та же дрожь. Красное свечение.
Евмолп достал из того мешка, где хранился хлеб и пифос, Глаз Титана...
Ты узнал его сразу. Тот же холодный, вращающийся зрачок, который смотрел на тебя в тот день, когда ты должен был умереть. Когда змей уже раскрыл пасть, а ты сжимал сломанную лютню как последний щит.
— Я спас тебя тогда, — сказал Евмолп. — Глаз видел твою смерть. Я перерезал её. Забрал себе. Теперь ты спасёшь меня.
Он не спросил. Не попросил. Он просто смотрел на тебя этим единственным, титаньим глазом.
— Аид — теперь место хаоса, — сказал он, и голос его стал ниже, словно говорил не он, а само дно. — Там нет ни правил, ни дна. Только ужас. Из него нельзя выйти, если у тебя нет силы Титана.
Лодка качнулась.
— А она есть у меня, — тихо добавил Евмолп.
Он протянул руку. Не к тебе. К воде.
И лодка перевернулась.
Ты не успел вдохнуть. Вода не обожгла — она стерла тебя. Растворила. И вытолкнула обратно уже в другом месте.

Элизиум.

Светлое небо, которого не бывает. Трава, которая не шевелится. И тишина, которая слишком совершенна.
Евмолп стоял на берегу. Его лодка уже снова была цела. Он держал её за борт одной рукой.
— Это Элизиум, — сказал он спокойно. — Самая тихая клетка в Аиде. Я буду ждать тебя здесь.
Он уже отталкивал лодку, когда добавил, не оборачиваясь:

— Но Элизиум даст тебе то, чего ты хочешь. Бойся этого больше всего.

Лодка нырнула в воду. Не уплыла — нырнула, как камень в болото. И исчезла.
А ты остался.
И тогда ты увидел их.

Женщины выходили из травы, из воздуха, из твоей собственной тени. Их лица… их лица были её лицом. Каждое. До изгиба губ. До родинки над бровью. До того взгляда, который ты помнил по ночам.
Но они были чёрные.
Не тёмные — чёрные, как зрачок Глаза Титана. Белки глаз светились тусклым, больным светом. Они шли к тебе, и их руки тянулись из темноты, и они шептали её голосом:

— Ты пришёл…
— Ты помнишь меня…
— Возьми меня за руку…
— Ты же хотел меня спасти…
— И почему я умерла?...
— Это ты виноват!
— Да! Это ты виноват! Тебе незачем жить...
— Дай жить мне...
— Отдай жизнь мне, а сам...
— Бросься в стикс...

Обернувшись, Аманис увидел реку за собой, ведущую в глубинную тьму. На ней плавал плот. Там нырнул Евмопл. Посмотрел вперëд Аманис, за толпой утончëнных женщин была арка, ведущая в светлые сады. И слышен был вдали, то ли сзади, то ли спереди, топот копыт.

Они не плакали. Не смеялись. Они просто повторяли — как сломанная арфа, как эхо в колодце.
Их были десятки. Или сотни. Или одна, размноженная болью.
Они не нападали. Они обнимали. Медленно. Неумолимо. И плакали.
И холод, исходящий от них, пах солью.

«Что может быть отвратительнее, чем стать орудием чьей-то мести?» - думал Аманис, делая свои первые шаги в царстве мёртвых.
По крайней мере, Евмопл не стал лгать о причинах своей просьбы, хоть и всей правды, понятно, не открыл.
Бард успел бросить последний взгляд на реку, плот и сына морского бога, такого жалкого в своей злобе, когда появились они.
- Ханна – прошептал Аманис чуть слышно – Милая, ты ждала меня?
Их было много этих теней, но для него, всё это множество фигур, лиц, голосов, сливалось в одну. Он стоял и не мог пошевелиться, не мог даже ответить. Просто стоял и плакал, беззвучно, глядя на образ той, что была его жизнью. Нет, конечно, это была не она, бард разгадал обман, почти, сразу. Слишком холодный взгляд, слишком пустое выражение лица.
Аманис вспомнил их последнее утро. Тогда, на рассвете, боли, мучавшие Ханну всю ту, бесконечно долгую ночь, вдруг стихли. Девушка знала, что умирает, они оба, откуда-то, знали. Но даже тогда в её глубоких, как закатное небо, карих глазах было столько жизни и мудрости, сколько ему не доводилось видеть ни у кого больше.
- Обещай, что будешь жить без меня…
Это была не она, но он мог остаться, мог убедить себя. Ведь он хочет этого, хочет, но…
- Уйди! Я не пойду с тобой! – крик Аманиса разрезал, разорвал в клочья всю совершенную тишину Элизиума – Я хочу жить, ради неё, ради себя, ради нас. Жить!
И не обращая внимания на, застилающие глаза, слёзы, бард помчался вперёд, сквозь тени, к арке.

Арка впустила его. Не как проход — как пасть.

Аманис вбежал внутрь — и земля под ним треснула. Не просто треснула: она раскрылась, как сухая губа, как старая рана, которую забыли зашить. Он не успел закричать. Он просто полетел вниз. И увидел, что земля эта снизу – белые и хрупкие облака, которые просто разошлись под ним, как только он решился выбежать из сада. Он падал вместе со светом поверхности.


А следом — они.

Девушки не остались на лугу. Они рванули за ним, чёрные тени с лицами Ханны, с белыми глазами, полными странного ужаса.

— Хватай его!
— Не отпускай!
— Только не отпускайся, прошу!

Их пальцы вцепились ему в запястья, в лодыжки, в край хитона. Холодные, как камни на дне реки. Они тянули его наверх, в то время как под ним разверзалась бездна.

А под ним — ничего, кроме света.

Белого. Злого. Холодного, как соль на ране.

Это не огонь. Это память о тепле, которая жжёт больнее пламени. Это Тартар.

— Останься! — голоса девушек эхом разлетались по Аиду, множились, разрывались на тысячи осколков. — Останься с нами! Мы сделаем тебе больно… но останься!

Аманис висел между. Тянули наверх. Тянули вниз. И холод снизу уже лизал пятки, обещая, что там, внизу, он забудет даже имя Ханны.

— Аманис, любовь моя, Элизиум даст тебе то, чего ты хочешь! Аманис... Прошу возжелай! — но чего зажелает Аманис? Тепла или холода? Тьмы обжигающей или леденящего света? Двеннадцать глаз прекрасной любви его смотрели на него, как на последнее, что у них осталось. Их взгляд наполнялся слезами, и их искусственные души рыдали, изо всех сил тянув барда обратно в Эдем. Чего он хочет?

Даже капля дождя, что парит меж землёй и рождающим небом,
Иль стрела, в миг полёта, являясь мостом, жизнь со смертью скрепляя,
Знают свой путь, назначенье своё хорошо понимают.
Но почему же мы люди не ведаем счастья познанья, покоя
Не узнаём мы, ища, находя и теряя, в страданьях порою жестоких
Нить и дорогу? Так думал Аманис, висящий над Тартара бездной.
Нежные руки любимой, тянули во тьму липкой, сладостной ночи,
В место, где прошлое сводит с ума, строя страсти ловушку для духа.
Или паденье в ничто, бесконечно палящей прохлады, стирающей память?
Вспомнилась барду опушка, весною залитая радостью тёплого солнца,
Старый Белагус, поэт и наставник, что стал человеку роднее
Отца для многих. Весело пели резные свирели сатиров.
И сказал однорогий учитель, танцуя с растрёпанной нимфой.
«Притащи-ка вина, нам поэтам свободы положены лёгкие крылья.
Распахни их, приятель, скорее, и жаркого лета нектара
Раздобудь же кувшинчик хотя бы.» Так молвил наставник премудрый.
Улыбнулся Аманис, луч света, сквозь боль, через долгие годы пробился.
И тогда крикнул он, то заветное, скрытое глупыми чувствами слово «Свобода!»
Ибо, нет для творца ничего, что важнее, чем музами данные крылья,
Лишь в полёте свободном, вне пут, обретаем мы правду и смысл.
Меж полюсами…

Облака расступились. Потом исчезли совсем.
И не стало ничего.
Ни неба. Ни земли. Ни птиц. Ни голосов.

Даже ветра не было — только тишина, которую Аманис никогда раньше не слышал. Потому что раньше всегда было что-то: крик чаек, шёпот теней, лязг цепей.

А здесь — ничего. Только он. И его дыхание.



И странное чувство, что он не падает и не летит. Он просто — есть. Руки, которые тянули его вверх, исчезли. Холод, который тянул вниз, тоже ушёл.

Аманис остался один.

Впервые за долгое время — совершенно один.

Никто не просит его спасти. Никто не требует арфы. Никто не ждёт подвига. Тишина такая густая, что он слышит биение собственного сердца. У него есть сердце?

Проходит минута. Или вечность.

Снизу доносится звук. Тонкий. Едва слышный. Арфа. Какая-то арфа... Зачем? Она не зовёт. Она просто — есть. Как напоминание о мире, который существует внизу. А есть ли мир сверху?
Аманис может остаться здесь. Навсегда. В этой светлой, пустой, совершенно свободной тишине. Или он здесь уже и так был?

Свобода, прежде Аманис не понимал, не мог осознать истинного значения этого слово. В самом деле, поэты, и не только, часто говорят о свободе, однако, любой человек является пленником своего Мира. Да, некоторые из нас верят в то, что у них есть свобода, в то, что это они решают, куда идти, чем заниматься, или кого любить. Но если задуматься, все наши желания исходят не от нас самих, всё чего мы хотим навязано природой, обществом, или воспитанием. Так Мир определяет человека. А что, если Мира нет?
Аманис не плыл, не летел, он находился среди ничто. Здесь не было даже времени, а биение человеческого сердце казалось чем-то настолько чуждым и неуместным, что вскоре, его разум просто перестал воспринимать этот звук. Сам разум медленно угасал, сжимаясь единую точку. Мысли таяли, теряя своё значение. Образы, воспоминания, мечты всё уносилось куда-то далеко, далеко за горизонт, подобно тому, как ветер проносит по небу сказочные гравюры облаков, или снам, что, теряя свою реальность, обращаются в прах, при пробуждении. Но что же осталось от того, кто ещё недавно был Аманисом, раненым утратой, чувствующим бардом? Душа, сознание, свобода? Кто знает?

Аманис не понял, когда именно. Сначала — только голоса. Потом — тени. Потом — люди.

Восемь. Или двенадцать. Или шестеро. Они сами не знали.

Они ходили по пустоте, как по земле. Иногда — по воздуху. Иногда — вверх ногами. Один пытался высечь искру из двух камней, которых у него не было. Другой рубил мечом невидимую стену. Третий просто сидел и смотрел в одну точку, и его губы шевелились без звука.



— Ты! — первый заметил Аманиса. — Ты не похож на нас.

— Одеяние… — второй коснулся его хитона. — Словно ты воистину грек. А не житель горных посёлков.

— Наше пребывание здесь недолго, — добавил третий, хотя никто не знал, что значит «недолго» в месте без времени. — Но мы уже не помним наших имён.

— Может, ты нам поможешь?

Четвёртый рассмеялся. Горько. Сухо.

— Помощи ждать от мёртвого смысла нет. Как и думать, что мы в самом деле мертвы.

— Смерти уже давно нет, — подхватил пятый. — Увы. И жить невозможно. Но…

— Наш отряд несчадно боролся! — выкрикнул шестой, ударив кулаком по пустоте. — Мы хотим бороться и дальше. Мы умерли в битве с Амфисбеной, вдруг явившейся из лесов под Кавказским хребтом.

— Наши силы слабы, а мечи хрупки, — прошептал седьмой, глядя на свои пустые руки.

— И мы пали!

— И сразу сюда попали…



— Но ты! — первый снова шагнул вперёд. — Ты сюда не попал. Ты приплыл. Выплыл из неба. Уже материализованный здесь. Осмысленный житель Аида.

— Скажи, как нам вернуться домой?

— Где здесь выход?

— В спасительный…

— Как его звали? — перебил второй.

— Забыли… — третий схватился за голову. — То место, что исполняет любые желания…

Они говорили все сразу. Их голоса накладывались друг на друга, множились, терялись.

— Нас шестеро было!

— С десяток!

— Дюжина нас была…

— Нет, нас здесь восемь.

— Потеряли…

— Приобрели!

И вдруг — тишина.

Все восемь (или двенадцать, или шестеро) уставились на Аманиса. Восемь пар глаз. Полные надежды. Чужие. Но один из них — старший, с морщинами у глаз, с сединой в волосах — смотрел так, что у Аманиса кольнуло в груди.

— А ты? — спросил старший. — Что приобрёл и что потерял? Ты помнишь себя? — На Аманиса смотрели полные надежд, совершенно чужие мужские глаза, смутно напоминающие отца.


Где-то вдали послышался рокот... И холод ударил по ногам, пальцам и носу. Все развернулись, приготовившись к чему-то, что таилось вдали. — Приготовьтесь к опасности.

Из пустоты вокруг вдруг под ногами оказалось поле. А на ней цветы. Тысячи цветов фиолетовых цветов, которых ранее никто из вас не видел или уже не помнит, что видел. Бескрайняя, бесконечная равнина и на ней вы. Дрогнула под ногами земля и все восемь упали, только Аманис остался летать. И все взгляды были направлены на него и первы задал вопрос, — Куда поведëшь нас, обитатель Аида? На севере тучи, с Запада ветер холодом дует.
— Похоже, тартар.
— Или чего хуже!
— На Юге деревья...
— На Востоке холмы.
И взглядом Аманиса жгли всё напуганные души и только один из них, знакомый Аманису взглядом, сказал, — не забирайте у местных свободу. Пойдемте одни, не забудьте только, кто мы и куда шли.

Всё сущее непостоянно, как оказалось, этот вечный закон работал даже здесь, в Аиде. Пустота, покой забвения, что Аманис познал несколько мгновений, или веков назад сменилась голосами. Люди, они говорили, спорили, задавали вопросы, возвращая его назад, к жизни, в плен бытия.
Воины, кажется, из горцев. Сколько же их было? Не важно. Взгляд одного был знаком. Человек, которого Аманис… никогда не знал. Они упомянули Амфисбену. Да, он помнил её. Две головы, дерево. Но что же было дальше? Она убила и его? Не похоже.
Тем временем, Мир вокруг, всё больше, обретал реальность, кожи коснулся ветерок, а перед глазами, до самого горизонта, раскинулось цветочное поле.
- И да, и нет – наконец заговорил бард, отвечая на вопрос старца – Я чувствую, что одновременно нашёл свою музыку, и потерял её. Вы ошибаетесь, я не родился здесь. Моё имя Аманис, я жил в Мире смертных, и помню это. Не помню, только, как оказался здесь – он сделал паузу, оглядевшись по сторонам – У меня нет для вас ответов, но я бы пошёл в ту сторону – указывая рукой на юг, где в дали виднелись деревья, бард улыбался светло, по-доброму улыбался – Лес всегда хранил меня, я могу ему доверять.

— Мы можем доверять тебе, Аманис из Мира смертных?
— Моего сына звали так же. Мне жаль, что я не видел его столько лет, из жалости уверен я – мы должны довериться.
— Этот мир полон ужасов, и лес скрывает их всегда.
— Если только это не Поля Асфоделя.
— Если это так, нам не видать белого света, пока не начнëм плыть или копать.
— Я забыл как выглядит солнце.
— И всë же мы пойдëм в лес.

Грубые горные мужи, босые отправились в сторону леса, ожидая, что Аманис проследует за ними и путь их будет близким.
Прошëл то ли день, то ли вечность, пока они шли до леса, полного света и чудесных деревьев с различными фруктами.
Голодные мужчины начали есть и хохотать от удовольствия, наконец, они могли вкусить что-либо.

— Но почему здесь пусто?
— Видимо души редко попадают сюда.
— Да, мы как будто провалились в дыру, оступились, может, мы уже были наверху?
— Неизвестно.
— Аманис из Мира смертных, ты станешь есть яблоки? — протянул ему плод мужчина с знакомыми глазами и седыми волосами. Он был стар, но удал как молодец, хватая с деревьев плоды. — Пока есть возможность...
Поговорил он, протягивая Аманису целую ветку. Он не вкусил ни одного яблока, он хотел разделить их с ним.

Обождав решение барда, он медленно опустил свои глаза. Он стал искать что-то в земле, но найти ничего не мог. Горцы веселились и забывались. С каждым съеденным яблоком их лица становились всë бессмысленнее и менее разборчивы, а хохот всë сильнее и веселее. Яблок на поле падало много и горцы как вдруг, на самом деле, уже не отличались друг от друга даже голосом.

Пока не услышали треск. — Кто здесь?
— Кто это?
И ещë треск.
— Если ты дух из Аида, дай нам ответ! Не будь подлецом.
Но в ответ лишь шипение змеëй. Горцы взбудоражились, испугались, они будто месяцами веселились и танцевали с яблоки и тут услышали угрозы, в их жилах закипела жажда мести.
— Если ты чудовище или змея тебе не жить. — Вскрикнул один из них. Но они забыли как сражаться, а из тьмы мерцал силуэт.

— Аманис, я помню тебя-с-с... С-скажи этим людям уйти.
— Это она!
— Да!
— Клянусь Титанами и Богами Олимпа, она умерла!
— Но не мы еë убили тогда.
— Я пролью кровь
— И я.
— Где ты, ужасная? Где ты прячешься хворь и напасть?
И лишь один из них не кричал и не пытался выстроиться в ряд, седой мужчина, что смотрел на Аманис и говорил что-то себе под нос, ожидая ответа барда.

Странный это был лес, не животных не птиц, не чувствовал Аманис и присутствия здесь дриад. Есть ли они в Аиде? Он не знал. Даже сами деревья, если приглядеться, казались барду, какими-то не реальными. Будто, искусный художник, мастерский изобразивший их на своей картине, не захотел, или не смог вложить душу в своё творение.
Поря над землёй так, что густые травы едва касались его сандалий, Аманис, держась чуть позади своих спутников, внимательно, наблюдал за веселящимися воинами.
Когда старик, чьи слова о сыне, пробудили в сердце барда нечто давно, и как он думал, навсегда похороненное, предложил Аманису яблоки, он хотел было отказаться, и рассказать о своих подозрениях, на счёт этих плодов. Однако, раздавшийся из чащи, знакомый, шипящий голос заставил поторопится.
- Уведи своих – быстро произнёс Аманис, обращаясь к старому воину – Сражаться, сейчас, они, всё равно, не смогут. И не ешьте здесь ничего. Я поговорю с этой тварью.
И изобразив на своём лице уверенную улыбку, бард, оставив небольшой отряд за спиной, поплыл на встречу древнему монстру, про себя отмечая удобство такого способа передвижения.
- Я тоже тебя помню – почти, не соврал он.

— Ты пресмыкаешься перед этой тварью? Уйти? Нам?! — Седой мужчина бросил яблоко на пол, с силой раздвив его ногой. Сок пролился на его ноги сладким и липким соком. — Братцы, кто из вас не может сражаться? Кто из вас забыл воздух горный? Кто из вас забыл о своих сыновьях? — На каждый вопрос они восклицали: «Только безумный!»
Седой старик отвернулся от Аманиса, его слова до глубины души обидели багровый нос и красные уши его. Его глубокий взор направился на Амфисбену.

Двуглавый змий открыл свои сверкающие глаза в дали вдруг потемневшего леса. — Он боитс-ся меня и вас. — Говорит удручающе первая голова. — ПОТОМУ ЧТО САМ ВИНОВАТ-с-с! — Яростно крикнула вторая. Высунув клыки, Амфисбена кричит, — Аманис тот, кто освободил меня и оставил в живых! Он тот, кто обрëк вас на гибель, он тот, кто лишил сыновей их отцов, потому что струсил убить старый миф, когда это было нужней всего!
— Это правда?! — Воскликнул один из толпы.
— Он еë помнит, но что может быть лживей, чем сказ амфисбены?
— Мëртвой заметьте.
— И что это значит?
— Мëртвый не врëт, а живой ещë может.
— Стоп... Он же прав!
И седой мужчина, стремглав помчавшийся на амфисбену с руками полными яблок воскликнул, — Прав он! Мëртвый не врëт, но живому ещë пока надо оставаться живым.
— Не станется!
— На века за тобой, отец.
Разделились на две группы мужы. И одни набросились на других. Аид затрещал, поля Асфоделя не место для конфликтов, но похоже он уже никого здесь не сдерживал. Вдруг Аманис увидел вокруг мëртвых, друг друга убивающих войнов, и уже совсем неясно – это сейчас они были убиты во время битвы, или были здесь, но пока шли вы были слепы. Прилетевший острый камень в Аманиса заставил прийти его в чувства, он вспомнил, где он, вспомнил, как он попал сюда, но бойню было уже не остановить.

Одни защищали Аманиса от других, которые хотели отомстить за свою смерть, Амфисбена защищается от седого мужчины, клторый кричит, — Сын! Разними мужчин! Я сам справлюсь. А потом беги, беги отсюда, пока всë не забыл.
Земля под ногами трясëстся. Пахнет яблоками. Бесшумная идиллия превратилась в бойню. Аманису почему-то хочется ненавидеть. Но кого?

Аманис, на миг, застыл. Удар камнем по голове, в буквальном смысле, вернул барда с небес на землю. Он больше не парил, как будто вернувшиеся воспоминания лишили его крыльев. «Так вот, оно и бывает» - с грустью подумал он.
Взглянув на сражающихся друг с другом призраков, Аманис нахмурился. Ему, действительно, хотелось ненавидеть. Кого? Этих, несчастных горцев за их гордыню, за то, что они не доверились ему, незнакомцу? В своих странствиях Аманису, не раз, доводилось иметь дело с воинами, и он, вполне, мог бы предвидеть такую реакцию. Да и слова Амфисбены не были такой уж ложью. Бард сильно сомневался, что это он стал причиной гибели отряда. Судя по всему, призраки находились в Аиде уже довольно давно, тогда как, по его расчётам, с их встречи с чудовищем минуло дня три. И всё же, он допустил ошибку, которую следовало исправить.
Двигаясь в обход дерущихся, Аманис поспешил в дальше, в глубь лесной чащи.
Он увидел седого воина стоящим на небольшой опушке, в руках старик, всё так же, сжимал собранные яблоки, а над ним, плавно извиваясь в медленном танце, нависла Амфисбена.
План созрел, почти, сразу. Аманис понимал, что просто, в открытом бою, ему древнего монстра не одолеть. Не Геракл же он, в конце концов. А вот если её ослабить, шанс у них будет.
- Бросай яблоки ей в пасти, я отвлеку – быстро прошептал бард, отпихивая старика чуть в сторону.
За тем, достав меч, громко обратился к чудовищу.
- Вижу, тот титан не сдержал слово. Помнится, я просил его заткнуть твои лживые глотки. Так давай это исправим, неблагодарная тварь.
И Аманис начал танец. Он двигался быстро, неотрывно, наблюдая за головами чудовища, иногда сближаясь, обозначая атаку. Сейчас, его целью было отвлечь на себя внимание Амфисбены и надеяться, что старый воин не утратил меткости. О том, что делать, если он не прав, и яблоки не подействуют, думать барду не хотелось.