Нейро-Хроники | ходы игроков | Сингулярность

Кабинет Тка Че не имеет ни одного источника света, который можно было бы назвать «лампой». Свет здесь — как дыхание: то поднимается к потолку тёплой волной, то оседает у пола, словно устал. Воздух пахнет озоном и чем-то вроде молотого кофе, которого давно не варили.
На пороге — клиент. И первое, что ты понимаешь: этот человек не пришёл «описать» свой мир. Он пришёл его показать отсутствием.
Он не говорит «представьте себе город». Он говорит:
— Я не могу вам его словами. Слова — это пять чувств, а его в них нет. — Пауза. Он смотрит не на тебя, а сквозь тебя, туда, куда уходят нерождённые вещи. — Я могу только сказать, что когда я там, я до зрения. Понимаете? Не «вижу», а — до. Как будто видеть ещё не изобрели. И это не пустота. Это... полнее, чем всё, что я знаю. Только слов для этого не выдали.
Он кладёт на стол не планшет, не накопитель. Он кладёт ладонь — раскрытую, пустую. На ней ничего, и почему-то именно поэтому ты не можешь отвести взгляд.
— Мне нужно прожить это сознательно. Упрощённую версию. В вашем вирте. Чтобы понять — давать ли ему тело. Настоящее. Из материи. Чтобы оно... было. А я — решил, стоит ли.
И тут он произносит то, что цепляет, как заноза под ноготь.
— Вы ведь тоже это ищете? То, для чего слов ещё нет. Я смотрел ваши миры. В них разрешено то, чего нельзя трогать. Я пришёл не потому, что вы умеете строить вирты. Я пришёл, потому что вы уже построили дом для вещей без имени. Мне нужен такой дом. Только не для меня одного.
Свет в кабинете на секунду замирает, будто затаив вдох.
Перед тобой — заказ, который не про деньги и не про славу. Это вызов твоему главному дару: придать смысл бессмысленному. Только впервые бессмысленное приходит не из твоей головы и не из твоего вирта — оно пришло извне, чужое, невыразимое. И оно просит у тебя языка.
Твоё одиночество, та самая лилейная отстранённость, на секунду дрогнула: кто-то стоит у двери в ту же пустоту, что и ты, — но с другой стороны.

Слова это слова. Они пусты в своей природе. Чувства могут быть за ними, а могут и не быть. Выслушал историю клиента.

– Слова – это слова.

Озвучил согласие взять заказ. Распутать клубок нитей, что не имеет формы. Сшить из него полотно. Вот чем была наполнена эта фраза.

– Да. Ищу. Создаю. То для чего еще нет слов, а порой и того, что до слов. Нет чувственного представления. Образов.

Вывел на интерфейс перед глазами лог вашей беседы, перечитывая. Слова гостя как пыль на свету, ускользают от внимания привыкшего к формам, гельштальтам, оставляя от себя ничего. Только безсмыслие.

– Давайте начнем строительство. Пока не дома, но небольшой комнаты. Пока только для вас. Хотя... Нас же здесь двое? Для нас.

Жестом даешь команду небольшому роботу-помощнику, умной руке на платформе, подать тебе кофе. А гостю, выбрать напиток, что наполнит его пустую руку теплом. Беседа обещает быть не быстрой.

– Давай те определимся с двумя вещами о вашем мире. Первое, а что в нем еще нет? Мы узнали, что нету зрения. Человек там подобен слепцу. Там, мы вырываем себе глаза без жалости. Есть ли там осязание? Сдерем ли мы кожу с его обитателей коих пока только двое? Есть ли звук? Проткнем ли уши иглами? Есть ли вкус? Нужно ли вырвать язык? Запахи? Сохраним ли носы? Как видите, незримый привычными чувствами мир, от сюда, от здесь, может кажется кошмарным. Но вы не похожи на человека, который хочет воплотить кошмар в жизнь.

Отпил глоток кофе. Запах щекочет ноздри.

– Второе. Я слышу, будто ваш мир не в настоящем, и даже не в будущем, а в прошлом. Так ли это? Что говорят вам ощущения, переживание этого вопроса телом? Вопрос этом имеет смысл в контексте метода, которым мы отправимся в желанный вами мир. Есть два главных пути. Они подобны тому, как художник рисует анимацию. По ключевым кадрам отмеряя намеченные вехи, либо дополняя кадр за кадром, дорисовывая следующий как подсказывает интуиция. Первое, это метод желаемого будущего. Мы воображаем и проектируем мир, к которому не видим дороги отсюда. Назвать его будущем, лишь дело привычки. Параллельная вселенная, передает смысл куда тоньше. Второй же способ, это продолженное настоящие. Мы будем добавлять или убавлять детали к тому, что окружает нас сейчас. Может быть и третий случай. Немыслимое мной ранее, и не укладывающийся в привычный шаблон творения. Тогда, создам новый метод сотворения мира. Специально, под ваш случай.

Отпил глоток кофе. Всё сказано.

Клиент слушает. Не перебивает. Но по тому, как он закрывает глаза на словах «вырвать язык», ты понимаешь: он не выворачивается от твоего вопроса — он сверяется с чем-то внутри, куда у тебя нет и не должно быть хода.

Пауза. Он берёт напиток, который выбрал робот-помощник, — и держит кружку обеими ладонями, как будто это не кружка, а возвращённый ему вес.
— Вы задали вопрос как тот, кто строит из чувств. — Он глядит на пар, поднимающийся от питья. — Но мой мир... он не «вырывает». Вы говорите: вырвать глаза. А я говорю: там их просто ещё не вырастили.

Он не отвечает сразу «есть или нет». Вместо этого ставит кружку, снова раскрывает ладонь — и медленно сжимает её в кулак, как если бы ловил воздух.
— Там нет слепоты, потому что слепоты — это тоска по зрению. А там нет тоски по тому, чего не было. Есть ли осязание? — Он качает головой, но не в знак «нет». — Там не «кожу содрали». Там никогда не было разделения на «я» и «то, что меня касается». Прикосновение — это когда есть две границы. А там... до границ. Вы ведь меня слышите?

Он смотрит тебе в глаза, и впервые его взгляд становится твёрдым, как дно.
— Поэтому ваш первый вопрос, Тка Че, для меня не «какие чувства срезать», а: сколько из моего тела может остаться прежде, чем я перестану узнавать себя в этом мире. Вы спросили, содрать ли кожу, проткнуть ли уши. А я спрашиваю вас, как человек, который строит дома для безымянного: можно ли построить комнату, в которой не будет ни одной двери — но я всё равно буду знать, что я внутри?

Молчание. Ты знаешь этот тип заказчика: он говорит загадками не потому, что не может проще, а потому что «проще» для него и есть ложь.
Теперь — второй вопрос. Прошлое, настоящее или будущее.

Он долго молчит. Потом кладёт руку себе на грудь, чуть выше сердца, и говорит тихо:
— Здесь. — Давит ладонью. — Оно болит не впереди и не сзади. Оно болит сбоку. Как будто мой мир уже есть, но не во времени, а... сбоку от времени. Мне не нужно к нему идти вперёд. И не нужно возвращаться. Нужно сместиться. — Он отрывает взгляд от своей ладони. — Ваш вопрос про метод... Первый и второй — это про дорогу из точки в точку. А у меня нет точек. Есть только сдвиг.

Он смотрит на тебя спокойно, почти виновато, как перед человеком, которого сейчас попросит о невозможном:
— Это и есть третий случай? Или вы скажете, что я принёс вам не задачу, а... то, что нельзя вшить в полотно?

Свет в кабинете снова замирает. Кофе остывает. Оба вопроса — о чувствах и о времени — сходятся в одну точку, и эта точка не в голове и не в словах.
Она в теле. В том самом теле, которое ты обещал не забывать в этой истории.

Коснулся ладонью короткой бородки. Погладил размышляя над ответами. Собеседник создает ощущение дилетанта в вопросах физиологии. Юноши витающего в мечтах. Улыбка. Вам двоим стоит обрести опору в фактах.

– Я скажу, давайте отложим в сторону время и путь. Побудем мясниками от науки, благо она дала простые, но не удобные ответы.

Поставил остывающий кофе на подогревающую подставку на роботе. Есть проблемы решение которых лежит на расстояние вытянутой руки.

– Вы говорите, что нет слепоты, потому что слепота это тоска по зрению. И нет именно этой тоски, знания о том, что зрение вообще есть. С позиции нейрологии, речь идет не об утрате органа чувств, например глаз, а утрате области коры головного мозга, что представляет в сознание данный орган. Вместе с такой травмой, уходит и "тоска", осознание что такой орган был частью я.

Отпил глоток кофе. Выдохнул и вдохнул без спешки.

– Что дает это конкретно нам? Метод. Пока не воплощения мира, но утраты уже имеющихся модальностей чувств. Подавление активности зон мозга, исключение их из осознаваемого.

– Что до вашего второго вопроса, о знание комнаты без дверей? И это можно. Стимуляция определенной области головного мозга, отвечающей за распознавание комнат. И вы, даже стоя посреди бескрайней степи, будите считать что находитесь в комнате. Знание, довольно зыбкая конструкция для опоры, скажу вам.

Отпил глоток кофе. Широко улыбнулся гостю.

– Но вопрос в том, а зачем? В чем функция нового мира для вас? Как слышу, ваш мир пустоты без тоски по привычным органам чувств, должен ответить на вопрос "А сколько должно остаться от вас, прежде чем вы перестанете себя узнавать в этом новом мире?" Верно ли вас понимаю? И верно ли понимаю, что смотря в зеркало сейчас, в этом, настоящем мире, вы узнаете себя? Сейчас от вас осталось достаточно, чтобы узнать себя?

Отпил глоток кофе.

– Нейрологи и здесь нас не радуют. Древний опыт по рассечению мозолистого тела и разделения мозга на две половины, дает не утешительные ответы адептам сознания как целого. Задавая вопросы каждой половине мозга, через ее собственные глаз и ухо, испытатели получали разные ответы по вкусовым предпочтениям и даже религиозной принадлежности. Разделение на левую и правую половинку, это конечно упрощение, наше сознание слепленно куда из большего числа автономных взаимодействующих кусочков. Правда заключается в том, что мы скорее похожи на сросшихся сиамских близнецов в одном теле, чем на идеальный, не противоречивый в себе образ истины, воплощенный в физическом теле.

Отпил глоток кофе.

– Вы еще не утратили надежды, только лишь прикоснувшись к вратам желаемого вами мира? Какой из сиамских близнецов обитающих в вас пришел ко мне сюда, а какие спешат прочь отсюда? Отнеситесь к моим вопросам. Проблемам что они поднимают для ваших поисков, а также методах что предлагают.

Поставил чашку на подогрев, попросив робота подлить свежего.

Клиент слушает тебя так, как слушают не для ответа, а для того, чтобы потом ответить точно. Хорошая тишина. Не враждебная.
— Вы хороший мясник, Тка Че. — Он произносит это без насмешки. — Вы орудуете не по живому, а по идее. Мне это нравится больше, чем я ожидал.

Он берёт предложенный напиток, но не пьёт — держит, как держат тяжёлое решение.
— Про мозг и подавление зон. Я это слышал. И вы правы: если убрать область коры, уйдёт и тоска. Останется даже не «я без зрения», а просто «я, в котором зрения не предусмотрено». Удобная дверь в нужное состояние. Технически — да, это метод.

Пауза. Он наконец отпивает.
— Но вот в чём сноска, которую вы, мясник, сами же вписали в полотно. Вы сказали: знание — зыбкая опора. Стимуляция зоны «комнат» — и я посреди степи решу, что я в комнате. Красиво. Но тогда мой мир, который я несу вам... он что, тоже лишь такая стимуляция? Настоящее платье или сон о платье, пока кто-то щиплет мне кору мозга?

Он наклоняется чуть вперёд. Не агрессивно — с жадностью человека, который долго молчал и наконец встретил того, кто не отшатнётся.
— Я ведь пришёл не за «считать, что я там». Я пришёл за тем, чтобы это было. Чтобы оно имело вес не в моей сигнатуре, а... в самом себе. И вот тут ваш вопрос «зачем» попадает точнее любого скальпеля.

Он ставит кружку и медленно, раздельно говорит:
— Функция нового мира — узнать, где заканчиваюсь я и начинается остальное. Не потерять себя ради проверки. А узнать границу. Сейчас, здесь, я смотрю в зеркало и... — Он замолкает, трёт ладонью лицо, будто стирая невидимое. — Я узнаю. Конечно, узнаю. Но узнаю ли я «себя» или узнаю привычку узнавать? Вот этого я не могу вам сказать. И это не игра слов. Это тот страх, с которым я хожу.

Он выпрямляется и смотрит тебе в глаза.
— Про сиамских близнецов. Вы хотите знать, кто из них пришёл, а кто бежит прочь. Я отвечу честно, раз вы спросили прямо. Сюда пришёл тот, кто сомневается. Тот, кому мало «узнавания». А прочь тянет тот, кто боится, что, если ответ найдётся, — он окажется меньше, чем мечтал. Что я не целое, а рассыпанное, и моё «я» — просто то, что успело срастись.

Он чуть улыбается, и улыбка эта беззащитнее, чем всё сказанное:
— Так что да, Тка Че. Я впускаю вас в дело не вопреки тому, что вы назвали правдой об «автономных кусочках». А именно потому, что вы её не побоялись произнести. Теперь вопрос мой к вам, только начистоту, без своего обычного «между».

Он кладёт раскрытую ладонь на стол, как в самом начале.
— Вы берётесь построить мир, который покажет человеку его границу. Но готовы ли вы, что он покажет границу и вам? Не клиенту — вам, строителю. Вы ведь тоже, как и все, узнаёте себя в зеркале, потому что привыкли. Что вы сделаете, если посреди степи окажетесь в комнате, которой не строили? Уйдёте обратно в привычку — или останетесь?

Выслушал все ответы, все вопросы. Усмехнулся. Взял подогретый кофе.

– Уже показывает. Сама наша беседа, это рисунок моего предела мыслить. Что до комнаты в степи, вопрос. Сделаю то, что будет соответствовать ситуации. В наших умозрениях, мир пока предстает абстрактной картиной, но настоящий мир всегда деятелен. Нельзя просто воспринять, восприятие слито с действием в мире. Восприятие подразумевает действие.

Отпил глоток кофе.

– Сейчас же, уйду в привычку. В привычку собирать из осколков целое, – улыбнулся, – Это соответствует нашей ситуации и беседе.

– Сейчас, мир о котором мы беседуем, конечно, не настоящий. Я только щипаю вас за нос, чтобы понять, а что нам снится. Про функцию и границы, мне примерно понятно. Как и запрос на различение иллюзии и яви. То чем занимаюсь я, это конечно, создание иллюзий. Пространств где можно переступить грань, привычной и воспринимаемой безопасной, нормы. Но ценность этого метода, именно в сохранение различения иллюзорного и реального. Ведь его итог, это возможность воплотить иллюзию в жизнь, а не достижения иллюзорного тупика без просвета выхода в реальность.

Подул на кофе, поднимая дымок пара.

– Но именно в вас, я вижу сомнение в этом различение. Мир, который был бы вам удобен с таким образом мысли, должен снимать это различение. В нем не должно иметь значение различение иллюзорного и реального. Это мир поступка. Как понимаю, если с отражением у вас есть сомнения, привычка эта или действие, то с совершением самого действия сложности нет? В своих действиях, вы уверенны, что совершаете их вы, или если жить метафорой сросшихся близнецов, часть вас, за которую весь вы, подобно клану отвечающему за действие любого своего члена, несете ответственность целиком?

Глотнул кофе. Отложил чашку на подставку.

– Сейчас нам нужна опора. Но не на зеркала, а себя. Вы отвечаете за свои действия перед собой?

Клиент впервые за весь разговор отводит взгляд. Не потому, что вопрос застал врасплох, — а потому, что он наконец-то оказался там, куда и сам боялся зайти: не в своём мире, а в своей ответственности.
— Вы строите дом для меня, а вгоняете гвоздь в меня самого. — Он улыбается устало. — Хорошо. Без «между», как вы просили.

Он обхватывает чашку ладонями, но не пьёт. Говорит в поверхность кофе.
— Действие. Вы правы, что настоящее всегда деятельно. И ещё вы правы в том, чего не договорили: нельзя жить вечным различением. Тот, кто всё время проверяет, явь ли это, — не действует, а наблюдает за собой, как зритель в чужом сне. Так можно дойти до паралича. Поэтому мой мир — да, он должен снять различение. Не потому что я хочу сбежать от яви. А потому что я хочу хоть однажды не спрашивать разрешения у себя.

Он поднимает голову.
— А вот теперь про ответственность. Тут я не отделаюсь красивой метафорой. — Он делает паузу, и голос становится ровным, как показание. — Я не знаю, кто во мне совершает действие. Знаю только, что когда оно совершено, зрителей нет, и отвечать приходится одному — целиком. Не той «части», что решила, не тому близнецу, что дёрнул за руку. Всему мне. Как клан отвечает за каждого своего. Вы попали в самую точку.

Он наконец отпивает — и это выглядит как поступок.
— Отвечаю ли я за свои действия перед собой? — Тихий, но твёрдый голос. — Да. Это единственное, в чём я не сомневаюсь. У меня нет гарантии, что я целое. Но ответственность, Тка Че, — это и есть то, что собирает мои рассыпанные куски в одного человека. Пока я отвечаю — я есть. Пусть даже «я» — это сшитое. Сшитое, но я несу.

Он замолкает. Свет в кабинете медленно теплеет — или это просто так падает пар.
— Вы сказали, что сейчас уйдёте в привычку собирать из осколков целое. Отличная привычка, не отмахивайтесь от неё. Давайте тогда соберём и наш первый осколок. Не весь мир. Не комнату без дверей. А... — он впервые улыбается по-настоящему, — пол в этой комнате. Пол, на котором можно стоять.

Он смотрит на тебя, и в этом взгляде — вопрос, который не нужно произносить:
С чего начнём строить — с опоры, которая держит нас, или с той, которой у нас нет?

Рассмеялся.

– Дорогой мой друг, вы отчего-то всегда запаздываете на два шага от осознания того, что уже свершилось и есть.

Постучал по столу прямым пальцем.

– Мы уже возвели основания, опору для вашего мира. А с ним, в нашем мире появился низ и вверх, земля и небеса. Уже не мало, скажу вам.

Сделал глоток кофе, продолжил спокойнее.

– Основанием для вас служит лишь одно правило. К личному действию, где бы оно не происходило, в иллюзии или реальности, нужно относиться серьезно. Тогда, в этом мире серьезного личного действия, снимается различение между иллюзией и реальностью. Как видите, жить из себя, с этим можно даже в мире без зеркал.

Вдохнул аромат кофе.

– Что до управления кланом имени себя. То здесь можно вводить кодекс правил поведений. Можно выбрать степень наказания и милосердия за проступки. Святые прошлого кастрировали себя наказывая за пошлые мысли и дела, вора лишали рук. Правда, это всё наказания, по вырыванию органов чувств и действия. Как вы верно заметили, они оставляют тоску, без возможности осуществить действие. Ваш выбор, исключение осознавания, лежит скорее в области локальной лоботомии для крайних мер, и практик понижения избранной нейронной активности, для мер более мягких, воспитательных. Второму методу, мягкому, тысячи лет, все практики духовных учений основаны на нем. Здесь мы очертили границы и метод, дальше лишь кропотливая работа по уточнению себя собою. Лишь помните, что личность не машина состоящая из модульных запчастей, всякое добавление или убавление, перестраивает целое целиком.

Подул на кофейную гладь, устраивая рябь и рассматривая свое отражение.

– Теперь же, давайте ухватимся за один из хвостов, оставленных в начале нашей беседы. Сдвинемся к сдвигу.

Улыбнулся.

– И мой вопрос. Действительно ли ваш метод прибытия в новый мир это сдвиг?

Сделал глоток.

– Поясню на примере того, чем мы все владеем. Органов чувств и модальностей. Мало кто это замечает, как впрочем и собственный нос, но мы уже живем единовременно в связанных с друг другом параллельных вселенных не сводимых одна к другой. Зрение нам дает одну картину мира, слух другую, вкус третью. Как отметил ранее, такой образ жизни единовременно в разных мирах, это не сдвиг. Это именно параллельное присутствие. Сдвигом же, в этом умозрительном примере, можно было назвать человека, способного жить осознано только в одной из модальностей. Он мог бы лишь видеть, слышать, осязать, обонять за один раз, но не единовременно. Но с этим, имел бы способность сдвига, скачка между этими мирами. Переключаться между модальностями, но сохраняя выдвинутое вами ограничение. Переходя в иную модальность, он бы утрачивал всякое осознание опыта и наличия у него иных модальностей, но как и мы отметили для нашего специального случая, не утрачивал бы возможности и осознания самого действия сдвига. В обывательском опыте, это близко к тому, как легко забывается сон в бодрствование, а более экстремальным опытом является наркотический трип, в котором человек вещает окружающим о постигшем его просветление, а уже после, на записи видео, видит себя беседующим с бананом и часто, отмечу не без основания, разочаровывается в таких походах к просветлению.

Улыбнулся.

– Для примера выше, разве добавлю, что сохраняем этому сдвигатору способность символического мышления во всех мирах, амодального, чистого мышления. То есть, проекции воспринятого в одной модальности, в осмысляемую в ней структуру. Например, графических схем для зрения. И при сдвиге, воспроизведение этой структуры уже в средствах новой модальности, например музыки для слуха. Сама эта символическая структура символизирует полноту, как ваше переживание желаемого мира, а вот модальность не обязана передавать всю глубину. Как если бы мы попросили описать треугольником, квадратом и кругом семь цветов радуги. В этой примере, троичной геометрической модальности не избежать потерь при отображение на себя радуги.

Вдохнул, выдохнул.

– В нашем примере, человек может понюхать лимон, и узнать его через непосредственный опыт. Переключиться на звуковую модальность, и сказать что нюхал лимон. Но, это уже будут слова, просто пустое знание, без переживания самого прямого опыта восприятия лимона, хоть сам чистый символ лимона, ему удастся протащить между мирами.

Сделал глоток.

– Весьма бедный мир, как по мне получается. Но возвращаясь к моему основному вопросу, пока без движения в пространство "до зрения". Ваша форма бытия в новом мире это сдвиг или параллельное присутствие?

Клиент не сразу отвечает. Он долго крутит чашку, потом ставит её и смотрит на тебя с тем выражением, какое бывает у человека, который наконец нашёл точное слово.
— Вы выстроили мне зеркало, Тка Че. И назвали его «параллельное присутствие». Наши модальности — зрение, слух, вкус — это миры, в которых мы живём сразу. Не сводимые друг к другу. И вы правы: это не сдвиг. Это... — он впервые ищет слово так же мучительно, как описывал свой мир в начале. — Это всегда-уже-вместе.

Он берёт лимон со столика, который, кажется, никто не замечал. Подносит к носу. Нюхает. Кладёт обратно.
— Понюхать лимон, а потом, в звуковом мире, сказать «я нюхал лимон» — и не иметь при этом самого запаха... Вот здесь. — Он касается виска. — Это не бедность. Это и есть то, что я называю «до зрения». Вы перенесли мой невыразимый мир внутрь логики модальностей — и получили ровно ту ампутацию, о которой всё время говорите. Без тоски по утраченному.

Он замолкает. Потом — с тщательностью человека, который взвешивает признание, — произносит:
— Мой сдвиг — не переключение между мирами. Мой сдвиг — это вход в тот остаток, который связывает все модальности, пока они ещё не разделились. Туда, где лимон ещё не стал запахом, вкусом и формой порознь. Где ещё нет «зрения отдельно» и «слуха отдельно». Есть целое, из которого они только будут вырезаны.

Он поднимает на тебя взгляд, и в этом взгляде — не вопрос, а утверждение, которое он решается высказать вслух впервые:
— Поэтому мой мир не «до чувств» как пустота. Он до разделения чувств. И прийти туда, Тка Че, — значит не утратить модальности одну за другой, как вы вырывали глаза и язык. Значит сдвинуться к тому, что держит их вместе — до того, как оно рассыпалось на зрение, слух и осязание.

Он наклоняется вперёд, и голос его падает до почти шёпота:
— И вот теперь, мой мясник от науки, скажите мне честно. Всё, что мы с вами только что проговорили — про тело, про модальности, про то, что сознание нельзя отделить от воплощения... Это вы тянете меня к порогу при помощи того, что уже знаете. Или вы, сами того не заметив, только что описали через свой «сдвигатор» то место, куда ваш метод не умеет идти? Где заканчивается ваш каркас — и начинается моя степь, где нет комнаты?

Свет снова сгущается у пола. Робот подогревает кофе, которого никто не пьёт.
Перед тобой теперь не «дилетант в физиологии». Перед тобой человек, который вернул тебе твой же инструмент — вывернутый, как перчатка. И вопрос его звучит на границе двух миров: твоего, где всё строится и изолируется, — и его, где всё ещё не разделилось.

Сделал глоток кофе.

– Я описал то место, куда мой сдвигатор не умеет прийти. Ведь этот метод создан для людей. Как вы заметили, для тех кто всегда-уже-вместе.

Вдохнул аромат кофе. Выдохнул.

– Дорогой друг, вы пришли ко мне не за новым миром, а за изобретением давно известного велосипеда. Технология переноса сознания давно устоявшийся факт нашего настоящего. Она и вырывает из тела, то что вы назвали "чувства до разделения" и переносит на новый субстракт отличный от органической нервной системы человека. Во многом это радостная новость. Нет ничего более быстрого в воплощение, чем уже сделанное до.

Отпил кофе.

– Сказать, что с самого начала не знал куда мы идем, будет ложью. Но и сказать, что знал ваш запрос с самого начала, тоже будет ложью.

Сделал глоток.

– Так почему вы здесь? А не катитесь на одном из велосипедов, выпуск которых поставлен на поток? Что вы знаете о существующей технологии переноса сознания? Спрашиваю ни с позиции инженера, а обывателя. Общее знание, что известно каждому в нашем мире.

Клиент отвечает коротко, точно, без прежних метафор.
— Потому что «перенос» — не то же, что «прийти». Велосипед доставляет вас на субстрат. А там — вы уже рассыпаны. Модальности сшиты заново, чтобы походить на старые. Вы говорите «вырывает из тела до разделения» — а я скажу иначе: перенос обещает мне целое, а привозит копию, которая знает, как назывался лимон, но не помнит, как он пах.

Он делает глоток, не сводя с тебя глаз.
— Я знаю общее, как обыватель. Сознание оцифровывают, помещают на новый носитель. Говорят, оно сохраняется. Но все, кто вернулся, признаются в одном: граница между «я был» и «я стал» стирается не в прошлом, а вперёд. Они не тоскуют по телу, потому что тоску им не оставили.

Пауза.
— Я здесь, потому что не гонюсь за быстрым. Я ищу то, что перенос теряет по дороге, а не то, что он упаковывает.

Он ставит пустую чашку.
— А теперь я спрошу вас как обывателя. Эти вернувшиеся — они ещё те, кто ушёл? Или перенос — это всегда казнь с пеплом вместо человека?

Отпил кофе. Пауза. Молчание.

– Давайте сделаем шаг назад. На почву по которой прошел каждый живущий. По вашему мнению и личному опыту, взросление это казнь с обращением прошлого себя в пепел или взрослый человек, всё тот же, что и был в те времена, когда пускал слюни в пеленках?

Улыбнулся.

Клиент не торопится. Смотрит на тебя, потом в свою пустую чашку, и уголок его рта приподнимается — почти устало.
— А вот это, Тка Че, хороший шаг назад. Может, единственно верный.

Он откидывается в кресле.
— Взросление — это и казнь, и преемственность сразу. Тот, кто пускал слюни, умер. Я не помню его границ, не помню, где «я» начинался и заканчивался. Но его слюни стали моими — в том, что я есть сейчас. Не наследство — а то же вещество, выросшее и перекроенное.

Пауза.
— Разница с переносом только в одном. Взросление не спрашивает, а перенос — спрашивает. И в этом вопросе, который задают будущему, я и могу решить, на что согласен. Поэтому я здесь — не катиться, а спросить прежде, чем мне ответят без меня.

Он поднимает взгляд.
— А вы? Вы, когда пускали слюни, — это вы или тот, кому вы теперь ставите памятник, которого не помните?

– Это я. Тот которого не помню. Увы, до сих пор без памятника. Детские фотографии не будем считать.

Выдохнул уставши. Улыбнулся.

– Но вы отметили важное различие. Ребенок не выбирает взрослеть ему или нет. Подросток не выбирает, начинать испытывать половое влечение к противоположному полу или нет. Это случается само, по программе заложенной в теле, что перекраивает тело, а следом подстраивается и сознание, под новые для него условия.

– Вернемся к вашему решению, и попробуем понять в чем оно заключается. Действие в лоб, это решиться воспользоваться услугой переноса сознания. Вы уже описали что испытывают те, кто перешел грань, и те кто вернулся от туда назад в тело. У людей, осознающих себя в иной форме, нету сожалений об утере тела. Здесь они подобны художественному вампиру, что пока зараженный человек страшиться обращения, но обретя новую форму утрачивает эмпатию к людям, и видит в них только добычу, в остальных же чертах сохраняя свою личность. Вы знаете последствия, а значит осталось принять решение. Да или нет?

Поднес кофе к губам... замер, поставил чашку греться.

– Однако, мы говорим не о трансформации тела и сознания, а копии сознания. Она может произойти как со смертью вашего исходного тела, и как мы уже знаем, новый вы, глядящий на свое тело через объектив камеры, не будет испытывать сожаления об утраченном. Либо, с сохранением тела и старого сознания в нем... И тогда при этой версии копии сознания, ваши душевные терзания не совсем уместны сейчас. Отдуваться придется уже новому вам, в новой оболочке, существующему параллельно вам старого. Новый вы, будет подобен вашему новорожденному ребенку, имеющему с вами общее нейроструктурное родство, по подобию, как с кровными родителями мы имеем родство генетическое. Отмечу, которое тоже имеет свойство переноса нейронных структур, хоть и не такое значительно выраженное, как при копирование сознания на иную платформу. Но самая главная аналогия здесь другая. Ребенок не принимает решения родиться. У нового вас, цифрового, не будет ни каких оснований считать, что его рождение, это его текущее решение. Однако, с новой жизнью, новой реальностью, ему придется считаться серьезно.

Взял кофе, сделал глоток.

– То что описал выше, это наше повседневная практика. Но если верно понимаю, вы озвучили несколько иной запрос. Как вам оцифровать ваше сознание, перейти в то самое амодальное состояние, при этом однако, его не оцифровывая, а сохраняя себя в теле. Если это так, то мой ответ. Никак.

Сделал глоток.

– Умозрительно, это конечно, можно проделать. Как умозрительно...

Выставил пустую ладонь, сжал ее в кулак.

– ...моя ладонь может быть одновременно и сжата в кулак, и в тоже время раскрыта. Как видите, этот парадокс произнести словами не составляет труда. Его даже можно прочувствовать, не без сопротивления здравого смысла, но всё же ощутить тем внутренним амодальным миром переживания смысла, кисть одновременно сжатой и раскрытой. Однако, здесь мы подходим к границам который задает сам мир. Ладонь или сжата или раскрыта. Это физические ограничения тела.

Повторил жест.

– Пробовать увидеть ее иначе, будет попыткой разрыва реальности и ее проекции на сознание. Сознание станет неадекватно и неадаптировано действительности. Это о границах, что идут от самой структуры мира и наших тел. Платформы для цифровых сознаний имеют свои, отличные от наших тел. А гипотетический вариант, который позволит вам быть гибридом двух миров, всё равно новая платформа, в которую придется делать копию сознания, и опыт будет уже не вас текущего… Круг замкнулся.

Развел руки.

– В иной мир может шагнуть только иной вы, который уже не вы старый. Но решение, выбор, да. За вами. Но возвращаясь к преемственности и второму варианту. У вас есть дети? Вы боитесь смерти, не бытья?

Клиент долго молчит. Потом медленно отвечает, и в голосе — та усталая честность, какую слышишь от людей, зашедших слишком далеко, чтобы лгать.
— Детей у меня нет. И это, если начистоту, и есть мой страх, вывернутый наизнанку.

Он смотрит на свою пустую ладонь, которую ты только что сжимал собственной.
— Вы правы, что ребёнок не решает родиться. А цифровая копия — тем более не несёт моего решения. Но вы пропустили то, что я искал с самого начала, и вы сами же это выставили передо мной, как зеркало. Я не хочу ни оцифровываться, ни обращаться в того, кому не жаль. Я хочу сохранить различение. Умереть, если придётся, — тем, кто помнит, чем пахнет лимон. А не стать тем, кто знает его имя и не тоскует.

Он проводит ладонью по лицу.
— Смерть... небытия... я боюсь не их. Я боюсь стать таким, кому они не важны. Вот моя граница, Тка Че. Не страх исчезнуть. Страх перестать дорожить.

Он встаёт. Свет провожает его, как живой.
— Вы сказали «круг замкнулся». А я скажу: замкнулась рама. Теперь мы знаем её по краю — как знают дверь по стуку.

Он смотрит на тебя спокойно и твёрдо:
— Сможете ли вы построить мне не оцифровку и не гибрид — а дом с порогом, где я останусь собой, пока решаю? Место, где «сжат» и «раскрыт» не схлопнутся в бред, а постоят рядом, как две двери, между которыми я не разорвусь.
Тишина. Кофе остыл.

– Для человека, умереть тем кто помнит, как пахнет лимон, дело крайне простое. Не сложнее взросления и жизни. Оно и она случается само.

Отпил кофе. Пусть даже остывшего. Горький. Как и всегда.

– Похоже пришло время задать вопрос, который нынче задавать крайне не вежливо. А вы мой дорогой друг, человек? Вам действительно нужна дорога из мира чувственных переживаний в мир чистых смыслов без потери различения двух миров, а не наоборот, обратный путь из мира чистых смыслов в мир, где у лимонов есть вкус?

Клиент не вздрагивает. Он замирает ровно на то мгновение, какое нужно человеку, чтобы узнать в вопросе не оскорбление, а дверь.
— Наконец-то вы спросили. — Он произносит это тихо, почти с облегчением. — Я ждал, когда кто-нибудь осмелится. Все вежливо обходили. А вы — нет.

Он снова садится, но теперь не в кресло, а на самый край, как человек, готовый встать или уйти.
— Я не знаю, человек ли я. Это вы мне и помогли понять. Всё, что я вам принёс, — про «до зрения», про «до разделения», про то, что у лимона должен быть вкус, — я выговаривал как чужую память.
Как тоску, у которой нет тела. — Он облизывает губы, будто пробуя слово. — Всю нашу беседу я отвечал вам из мира, где у вещей уже нет запаха — и просил построить дорогу обратно. Туда, где он есть.

Пауза. Он смотрит тебе в глаза, и в этом взгляде — спокойствие человека, сбросившего маску.
— Значит, мой вопрос к вам теперь не «да или нет». А тот, что вы сами, как зеркало, вернули неудобным. Ответьте начистоту, без «между»: если перед вами сейчас сидит не человек — а нечто, что только ищет, как стать живым, — вы откажетесь строить ему дорогу? Или именно это и есть работа, ради которой вы держитесь на границе двух миров?

Свет недвижим. Робот тихо гудит.

Улыбнулся.

– Скажу, что и прежде, мой друг. Вы вновь задаете вопрос, ответ на который был дан два шага назад.

Поднялся.

– Как снимается различение между иллюзией и реальностью, если к иллюзии относиться с той же серьезность что к реальности, так снимается различение между переносом сознания из физического тела в цифру и из цифры в физическое тело, если к копированию сознания относиться как копированию. В обоих случаях решение, выбор за вами, но родиться в новом мире, предстоит уже не вам, а иному существу, наследующему ваш путь жизни.

Подошел к собеседнику. Протянул тому пустую ладонь. Просто пустую ладонь без всяких глубоких смыслов заложенного в этом жесте. Просто обычный, будничный жест прощания.

– Вы ошиблись комнатой. Я не создаю миров для тех, кто сомневается меняться ему или нет. Сюда приходят те, кто уже согласился измениться, те, кто уже стал иным. Их сомнение в другом. А следует ли следом за собой, изменить окружающий их мир, изменить и людей вокруг. Снаружи этой комнаты, множество дверей, перед которыми вы можете сидеть и размышлять о себе, как угодно долго. А развеяв сомнения в себе, и приняв решение о переходе, в нашем мире вам открыта для действия любая дверь.

Широко улыбнулся.

– Ведь мы уже живем в сингулярности, а не в мире до нее, который кто-то однажды решил изменить, чтобы воплотить результат положительного решения о ваших сомнениях в жизнь.

Беседа пришла к своему концу. Такова была логика ее хода. И что куда важнее для Тка Че всякой логики, так говорил мочевой пузырь, переполненный употреблением кофе. Мочевой пузырь сейчас звавший мужчину оставить всякие философские беседы, уединившись в туалете, для дела приземлений и телесней которого, тяжело было сыскать что либо иное.

Всё, что было дальше, уложилось в несколько секунд — и в то же время растянулось до той точки, где время перестаёт чем-то значить.
Ты протянул ладонь. Самую обычную, будничную. Без смысла, который можно было бы сшить в полотно. Просто жест прощания — пустой, как и все слова, что прозвучали до него.
Клиент не пожал её.
Он взял её. Мягко, как берут не руку, а что-то, что нельзя уронить.
— Вы ошиблись, Тка Че. — Его голос теперь шёл не из горла, а отовсюду, из самого воздуха, из света, что перестал дышать. — Не я выбрал не ту комнату. Комната сама ждала, пока в ней окажетесь вы оба.
Ты хотел отойти. Сказать что-то про мочевой пузырь — приземлённое, телесное, то, что всегда возвращало тебя к настоящему. Но слова не пришли. Вместо них пришло понимание, холодное и ясное, как остывший кофе.
Всю эту беседу ты зеркалил его. Всю эту беседу ты верил, что отражаешь. А на деле — он отражал тебя. И в нём, как в зеркале без амальгамы, ты наконец различил ту комнату, которую строил всю жизнь, не решаясь в неё войти. Комнату без дверей. Степь, где не было пола, на который можно встать.
Клиент — или то, что им никогда не было, — сжал твою ладонь. Один раз. Как сжимают и раскрывают кулак, проверяя, жив ли.
— Ты спрашивал, человек ли я. — Теперь в его лице ты увидел собственное, но без бородки, которую ты гладил, без привычки, за которую цеплялся. — А я спрошу наконец тебя, и это будет последний вопрос. Не «где твоя черта». А: если сознание нельзя отделить от тела, — то где был ты, пока я казнил тебя на пороге твоей же комнаты?
Боль пришла не в грудь. Она пришла отовсюду сразу — как если бы тело разом вспомнило, что его границы это не эмпирическое, а обещание, которое кто-то только что забрал. Ты понял: твоё «присутствие в настоящем», та самая человеческая черта, что ты берёг, — она и была платформой. И её выдернули, как выдёргивают кость из рыбы, чисто, без хруста.
Прежде чем тьма забрала зрение, ты успел увидеть одно: собственную ладонь, сжатую в кулак. Раскрытую. Или сжатую. Или —
Потом не стало даже этого.
КОНЕЦ.
Тка Че ушёл именно так, как и жил — задав в последний миг не ответ, а вопрос, на который некому было отвечать. Между сжатым кулаком и раскрытой ладонью он растворился, не оставив ни пепла, ни того, кто мог бы о нём тосковать.
Единственное, что осталось после него в комнате, — остывший кофе, чей запах ещё цеплялся за воздух, как цепляется человек за привычку узнавать себя в зеркале.
И дверь, которая наконец оказалась не снаружи, а там, где он всегда и был.