Медведи любят хризантемы [I]
Присутствующие ошарашенно переглянулись. Аргументы Владимира Дмитриевича, изложенные в последовательную теорию или даже целый черновик будущего соглашения, провели неизгладимое впечатление на присутствующих, в особенности на начальника азиатского отдела, который даже неуклюже пошутил, мол, коль господин Набоков есть полный профан в азиатских делах, то весь его отдел и вовсе дремучие крестьяне из Мценского уезда. Господин из министерства транспорта также заметил, что поставка рельс из Ниппона могла быть вполне выгодной; лишь господа из военного и морского министерств раскритиковали это предложение, заявив, что, если дать Ниппону закрепиться на континенте, с тамошней Тихоокеанской эскадрой и количеством солдат ни один военачальник не сможет удержать Владивосток.
Позднее Набоков мог прочитать в газетах известия о том, что в декабре 1901 г. Россией и Ниппоном была издана совместная декларации о взаимном признании интересов на Дальнем Востоке и сотрудничестве. Лишь позднее (в десятые или даже двадцатые годы) он мог узнать все подробности негласного соглашения: так, Манчжурия отходила в зону влияния России, а Корея в зону влияния Ниппона, но с оговорками – Ниппон получал права на использование Порт-Артура в качестве военно-морской базы, а Россия имела права размещать в Корее столько же солдат, сколько и Ниппон; кроме того, Россия дополнительно подтверждала свои обязательства по русско-китайскому соглашению от марта 1903 г. о выводе войск (в этот раз указав датой вывода октябрь 1904 г.).
Вслед за этим соглашением в течении следующей пары лет был заключен еще целый ряд соглашений – о беспрепятственном проходе русских кораблей через острова Курумиси, о квотах по ловле рыбы в Ниппонском и Охотском морях, о национализации долей частных акционеров «Общества КВЖД» и их уступке Ниппону (образовав итоговое распределение долей 51/49), о проекте Манчжурско-Корейской железной дороги от Мукдена до Пусана (с аналогичным распределением долей, но уже в пользу Ниппона; сама дорога была завершена к началу следующего десятилетия), а также ряд более мелких договоров. Расширение торговли с Ниппоном и поставки материалов оттуда весьма способствовали ускорению темпов строительства Великого Сибирского пути (в особенности Забайкальского участка).
И лишь спустя целые десятилетия, стала известна откровенно курьезная история заключения этого соглашения – впечатленный начальник Азиатского отдела МИД предоставил служебную записку министру Ламсдорф и в своем дневнике с упоением описал свое восхищение Набоковым и его острым умом, «пригожим для наставления и для государственного строительства»; в свою очередь, Ламсдорф незамедлительно обратился к Хилкову с просьбой предоставить его комментарий касательно данной записки и к Зенгеру*, для которого вопрос обучения ниппонских студентов стал весьма увлекательной задачей (господин товарищ министра был увлечен разработкой нового Университетского устава и мысль о том, что именно от него зависит обучение целого поколения будущей элиты страны – даже и Ниппона – заставляла его трудится усерднее); собрав своего рода «коалицию», Ламсдорф вытребовал у военного министра Куропаткина аналитическую записку о состоянии армии на Дальнем Востоке, в которой признавалась «всякая невозможность до завершения строительства Сибирского пути ведения длительной войны в Азии». Все это позволило сломить сопротивление Витте и представить проект соглашения Его Императорскому Величеству.
Оный, конечно же, уступать Корею не хотел, однако и давление советников стало для него весьма неприятным известием и полностью отвергать проект было совершенно не в его характере; в конечном итоге, он смог выставить единственное условие к соглашению – в Корее должны оставаться русские солдаты «в количестве достаточном, для противодействия Ниппону». С таковой резолюцией он и оставил черновое соглашение, с коим Ламсдорф и отправился к князю Ито... Разумеется, уже имея выработанный компромисс – в обмен на паритет войск он планировал предоставить доступ Ниппона к Порт-Артуру (который Ниппон должен был получить еще по итогам войны 1894-1895) и выполнить все обязательства по выводу войск из Манчжурии (большая часть войск по итогу была выведена в Корею). Князь Ито действительно несколько поборолся за отдельные пункты, но, обнаружив перспективы к дальнейшему сотрудничеству и увидев реалистичный способ избежать войны, все же согласился от лица Ниппона подписать декларацию.
В дальнейшем единственной сложностью между Ниппоном и Россией оставалась только личная неприязнь царя к ниппонцам – принимал он их неохотно и чаще оставлял на попечение министрам, соглашения с Ниппоном, согласно свидетельствам личного биографа, визировал в последнюю очередь, а во всех поездках по Петербургу приказывал объезжать здание ниппонского посольства. Из других неожиданных последствий сближения двух азиатских деспотий стало ухудшение отношений между Великобританией и Россией (первая полагала Ниппон своим вернейшим союзником в Тихом океане, который станет сдерживающим фактором для России и США) с одновременным дистанцированием первой от Франции, а также ухудшение отношений с Цинским Китаем (так как русско-японское сотрудничество нарушало тайную Московскую конвенцию 1896 г.), который начал активнее сотрудничать с Великобританией и Германией: массовая миграция китайцев в Манчжурию подрывала престиж династии Цин, Великобритании требовалось найти сдерживающий фактор для России, а для Германии это был способ расширить собственное влияние в Китае.
Середина 1900-ых [II]
Впрочем, едва ли азиатские дела достаточно увлекли Владимира Дмитриевича, ибо события в европейской части России были куда более близки и важны для него. Общеизвестно, что последние десятилетия в сельской местности все чаще случаются крестьянские бунты, требующие передела земли или, хотя бы, вспомоществования государства в обеспечении зерном, что является следствием сельскохозяйственного кризиса, обострившегося в 1890-ые годы. Оный кризис обусловлен целым рядом факторов, наиболее существенным из которых ныне полагают систему выкупных платежей... И, безусловно, наличие цензуры в прессе и отчужденность правительства от народа, позволяющее скрывать сии факты разного рода бюрократами или даже министрами от царя.
Перелом произошел в 1904 г. – после убийства министра внутренних дел Плеве** эсером Созоновым, новым министром (при активном содействии вдовствующей императрицы Марии Федоровны) был назначен довольно мягкий и либеральный Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский, генерал-губернатор Виленского края. Сразу же по вступлению в права министра он объявил о переходе к «политике общественного доверия» – по старой русской традиции, начавшейся с увольнение всех товарищей Плеве, амнистии ссыльных и ослабления цензуры. На фоне подобной либерализации целым рядом земств*** (при поддержке Союза освобождения, образованного в 1903 г., в состав которого входил и Набоков) было решено подготовить всероссийский Земский съезд; исходя из действий и слов нового министра, большинством его участников предполагалось, что оный съезд позволит организовать общение между «народом» (в своей массе представленном дворянством либеральных взглядов) и правительством (в своей массе представленном дворянством консервативных взглядов), открывая путь к коренным реформам государства Российского. К сожалению, Николай II ветировал этот съезд, узнав о предполагаемой тематике собрания (ранее Святополк-Мирский представил императору оный съезд как совещание по хозяйственным вопросов) – однако к тому времени большая часть делегатов уже прибыла в Петербург, поэтому Шиповым**** было испрошено разрешение на «частное» собрание, дать кое было вполне в возможностях министра.
Итак, «Частное совещание земских деятелей» (впрочем, от «частного» в нем было только название – что правительство, что широкая общественность понимали, что, по сути, это исключительно политическое собрание дворянства и его резолюции будут, своего рода, коллективным обращением к царю) началось 6 ноября 1904 г. в Петербурге... И сразу обнаружилось расхождение между делегатами касательно направления реформ. Консервативное крыло (возглавляемое Шиповым, Родзянко, Муромцевым) полагало, что ожидаемая реформа должна была заключаться в создании законосовещательного органа при царе (ввиду славянофильства многих представителей, оный орган предлагалось назвать Земским собором – некоторые радикалы даже предлагали включить туда крестьянство и купцов; большинство, впрочем, настаивало на создании Земского собрания на государственном уровне из делегатов земств); в свою очередь, либеральные деятели ожидали введения непосредственно законодательного органа власти (аналогично, состоящего из делегатов земств); Союз Освобождения шел дальше и требовал полной отмены цензуры, введения избирательного права, восстановления Конституций Царства Польского и Великого княжества Финляндского и еще некоторых вещей, по осторожному комментарию Шипово, означавшие «полную и безоговорочную капитуляцию монархии».
И в этой ситуации Владимиру Дмитриевичу предстояло решить, как действовать. Будучи прекрасным оратором, он легко мог воздействовать что на своих товарищей по Союзу (к примеру, напомнив им о Харьковском протоколе, составленном на совещании Союза в сентябре 1904 г., предполагающем планомерную и масштабную осаду самодержавия), что на либералов (аппелируя к историческим примерам и правовой практике Великобритании, где король, формально, имеет право ветировать законопроект, но на практике оного практически не происходит ), что на консерваторов (предложив, к примеру, сохранив за монархом право верховного толкования любого акта). Вопрос лишь в том, из представленных на съезде точек зрения готов поддержать Набоков – или, возможно, все это время у него зрел свой проект государственных реформ? Какие бы споры не были меж присутствующими, все они уверены в одном – их решение, безусловно, изменит России; в воздухе так и витало это чувство грядущего триумфа и надежда на перемены, ибо, каким бы «неформальным» сие собрание ни было, сама история вверяла в руки лучших людей России судьбу родной страны. Владимиром Дмитриевичем будет сказано слово – и слово это отзовется во всех уголках империи.