[FateShot] Эвридика | ходы игроков | 🪬 Царство Аида. Второй акт

Солнце висело в зените уже несколько часов. Пот стекал по желтоватой коже. Пахло солью. Лодка рассекала идеально спокойную гладь, будто это не Чёрное море, а огромное мёртвое озеро, сквозь прозрачную сине-зелёную воду которого можно было разглядеть тёмное дно. Водоросли стояли неподвижно, как деревья в лесу.

— Без Посейдона моря уже не те, — сказал Евмолп. Спокойно. Почти равнодушно. — Та страсть, что двигала моряками, разбилась о скалы. А что говорить об учёных? Солнце больше не движется на колеснице, Титанам лень его передвигать уже несколько лет.

Он улыбнулся краем губ. Не горько. Просто — констатируя факт.

Он грёб. Не спеша. Вёсла входили в воду без плеска, как в масло. Его красные глаза смотрели на тебя с прищуром — не напряжённо, а с любопытством. Как смотрит старый мастер на ученика, который уже кое-что умеет, но ещё не знает себе цену. О чëм Аманис поговорит с Евмоплом?

Если бард молчит, то Евмопл скажет:
.

Он остановил лодку, потянулся за мешком. Ты заметил красное свечение внутри — и ту же дрожь, что была при появлении Глаза Титана.

Евмолп вытащил еду и маленький пифос с водой. Мешок с припасами кинул тебе к ногам. Воду налил в деревянный скифос — на нём был изображён Посейдон с трезубцем и надпись: «Отец».

— Держи, — Евмопл протянул кружку с двумя ручками по бокам, это и есть скифос.

Он закатал рукава. Его волосатые руки были покрыты белыми пятнами — будто кожу выжигали в разных местах. Узоры напоминали шкуру коровы.

— Твоя дорога будет нелёгкой, — сказал он без пафоса. — Как у всех, кто дожил до новой эры. Штиль тут уже много лет. И похоже, это самые спокойные времена перед бурей. Или перед концом. Не знаю.

Он отпил из кружки. Протянул тебе.

— Я спас тебя. Помог. Теперь помоги мне. От голода, холода и глупой смерти. Возможно, мы уже встречались, и я просил того же. Моя просьба к путникам одна:

«В царстве Аида, в беспощадном аду, живёт Эвридика. Её я люблю. Ужасной изоляцией нимфа томима. У неё арфа. Арфа нужна мне, чтобы возгласить молитву громче любого из живых».

Евмолп говорил без надрыва. Как читал старую, немного стыдную историю.

Потом открыл пифос, налил воды себе прямо в ладонь и выпил по-звериному. Крякнул. Улыбнулся.

— В Аиде, я знаю, есть те, кого ты давно хочешь видеть. — Он посмотрел на тебя спокойно, даже лениво. — Ты их увидишь. Может, смысл жизни к тебе вернётся, меланхоличный бард. Ибо есть два варианта: либо ты ничего не имел с рождения, либо всё потерял при жизни.

Он откинулся на борт. Сложил руки на груди.

— Ты хороший слушатель, — сказал он вдруг. — И вообще — молодец, что ещё дышишь. В этом мире это уже достижение.

Он замолчал. Щурился на солнце. Ждал. Не требовал. Просто был рядом.

Сидя в лодке, Аманис задумчиво смотрел на недвижную гладь моря. Он был, намного, моложе Евмопла, и плохо помнил времена до изгнания богов, но по песням бард знал достаточно. Боги, порой, хоть и были глупы и своенравны, давали Миру страсть, двигали его вперёд. Пришедшие им на смену титаны представляли более древнюю эпоху, они, слишком сильно, ценили покой, контроль и порядок во всём, не понимая, что этим убивают саму суть жизни. Ибо, жизнь – есть творчество, а оно невозможно без хаоса и ошибок.
Выслушав старого жреца, Аманис осторожно принял пифос из его рук. На миг, когда Евмопл упомянул о возможных встречах в Аиде, глаза барда вспыхнули.
- Хорошо – выдержав паузу и отпив воды, согласился Аманис – Я пойду в Аид, найду Эвридику и принесу тебе её арфу, если конечно судьба будет благосклонна. Ты ведь не хуже меня знаешь, как мало, иногда, зависит от нас – бард замолчал, вспоминая что-то – Но скажи мне, старик – глядя Евмоплу прямо в глаза, продолжил он – зачем тебе арфа? Какую молитву хочешь ты пропеть с её помощью? Кого из пасших богов желаешь призвать?

Евмолп долго молчал. Его весло замерло в дюйме от воды.
— Всех, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти нежным. — Всех богов Олимпа. Каждого, кто смотрел в сторону, пока мой отец тонул в собственной крови. Каждого, кто не пришёл. Каждого, кто выжил.
Он поднял глаза. В них не было слёз. Только сухая, выжженная ярость, которая старше любых слёз.
— Посейдон мёртв, Аманис. Его трезубец на дне. Его царство штиль. Его сын — я — гребу на лодке, потому что даже море меня больше не носит.
Он резко дёрнул рукав выше — до самого плеча. Под белыми пятнами, под старой выжженной кожей, пульсировала та же дрожь. Красное свечение.
Евмолп достал из того мешка, где хранился хлеб и пифос, Глаз Титана...
Ты узнал его сразу. Тот же холодный, вращающийся зрачок, который смотрел на тебя в тот день, когда ты должен был умереть. Когда змей уже раскрыл пасть, а ты сжимал сломанную лютню как последний щит.
— Я спас тебя тогда, — сказал Евмолп. — Глаз видел твою смерть. Я перерезал её. Забрал себе. Теперь ты спасёшь меня.
Он не спросил. Не попросил. Он просто смотрел на тебя этим единственным, титаньим глазом.
— Аид — теперь место хаоса, — сказал он, и голос его стал ниже, словно говорил не он, а само дно. — Там нет ни правил, ни дна. Только ужас. Из него нельзя выйти, если у тебя нет силы Титана.
Лодка качнулась.
— А она есть у меня, — тихо добавил Евмолп.
Он протянул руку. Не к тебе. К воде.
И лодка перевернулась.
Ты не успел вдохнуть. Вода не обожгла — она стерла тебя. Растворила. И вытолкнула обратно уже в другом месте.

Элизиум.

Светлое небо, которого не бывает. Трава, которая не шевелится. И тишина, которая слишком совершенна.
Евмолп стоял на берегу. Его лодка уже снова была цела. Он держал её за борт одной рукой.
— Это Элизиум, — сказал он спокойно. — Самая тихая клетка в Аиде. Я буду ждать тебя здесь.
Он уже отталкивал лодку, когда добавил, не оборачиваясь:

— Но Элизиум даст тебе то, чего ты хочешь. Бойся этого больше всего.

Лодка нырнула в воду. Не уплыла — нырнула, как камень в болото. И исчезла.
А ты остался.
И тогда ты увидел их.

Женщины выходили из травы, из воздуха, из твоей собственной тени. Их лица… их лица были её лицом. Каждое. До изгиба губ. До родинки над бровью. До того взгляда, который ты помнил по ночам.
Но они были чёрные.
Не тёмные — чёрные, как зрачок Глаза Титана. Белки глаз светились тусклым, больным светом. Они шли к тебе, и их руки тянулись из темноты, и они шептали её голосом:

— Ты пришёл…
— Ты помнишь меня…
— Возьми меня за руку…
— Ты же хотел меня спасти…
— И почему я умерла?...
— Это ты виноват!
— Да! Это ты виноват! Тебе незачем жить...
— Дай жить мне...
— Отдай жизнь мне, а сам...
— Бросься в стикс...

Обернувшись, Аманис увидел реку за собой, ведущую в глубинную тьму. На ней плавал плот. Там нырнул Евмопл. Посмотрел вперëд Аманис, за толпой утончëнных женщин была арка, ведущая в светлые сады. И слышен был вдали, то ли сзади, то ли спереди, топот копыт.

Они не плакали. Не смеялись. Они просто повторяли — как сломанная арфа, как эхо в колодце.
Их были десятки. Или сотни. Или одна, размноженная болью.
Они не нападали. Они обнимали. Медленно. Неумолимо. И плакали.
И холод, исходящий от них, пах солью.

«Что может быть отвратительнее, чем стать орудием чьей-то мести?» - думал Аманис, делая свои первые шаги в царстве мёртвых.
По крайней мере, Евмопл не стал лгать о причинах своей просьбы, хоть и всей правды, понятно, не открыл.
Бард успел бросить последний взгляд на реку, плот и сына морского бога, такого жалкого в своей злобе, когда появились они.
- Ханна – прошептал Аманис чуть слышно – Милая, ты ждала меня?
Их было много этих теней, но для него, всё это множество фигур, лиц, голосов, сливалось в одну. Он стоял и не мог пошевелиться, не мог даже ответить. Просто стоял и плакал, беззвучно, глядя на образ той, что была его жизнью. Нет, конечно, это была не она, бард разгадал обман, почти, сразу. Слишком холодный взгляд, слишком пустое выражение лица.
Аманис вспомнил их последнее утро. Тогда, на рассвете, боли, мучавшие Ханну всю ту, бесконечно долгую ночь, вдруг стихли. Девушка знала, что умирает, они оба, откуда-то, знали. Но даже тогда в её глубоких, как закатное небо, карих глазах было столько жизни и мудрости, сколько ему не доводилось видеть ни у кого больше.
- Обещай, что будешь жить без меня…
Это была не она, но он мог остаться, мог убедить себя. Ведь он хочет этого, хочет, но…
- Уйди! Я не пойду с тобой! – крик Аманиса разрезал, разорвал в клочья всю совершенную тишину Элизиума – Я хочу жить, ради неё, ради себя, ради нас. Жить!
И не обращая внимания на, застилающие глаза, слёзы, бард помчался вперёд, сквозь тени, к арке.

Арка впустила его. Не как проход — как пасть.

Аманис вбежал внутрь — и земля под ним треснула. Не просто треснула: она раскрылась, как сухая губа, как старая рана, которую забыли зашить. Он не успел закричать. Он просто полетел вниз. И увидел, что земля эта снизу – белые и хрупкие облака, которые просто разошлись под ним, как только он решился выбежать из сада. Он падал вместе со светом поверхности.


А следом — они.

Девушки не остались на лугу. Они рванули за ним, чёрные тени с лицами Ханны, с белыми глазами, полными странного ужаса.

— Хватай его!
— Не отпускай!
— Только не отпускайся, прошу!

Их пальцы вцепились ему в запястья, в лодыжки, в край хитона. Холодные, как камни на дне реки. Они тянули его наверх, в то время как под ним разверзалась бездна.

А под ним — ничего, кроме света.

Белого. Злого. Холодного, как соль на ране.

Это не огонь. Это память о тепле, которая жжёт больнее пламени. Это Тартар.

— Останься! — голоса девушек эхом разлетались по Аиду, множились, разрывались на тысячи осколков. — Останься с нами! Мы сделаем тебе больно… но останься!

Аманис висел между. Тянули наверх. Тянули вниз. И холод снизу уже лизал пятки, обещая, что там, внизу, он забудет даже имя Ханны.

— Аманис, любовь моя, Элизиум даст тебе то, чего ты хочешь! Аманис... Прошу возжелай! — но чего зажелает Аманис? Тепла или холода? Тьмы обжигающей или леденящего света? Двеннадцать глаз прекрасной любви его смотрели на него, как на последнее, что у них осталось. Их взгляд наполнялся слезами, и их искусственные души рыдали, изо всех сил тянув барда обратно в Эдем. Чего он хочет?

Даже капля дождя, что парит меж землёй и рождающим небом,
Иль стрела, в миг полёта, являясь мостом, жизнь со смертью скрепляя,
Знают свой путь, назначенье своё хорошо понимают.
Но почему же мы люди не ведаем счастья познанья, покоя
Не узнаём мы, ища, находя и теряя, в страданьях порою жестоких
Нить и дорогу? Так думал Аманис, висящий над Тартара бездной.
Нежные руки любимой, тянули во тьму липкой, сладостной ночи,
В место, где прошлое сводит с ума, строя страсти ловушку для духа.
Или паденье в ничто, бесконечно палящей прохлады, стирающей память?
Вспомнилась барду опушка, весною залитая радостью тёплого солнца,
Старый Белагус, поэт и наставник, что стал человеку роднее
Отца для многих. Весело пели резные свирели сатиров.
И сказал однорогий учитель, танцуя с растрёпанной нимфой.
«Притащи-ка вина, нам поэтам свободы положены лёгкие крылья.
Распахни их, приятель, скорее, и жаркого лета нектара
Раздобудь же кувшинчик хотя бы.» Так молвил наставник премудрый.
Улыбнулся Аманис, луч света, сквозь боль, через долгие годы пробился.
И тогда крикнул он, то заветное, скрытое глупыми чувствами слово «Свобода!»
Ибо, нет для творца ничего, что важнее, чем музами данные крылья,
Лишь в полёте свободном, вне пут, обретаем мы правду и смысл.
Меж полюсами…