Нейро-Хроники | ходы игроков | Пепельный Континент

Пепел оседает медленно — ты успеваешь разглядеть, что написано на камне, прежде чем ветер снова скроет слова.
Ворота «Кром-Ахора» — Ахор, «порог» — стоят перед тобой, серые и закопчённые. За ними — редкие огни, дым, прижатые друг к другу крыши. Стражник у арки, завидев твой силуэт, замирает: рука сама ложится на древко копья, а из-под низко надвинутого капюшона блестит белый от страха глаз.
Сквозь мглу доносится запах гари — но не твоей. Где-то в городе что-то горит, и горит давно.
Ты стоишь на пороге. Что ты делаешь?

Вилитч улыбнулся. Ну, то есть инфернального вида ‘личинка’, прикреплённая к спине могучего воина-брата, раскрыла рот и показала все зубы.

— От здорово, правда, Томин? — спросил он насмешливо. Томин не отвечал - впрочем, как всегда, тот являл собою бездумную и бессловесную марионетку, послушный транспорт и могучие мускулы, подчиняющиеся воле Вилитча — Как думаешь, стоит нам зайти в это славное место? Подумать только, какие перед нами открываются горизонты…

На это Томин тоже ничего не ответил, а Вилитча настигли воспоминания. В том, старом мире, было не развернуться. Все эти лорды и великие демоны только были горазды унижать Вилитча, насмехаться над его уродством и не ценить его силу. А было их как грязи.
Не, в других мирах у него был потенциал. Осталось только его раскрыть.

Повинуясь мысленной команде Вилитча, Толмин перешагнул порог.
— Привет, воин — заскрипел клыками Исковерканный Близнец — Жить хочешь? Посмотри сюда - у меня есть славная золотая монетка! Я её отдам, если ты расскажешь, как попасть в два места. Где у вас тут располагаются наёмники - таверна, корчма, харчевня. И второе место, где бы я мог встретить ваших местных волшебников.

Томин переступил с ноги на ногу, сжимая в руках цеп и меч.
— Не бойся моего компаньона — захихикал Вилитч — Он не кусается.

Стражник у ворот не сразу нашёл в себе голос. Он пятился, пока не упёрся спиной в сырой камень арки, древко копья дрогнуло в застывших пальцах. «Волшебники», — повторил он чужим голосом, не отводя взгляда от ваших сросшихся фигур.
— Здесь… таких не водится, господин. С тех пор, как… — Он осёкся, сглотнул, взгляд метнулся к тёмной часовне в глубине площади. — С тех пор, как часовню заперли.
Он всё-таки нашёл в себе силы говорить, и слова полились быстро, торопливо, словно спешка могла его спасти:
— Таверна — «Пепельный Колос». Вниз по главной, мимо колодца, вывеска с тремя потухшими свечами. Там и наёмники, и караванщики по ночам. А волшебники… — он понизил голос, оглянулся, — …есть только одна, старая. Живёт в сторожке у самого пепельного рва, за часовней. Но туда ходить не велено. Говорят, она сама больше пепел, чем человек.
Ветер донёс с площади запах гари — тот самый, чужой, не твой. Запах шёл не от костра и не от кузницы: он тянуло от часовни с заколоченными окнами, и от него странно щипало в сросшихся лёгких.
Золотая монета так и осталась в твоих руках — стражник не посмел её взять.

Вилитч ещё раз усмехнулся, подкидывая в деформированной, изменённой кисти руки монетку.
— Что-ж, славный улов для такого создания, как ты — щелчок, и монетка летит прямо в стражника — Не думай, что Искажённый Близнец не собирается сдерживать обещания! Я человек слова… даже два человека, если подумать!

Под непрекращающееся хихиканье Вилитча Томин, грузно шагая, двинулся внутрь города. Руки с оружием были опущены вниз, цеп иногда скрёб, а меч искрил по каменной мостовой. С комфортом устроившийся на его плече Вилитч разглядывал город, пользуясь удобным моментом.

Сколько людей были на улицах? Как одеты? Пугались ли его? Сколько детей? Интересно. Вилитчу, уже прекратившему хихикать над собственной шуткой, всё было интересно - как будто попал в волшебный шатёр, и ему пообещали подарить хрустальный шар.

Не важно. Пока верхний близнец наблюдал город, Томин уже дотопал до таверны, ‘Пепельного Колоса’. Здесь Искаженный собирался найти слухи, приспешников, наводки на полезные места - ну и разумеется угостить ненасытного настолько же, насколько и безмозглого брата!

Черед чародейки будет попозже. Возможно, из неё удастся выжать пользу. А возможно, и нет. Как выжимать сухую тряпку в поисках воды. Сейчас Вилитч не отказался бы от компании!

Идёшь по главной, мимо колодца, к «Пепельному Колосу». Томин грузно шагает, цеп царапает истёртый камень, меч высекает редкие бледные искры. Вилитч ворочает шеей, впитывая город жадным, цепким взглядом.

Ты читаешь улицу, как читал мёртвые языки, — и она отвечает тебе скупо, через детали.
Людей на улицах мало, и все — спешат, не глядя по сторонам. Одетых тепло, но бедно: серые плащи, выцветшие шали, заплатки. Детей нет вовсе — ни смеха, ни беготни между домами. Окна заперты, ставни прикрыты, но не от тебя: страх в этом городе кажется старым, утоптанным, как снег под ногами. Тебя провожают взглядами, но кратко — и сразу отводят глаза, и это странно. Твой вид должен был бы удерживать их внимание дольше, разжигать страх. Вместо этого горожане смотрят на что-то мимо тебя, в сторону площади, к тёмной часовне, и быстро исчезают в переулках.

Одно ты замечаешь ясно: вывеска «Пепельного Колоса» — три потухшие свечи — висит косо, и из-под двери сочится жёлтый, неверный свет. А ещё — над крышами, к северу, вьётся не дым очага, а тонкая нить гари, та самая, из-за которой щипало в лёгких. Она тянется именно от часовни.

В зале пяток столиков, натоплено, пахнет прокисшим пивом, дымом и мокрой шерстью. Головы поворачиваются. Разговоры на миг стихают — и восстанавливаются чуть громче, торопливее, чем нужно.

Ты уловил это мгновение тишины, как нож между рёбер: здесь умеют делать вид, что не боятся.

Свет здесь неверный и жёлтый — масляные лампы, прикрытые закопчённым стеклом. Но тебе и его хватает. Ты впитываешь зал целиком, как горькую настойку.

Что ты видишь:

Зал низкий, тёмный, с почерневшими балками. Пять столиков, половина пусты. У дальней стены — очаг, и возле него, вжавшись спиной в камень, сидит мальчишка лет двенадцати, босой, в рваной рубахе. Он не смотрит на тебя — смотрит на кувшин вина на стойке и не решается шевельнуться.

Трое при очаге не наёмники — ты это видишь сразу: на них кожаные фартуки и следы угольной пыли, руки в ожогах. Угольщики, пьют молча, спинами к двери.

У стойки — двое, и вот они иные. Один — дородный, с саблей на поясе, слишком чистой для этих мест; пальцы в перстнях, сам лыс, на шее шрам. Второй — тощий, с колчаном за спиной и перевязанной рукой, беспокойно крутит в пальцах игральную кость. Оба обернулись на твой вход — оба смерили и отвернулись, но не поспешно, а спокойно, как смотрят на погоду. Это люди, привыкшие взвешивать чужую цену.

Хозяин — седовласый, горбатый, с тряпкой на плече, — застыл за стойкой, и его руки сами вытерли уже сухую кружку. Он не звал тебя.

И ещё: в углу, под самым потолком, сидит ворон. Большой, чёрный, неподвижный. Смотрит на тебя одним глазом. Не каркает.

Проходя по городу, Вилитч прикидывал, как будет его сжигать. Не то чтобы сжигание населённых пунктов было его привычкой - скорее, профессией. Поэтому он интересовался этим профессионально.

Судя по отсутствию любых волшебников в пределах поселения, кроме загадочной ‘колдуньи пепла’, армейских патрулей на улицах, и даже банального обхода стражи, сжечь этот город будет непросто, а очень просто. Город выглядел, как умирающий сам по себе, и будет достаточно его только… подтолкнуть…

Томин, топая тяжелыми сапогами, наконец вошёл в таверну. Улыбающийся от уха и до уха Вилитч пригнулся, чтобы не удариться о дверной косяк, а затем быстро поднялся над головой брата чтобы осмотреться.

Увиденное также не впечатляло. Впрочем, все равно было интересно - Вилитч не привык к равнодушию. Обычно люди или падали, парализованные отвращением, или разбегались в ужасе, или начинали молиться и всячески льстить Исковерканному Близнецу. Равнодушие окрыляло - понятно, что оно проистекало из общей обречённости мира, передававшейся и его обитателям, но открывало совершенно новые возможности при знакомстве.

Что ж, первое впечатление всегда самое сильное. Повинуясь неслышному приказу Вилитча, Томин развел в стороны руки со своим оружием.
— Здрааасьте — поздоровался Вилитч — Меня зовут Вилитч Проклятый, Исковерканный Близнец. Я тут проездом. Поэтому, хозяин — верхний близнец залез в подсумник, и продемонстрировал ещё одну золотую монету — Налей-ка выпить вина, из того кувшина, мне, и любому кто пожелает присоединиться. Например, тебе — Близнец щёлкнул пальцами в сторону босого мальчугана — Тебе и ещё тебе — махнул рукой в сторону, по видимому, наёмных воинов — Угощаю.

Томин тем временем занял ближайший свободный стол, усевшись на табурет тяжёлым задом. Табурет скрипнул, но выдержал.
— Угощаю не за так, разумеется — Вилитч вновь расплылся в злобной ухмылке — Расскажете что нибудь интересное?

Хозяин поймал монету с той быстротой, какая бывает у людей, много лет ловивших гораздо худшее, чем золото. Он поднёс её к глазу, куснул — по привычке, не по недоверию, — и лишь потом, не глядя на тебя, налил из кувшина в деревянную кружку. Вино было тёмным и пахло дымом.

— «Колосный отстой», господин, — проговорил он наконец, и голос у него оказался низкий, как скрип мельничного колеса. — Другого тут и не держат. Но с него-то и начинаются все разговоры.
Он двинул кружку по стойке в твою сторону и, помедлив, налил ещё три — мальчишке, двоим у стойки, и одну, не спрашивая, поставил перед собой. Перстень лысого блеснул в жёлтом свете, когда тот, чуть приподняв свою кружку, коротко кивнул: за угощение. Тощий с колчаном свою не тронул, только перестал крутить кость и замер.

Мальчуган подошёл, взял кружку обеими руками, как берут дар у зверя, и, не поднимая глаз, шмыгнул в тень у очага — пить и слушать.
— Интересное, — повторил лысый, не дожидаясь приглашения, хотя ты звал не его. Голос у него был сытый, ровный, размеренный. — Ты пришёл в город, где «интересное» само приходит к порогу и не спрашивает, звали ли.

Он отхлебнул, вытер рот тыльной стороной ладони — кольца скрипнули по щетине.
— Бери выше, господин Близнец: в Кром-Ахоре теперь не люди умирают, а сны. Третью неделю никто не спит больше часа кряду — вскидываются под утро, и все твердят одно: им снится печь под городом. Огромная, холодная печь, и в ней что-то дышит. С этих пор и часовня у нас заперта, и стражи на улицах нет — все боятся, что под полами трещина пойдёт.

Тощий наконец разлепил губы:
— А ещё, — сказал он тихо, с расстановкой, — с севера, с пепельных пустошей, вот уже неделю никто не возвращается. Караваны уходят и пропадают. Кто-то говорит — гарь виновата, кто-то говорит — разбой. Только разбойники обычно оставляют следы, а тут — ничего. Будто степь их проглотила.

Он взял свою кружку, но так и не пригубил.
— Ты колдун или как? — спросил он вдруг, глядя не на улыбку Вилитча, а на посох за его спиной. — Если колдун, то тебе надо к Роще Старых Сосен, за пепельный ров. Там свет по ночам. Зелёный. И местные молятся, чтоб он не дошёл до ворот.

Ворон на балке переступил с лапы на лапу, склонил голову.
Знамение, как капля смолы, падает в твой слух: «Тот, кто носит двоих, услышит под полом третьего, что дышит в такт его сердцу.»

Монета была из такого чистого золота, что аж остались отпечатки зубов на металле. Экономить Исковерканный Близнец умел, но скаредным никогда не был.

Вилитч покачал головой.
— Как бывает полезно поговорить с местными, перед тем как искать приключений на свою голову! Один бы я не справился — воскликнул он с усмешечкой — Правда, Томин?

Томин тем временем снял с себя шлем. Под ним обнаружилось лицо зомби - абсолютно лишенное воли и интеллекта рыло, с шестью выпячивающимися глазами. Затем марионеточный близнец взял деревянную кружку и опрокинул в себя содержимое.

Вилитч потратил несколько секунд на дегустацию напитка, пока тот проваливался в их общий желудок. Да, он не ждал качества бретоннского светлого, или той песни, которую варил Багман, под названием ‘Багманское особое’, но отказываться от возлияний из других стран и миров означало пропустить значительную часть их культуры. Пусть даже это было ‘Колосным отстоем’.

— Значит, печь? — спросил Вилитч лукаво — Караваны, и Роща Старых Сосен? Ставлю на то, что из-за печи все хотят уехать, только вот из-за не вернувшихся караванов вздорожал проезд, верно? Хе-хе. Колдун? Ну, в некотором смысле да, я могу оказаться колдуном. Вот только не надо меня запугивать предложениями собрать толпу и сжечь на костре… потом таверну собирать по камушку будете. А пока…

Вилитч протянул руки и хрустнул костяшками пальцев - одновременно своими и Томина. Эхо донеслось аж до стен.
— А пока мне пригодятся парни вроде вас! — воскликнул он — Оплата пять монет в неделю, доля в награбленных сокровищах, ну и, бонусом, я умею ходить между мирами. Умел, по крайней мере. Мне надо найти такую штуку — показал пальцами что-то непонятное — И вжух! Этот мир сможет выпустить меня с парой-тройкой приближенных приспешников. Что скажете?

После слов о «печи, из-за которой все хотят уехать» в зале повисла особенная, вязкая тишина. Хозяин опустил взгляд на свои руки и принялся вытирать уже чистую кружку с прежним, механическим тщанием. Лысый допил, стукнул кружкой о стойку и уставился в тёмное окно. Тощий замер с недохмуренным лицом — ты попал в цель, и это было видно по тому, как он чуть подался вперёд, но не решался ответить.

Первым, против ожидания, заговорил мальчуган. Тихим, ломким голосом от очага:
— Вздорожало, господин. Мужик с мельницы до неба цену гнул, а как узнал, что караван на Кром до весны не дойдёт… — он осёкся, спрятался обратно в тень, но фраза уже осела в дыму.

Лысый медленно развернулся к тебе всем телом — рука небрежно легла на пояс рядом с чистой саблей, но это был жест не вызова, а раздумья.
— Пять монет в неделю, — повторил он, смакуя, как пробуют чужое вино. — Доля в сокровищах. И хозяин, который дороги между мирами знает, да признаётся, что, может, и разучился. Не брезгуешь искать себе людей без разбору, господин Близнец.

Он усмехнулся — но в усмешке не было зла, была деловая скука человека, пересчитавшего предложение и не нашедшего в нём ловушки, кроме одной, самой главной.
— Я — Гарм, — сказал он. — В этих местах меня держат за старшего среди тех, кто умеет носить клинок и не задавать вопросов. Плата щедрая, врать не стану. Но прежде чем я сведу тебя с моими людьми, скажи прямо, чародей: что за штур, такая ‘вжух’ ты ищешь под этим городом? Потому что если это та самая печь, что снится всем, — то за неё в Кром-Ахоре теперь режут бесплатно, и пять монет этого не окупят.

Тощий перестал вертеть кость и, не сводя с тебя глаз, коротко кивнул — соглашаясь, что вопрос задан верно.

Знамение вновь тронуло тебя изнутри, как ветер — пепел на подоконнике: «Плата за верность здесь — не золото, а имя того, что ты ищешь. Назови его — и цена пересчитается».

— Печь? А зачем мне печь? — нагло соврал Вилитч, но благодаря долгой практике себя ничем не выдал — Я ищу совсем другой предмет. Ключ Трёх Лун.
Побарабанил пальцами по спине своего плечистого брата. Тот автоматически поднял кружку и допил осадок.

Вилитч скривился.
— Наполни кружку заново, хозяин — приказал он — Так что… рад знакомству, мистер Гарм. Значит, ты можешь привести за собой крепких парней? Меня редко подводит чутьё. И я действительно рад знакомству, а не просто ради вежливости это говорю. Что касается ‘без разбору’ - при моей внешности привередничать не приходится. А предавать - меня предают куда реже, чем положено по моей профессии. Томин, не подскажешь, почему?

Безвольная марионетка продолжала сидеть на стуле. Вилитч рассмеялся собственной шутке, но затем вновь посерьёзнел, продвинувшись гротескно изогнутым и бледным телом к наёмникам:
— Ключ Трёх Лун - великая вещь — прошипел он — Я нашёл фрагмент, связанный с Луной Хаоса, Моррслиб, заброшенный в Пустошах Хаоса моего родного мира. Это было несложно. В джунглях знойной Люстрии, среди орд людоящеров и их надутых предводителей сланнов, которые видели как создаётся мир, я нашёл фрагмент, связанный с Луной Порядка, Маннслиб. Но для балансировки их нужно три!

Вилитч вздохнул и продолжил:
— Третий фрагмент я ищу до сих пор, и он, связанный с этими двумя, притянул меня в ваш мир. Без третьего фрагмента я не могу отсюда выбраться. Именно его поисками я планирую заняться - а когда у нас будет способ улизнуть, можно без опаски заняться другими делишками… например, заломить очень, очень высокую цену за то, чтобы провести караван безопасным способом.

Он захихикал:
— А в этом нам очень, очень помогут слухи о Печи! Поэтому я не рискну спасать людей до того, как они заплатят мне… точнее, нам! Вы ведь в деле… джентельмены?

Хозяин молча долил кружку из тёмного кувшина, не поднимая глаз, и отступил на шаг, как отступают от края, за которым начинается чужое.

Ты подносишь кружку, и вино отвечает запахом прежде, чем вкусом: не виноградом — дымом, мокрой золой и чем-то сладковато-гнилым, как перезрелый корень, выкопанный из-под пепла. Первый глоток обжигает не спиртом, а горечью — сухой, терпкой, земляной, с послевкусием жжёного сахара, которое ползёт вверх по нёбу и долго не отпускает.

Крепость в нём есть, но грубая, неперебродившая: она не согревает, а царапает горло, как колючая пыль. И всё же на дне этой гадости прячется что-то настоящее — отголосок старого, выдержанного урожая, заготовленного ещё до Падения. Таков «Колосный отстой»: напиток мира, который сожгли, а он продолжает бродить под пеплом, не умея толком умереть.

Томин, чей безвольный желудок не различает никаких вкусов, пьёт его как воду. Вилитч же чувствует всё за двоих — и это чувство надолго прилипает к языку, как сажа к зубам.

Пока ты расплетал свой рассказ про Ключ Трёх Лун, мальчуган у очага забыл про свою кружку и смотрел во все глаза. Угольщики у дальней стены затихли, делая вид, что не слушают. Тощий наёмник только теперь поднёс вино к губам и отхлебнул — наконец-то — не сводя с тебя цепкого взгляда.

Гарм выслушал молча, поглаживая шрам на шее, и когда ты закончил, медленно выдохнул:
— Три луны. Моррслиб… Маннслиб… — он повторил чужие имена с трудом, как заклинание, и в голосе его впервые прорезалось что-то живое, почти жадное. — А третий фрагмент, стало быть, притянуло сюда. Под наш пепел.

Он побарабанил пальцами по стойке — кольца глухо стукнули по дереву.
— Вот тебе и «сны про печь», господин Близнец. Люди спят, а им снится не просто печь — им снится то, что внутри неё дышит. И если твоя третья луна лежит под городом, значит, её стережёт не только старуха со рва.

Тощий хмыкнул, покрутил кость между пальцев:
— Караваны пропадали со стороны Рощи, — сказал он негромко. — Зелёный свет, что по ночам. Может, это не разбой. Может, это оно уже поднялось и кормится. Тогда твой Ключ, чародей, кто-то ищет быстрее тебя.

Гарм отставил пустую кружку, развернулся к тебе всем корпусом. В нём не было ни страха, ни подобострастия — только трезвый расчёт человека, прикинувшего и золото, и долю, и вероятную цену.
— В деле, — сказал он наконец, просто, без присяги. — Я и мои двое — в деле. Но с условием: мы идём за третьим фрагментом вместе, и то, что найдём, делим на всех, кто доживёт. Не «доля в сокровищах» на словах, а слово перед всеми. По рукам, коли так.

Тощий убрал кость и поднялся, разминая перевязанную руку. Гарм протянул тебе раскрытую ладонь — не для рукопожатия, а как купцы бьют по рукам, скрепляя уговор.

Знамение, уже не шёпотом — глухо, как трещина в очаге: «Что сошлось у тебя под рукой под пеплом, уже встало и смотрит. Торопись — оно всегда торопится первым».

— Торопись медленно — ехидно заметил Вилитч, покачивая в воздухе указательным пальцем — Пока обсудим условия нашего, хм, сотрудничества.

Исковерканный Близнец, покачиваясь на своем ‘насесте’, дегустировал вкус напитка. Действительно, хорошо. Даже в полузаброшенном трактире тут угощали ничего себе. В Пустошах Хаоса с алкоголем всегда была напряжёнка - разве что после совершения набегов на острова Ултуана или бретонские владения он, как глава армии, мог потакать своему удовольствием выпить согревающего кровь напитка. В отсутствие таковых набегов приходилось утолять жажду чем попало - даже сырой кровью.

— Насчёт того, чтобы делить всё поровну — начал Вилитч, царапая ногтём Томина столешницу — Не все предметы можно поделить. Колдунов также среди вас не наблюдается. И не все найденные предметы мы сможем разделить математически точно. Поэтому первое условие: будем делить по совести. Совестью вашей пока буду я. Если какой-то предмет будет полезен только мне - я увеличу вашу долю в золоте, или что там отыщется.

— Второе условие - если кто видит, что товарищ его упал, ранен или окружён, то каждый обязан его защищать. Никого не бросаем, и не отступаем. Вы мои руки, я ваш разум. Если я отдал приказ, неважно насколько глупым кажется, он должен быть исполнен. Спорить и предлагать лучший вариант можно, если уверен что он правда лучше а не язык чешется показать себя знающим, но последнее слово - моё.

— И третье - мы принесём клятву на крови — Томин достал небольшой ножик, служащий попеременно для ритуалов и нарезки мяса — Каждый из вас даст мне каплю своей крови. Я оберну её в смолу, набранную с эльфийских деревьев моего родного мира, и если тот, чья капля хранится у меня, предаст нас - то он будет завидовать мёртвым. Обычная практика. Там, откуда я родом. Как вы понимаете, недостаток лояльности может стоить успеха всем — Вилитч оскалился, обнажив все свои зубы.

— Итак, если вы все согласны - сбор у часовни. Допивайте вино и выходите из трактира. У меня тут осталось одно дело… — и Исковерканный Близнец нехорошо растянул губы в оскале улыбки.

Гарм поймал взглядом нож, потом — твою улыбку. Не отвёл глаз. Так смотрят люди, которых не впервые предлагают связать колдовством, и которые давно научились прикидывать, насколько дёшево, в сущности, стоит их кровь.

Он погладил шрам на шее — старый, поперёк кадыка, от уха до уха — и усмехнулся:
— «Совестью вашей пока буду я». Складно стелешь, чародей. И клятва на крови — против неё у моего люда душа не встанет, мы на крови не первое десятилетие. Только уговор дополним, раз уж по совести.

Он поднял три пальца, не торопясь:
— Первое — добыча, что одному полезна, другому нет, таковой и остаётся, но цена выкупа — не «позже», а на месте, при свидетелях. Второе — приказ приказом, а если ведёшь нас в явную могилу, я имею право сказать это вслух, и ты меня услышишь, прежде чем решать. Третье — кровь моих людей тебе, так и ты им — слово своё. Не заклясь и не вывернись. Уговор короткий, зато железный.

Он выдернул из-за голенища свой нож, короче твоего, с костяной рукоятью, и положил на стойку рядом с ножом Томина.
— Тогда по рукам, Исковерканный. — И он первым протянул тебе ладонь, на этот раз — для ответной, не для торга.

Тощий шагнул вперёд, стащил с перевязанной руки тряпицу, обнажив свежую, и внимательно уставился на Томина в ожидании его ответа. Он так и не назвал своего имени.

Мальчуган у очага, не сводивший с вас глаз, неслышно отступил ещё глубже в тень, куда не доставал свет ламп.

На этот раз ухмыляющийся Вилитч ударил рукой об руку.
— Договорились — нет, кажется, усмешка на безглазом лице мутанта не может стать больше — Кровь не даём пока. Есть ещё кое-кто, кого нужно встретить, Пока - приведи своих людей к часовне. И ты тоже - хочешь служить, там место сбора — обратился Вилитч к тощему — Идите идите, у меня тут дело есть.

Подождав пока наёмники удалятся из трактира, Исковерканный позволил Томину прикончить кружку и поднялся к порогу. Затем развернулся, и в жесте жреца, благословлявшего толпу, поднял руки кверху.
— А вас, за то что вы слышали сведения весьма секретные, придётся всех вас убить — обратился он к обитателям таверны — Но я сегодня добрый, и это будет быстро и безболезненно!

Сосредоточившись, Вилитч зачерпнул полную грудь магической энергии, и выпустил из конца посоха облако тумана. Тумана становилось всё больше и больше, он заполнял таверну, и забивался в ноздри и лёгкие людей.
Подождав немного окончания последнего хрипа, Вилитч покинул помещение, улыбаясь.
На самом деле это был не убивающий туман. Он просто лишал памяти тех, кто вдыхал его испарения, примерно на сутки. Через час все должны были проснуться с чётким ощущением, что прошлого дня просто не было. Это было не смертельно.
Но можно же пошалить напоследок?

Туман уходит из посоха не тучей — шелковистой, жирной на ощупь пеленой, что стелется по полу, лижет столы и заползает в носы, как входит в лёгкие чужая, не наша зима. Хозяин успевает выронить свою вечную тряпку; угольщики клонятся на стол, не вскрикнув; мальчуган, забившийся в тень, лишь тихо оседает на бок, и кружка его катится, выплёскивая вино тонкой тёмной лужей.
Никто не умирает. Просто двенадцать, четырнадцать, и снова двенадцать часов их памяти гаснут, как задутые свечи. Исковерканный стоит в дверях, а за ним, в сером свечении, спящие дышат ровно, словно весь день они только и делали, что видели сон.
И никто из них не услышал, как ворон на балке — единственный, кого не взял твой туман, — расправил крылья, переступил с лапы на лапу и посмотрел на тебя долгим, почти людским взглядом. Он не каркнул. Он просто смотрел.


На улице пепел падал реже, чем утром, оседая на твои ламеллярные плечи тонкой серой пылью. К площади ты шёл через затихший город, и Кром-Ахор, лишённый свидетелей, казался ещё более мёртвым — город-вздох, замерший перед чем-то.
У часовни тебя уже ждали.
Гарм привёл троих — не двоих, как обещал: крепкий однорукий молчун с топором за поясом и девочка-подросток, тощая, с пращой на шее, глаза у которой были слишком старые для её лет. Рядом переминался тощий лучник с перевязанной рукой, так и не назвавшийся. Сам Гарм стоял чуть впереди, опершись на саблю, и лицо его в сумерках стало каменным.
Но не люди привлекли твой взгляд.

Часовня горела.
Не пламенем — тихим, зелёным светом, что сочился сквозь заколоченные доски, полз по щелям, как вода, и медленно, бездымно лизал камень. От неё не шло жара. Шёл шёпот — на грани слышимости, будто десятки голосов повторяли одно и то же имя на мёртвом языке, и один из них, ты готов был поклясться, произнёс твоё.
— Вот и твоё «дело», чародей, — негромко сказал Гарм, не оборачиваясь. — Она сама вышла тебя встречать. Печь, сны, зелёный свет — всё, как ты и не договаривал. Только дверь часовни теперь не заперта.
И правда: тяжёлая створка, обитая чёрным железом, стояла приоткрытой, и из щели между нею и косяком струился бледный, неживой свет.

Знамение, ясное, как удар колокола под водой: «Ты привёл их к порогу. Входи один — или входи со всеми. Но то, что ждёт внутри, уже знает, сколько вас за дверью»

И Исковерканный Близнец, незряче покачиваясь на спине своего брата, ехал на нём через пепельный город.

— Славно! — произнёс Вилитч, добравшись до места, щекочущего его ноздри гарью, и Томин отсалютовал в ответ мечом — Какая ужасная армия. Уверен, что ужасно непобедимая. Вот ты, наверняка не одного врага сбила пращой в лоб и заставила его душу отлететь к праотцам, красавица.

Не дав девушке удивиться (вряд ли ту хоть раз когда либо называли красавицей), ткнул пальцем в сторону лучника:
— Рука перевязана. Значит, немало стрел выпустил, тренировался, резался не на жизнь а насмерть и знаешь вкус крови.

— А про тебя — обратившись к однорукому — Вообще молчу. Топор оружие героя, мечи для позёров. А травма только мотивирует тебя сражаться дальше, без пощады и с кровищей. Я прям дрожу весь.

Томин переступил с ноги на ногу, крепко сжимая цеп и меч.

— Итак… Ждите тут — коротко отрезал Вилитч — Может вы и Непобедимая Орава, но пока я с братом буду занят колдовскими делами. ‘Из пепла’, хм. Интересно посмотреть, да, интересно посмотреть…
Напевая эти слова, словно колыбельную, которые ему давным-давно пела мать, Исковерканный Близнец подошёл к двери, ухватился за неё руками Вилитча, потянул, и вошёл внутрь.

Ты ухватился за обитую железом створку, и она подалась с лёгкостью, какой не бывает у дверей, что долго стояли запертыми: ни скрипа, ни сопротивления — только мягкий, маслянистый зелёный свет, что рванул тебе навстречу изнутри, как дыхание открытой печи.

Здесь пахло не ладаном и не тлением — а гашёной известью, холодным камнем и сырым железом, и сквозь всё это тонко, навязчиво пробивался тот самый сладковато-гнилой запах, что вился над городом, только во сто крат гуще.

Пол когда-то был каменным, гладким — теперь же плиты вздыбились и лопнули, будто снизу много раз били в них изнутри гигантским кулаком. В трещинах, расходящихся от алтаря паутиной, медленно, как по венам, тёк зеленоватый свет, пульсируя в такт — ты с ужасом и восторгом понял — в такт биению двух сердец, твоего и Томина.

Стены высоко уходили во мрак, но ты видел их, будто при полной луне: колонны оплетала чёрная корка, похожая на застывшую смолу, а с потолка свисали длинные, седые нити-сталактиты — не паутина и не иней, а что-то между, хрустящее под ногами, как битое стекло. Скамьи были размётаны и переломаны, словно здесь бушевало нечто крупнее человека.
В глубине возвышался алтарь — вернее, то, что от него осталось: груда камня, обвитая теми же смоляными жилами. А над ней, в узком окне без стекла, стоял знак, выложенный из костей и медных прутьев: три перекрещенных круга, а в их центре — глаз, не нарисованный, а выдавленный в металле, и зрачок его пульсировал тем же зелёным светом.

И у подножия алтаря — ты увидел её не сразу — сидела старуха.
Сгорбленная, в сером плаще, таком же, как пепел, что засыпал весь пол. Её спина была обращена к тебе, и она не двигалась. Только тонкие, узловатые пальцы размеренно перебирали что-то в ладонях — ты разглядел: маленькие костяные палочки, жёлтые, как старая слоновая кость, с выжженными на них знаками.

Она не обернулась.
— Двоих я слышу, — произнесла она голосом, похожим на шорох осыпающегося пепла. — Двое сердец, один желудок, одна жадность. А за дверью — четверо, и все ждут. Это ты, стало быть, тот, кого ворон проводил мимо моего сна.

Она переложила одну палочку, и зелёный свет в трещинах на миг вспыхнул ярче.

— Спрашивай, Исковерканный. Но не трать моё время на ложь: я чую её так же, как ты чуешь гарь. Ключ Трёх Лун ты уже назвал в трактире. Значит, тебе ведомо, за чем ты сюда пришёл.
Ворон — тот самый, что был в таверне, — бесшумно слетел откуда-то сверху и опустился старухе на плечо. Оба, не мигая, смотрели на тебя.

Вилитч засмеялся.
— О, как славно! Знаешь, я поэтому и не сбил твою ворону в том трактире. Маленький негодник-фамильяр — Вилитч погрозил ему пальцем — Если уж за мной наблюдает что-то сверхъестественное, я бы предпочёл, чтобы его глаза не теряли память.
Это была правда.

— Но давай и ты не будешь тратить моё время, старуха — Вилитч обратил внимание безглазой морды на колдунью — В мое время я встречался, наверное, с сотнями заклинателей, прорицателей и колдунов, гадавших по внутренностям, и ещё в детстве постиг ваши уловки. Поэтому хотелось бы перейти к делу.
То тоже была правда.

Томин, большой и бездумный, тяжело шаркал по битым хрустящим сталактитам, и изредка ловко перепрыгивал через трещины, из-за чего его наездник-Вилитч раскачивался, и чтобы сохранить равновесие, хватался когтистой рукой за шею брата, пока Исковерканный Близнец приближался к старухе.

— Ты говоришь мне свою цену. Я соглашаюсь. Или не соглашаюсь, и мы торгуемся. Затем ты говоришь мне где искать Ключ Трёх Лун и я ухожу, оставив тебя живой.
Тут, словно звенящая нотка в пенном потоке, проскользнула опасная истина. Вилитч… соврал.

Ты ступаешь через разломы, и зелёный свет в трещинах вскидывается у твоих пят, как потревоженная тина. Томин перепрыгивает через последнюю широкую расселину, и ты оказываешься так близко, что видишь каждую нить серого плаща старухи, каждую выцветшую морщину на её шее. Она всё не оборачивается.

— Цена, — повторяет она, и голос её звучит ближе, чем её тело, словно доносится из самого камня под твоими ногами. — Ты, прошедший через сто прорицателей, спрашиваешь о цене так, будто не знаешь: у таких, как я, цену называют не золотом. Цену я беру из того, что ты сам уже носил, пока нёс сюда свою двойную тень.

Она наконец шевелится — не оборачиваясь, лишь разгибает сгорбленную спину на один скупой вершок. Плащ опадает, и ты впервые видишь её руки целиком: не старческие, а тонкие и серые, как у нищенки, что годами жгла в себе голод.
— За то, чтобы узнать, где лёг третий фрагмент, — продолжает она, — ты отдашь не монету и не сокровище. Ты отдашь одно воспоминание. Самое дорогое или самое яркое — сам выбери. Не навсегда, ну краски для тебя оно утратит. Только я увижу его, впитаю в эти кости… — она касается жёлтых палочек в ладони, — …и взамен назову тебе место. Это и есть сделка, Исковерканный.

Ворон на её плече склонил голову, и в чёрном глазу его отразился зелёный знак над алтарём.
— И не лги мне про «оставить живой», — тихо, без укора добавляет старуха. — Я чую твою ложь, как гарь, я же сказала. Ты уже решил, что ответишь на мой отказ ударом. Только вот… — она медленно поворачивает голову, и ты видишь краем её щеки, как ухмыляется её рот, — …удар по мне может оказаться куда более досадным, чем ты думаешь, чем ты уже думаешь.

Вилитча разбирает непонятный смех. Сюрреалистичная была эта картина - огромный молчаливый воин, в переменчивом зелёном свете, на спине которого икает белый безглазый нарост плоти.

— А я не ждал от тебя отказа, старуха — всё же говорит он — Я ждал непомерной цены, которая затребует частицу моего могущества. Воспоминания? Серьёзно? И они даже останутся при мне, исключая теплые переживания того момента? Я стоял перед Трехглазым Королём, старуха, видел Хрустальный Лабиринт и проходил через измерения безумия. Я не сентиментальное существо.
Правда.

Положив поудобнее голову на плечо брата, Вилитч продолжает:
— Такую дешёвую цену не платить просто стыдно. И какое же воспоминание ты от меня ждёшь? Того, как меня били в детстве или когда меня вскармливала моя мать, или… хм… пожалуй, это подойдёт. Посмотрим.

Протянув посох, Исковерканный Близнец начал читать мантру. Его тени бросились вокруг него врассыпную, а на набалдашнике зажёгся золотой огонёк. Миг - и реальность вокруг накрывается воспоминанием, не менее настоящим, чем сама действительность.

‘Я помню ту ночь. Помню каждую секунду.

В детстве я смотрел на Томина снизу вверх - буквально. Он рос могучим: широкоплечий, тяжелый, неуклюжий в своей силе. Меч, орудие воина, в его руках пел, а я едва удерживал палку. Меня отдали шаману, потому что быть воином мне было не суждено — слишком хилый, слишком низкий. Я сидел у костра, перебирал сухие травы и вызубривал жалкие заклинания, которые не могли даже зажечь огонь без трута. Я видел презрение в их глазах. Брата - тоже.

И каждую ночь я шептал. Шептал имя Тзинча. Просил, умолял, требовал. Чтобы он переменил эту насмешку судьбы. Чтобы тот, кто смеялся надо мной и бил меня, стал моей тенью. Чтобы сила, которой я так завидовал, стала моей, и я мог мстить всем кто выше меня.

В Ночь Таинств луна висела так низко, что, казалось, можно было дотронуться до неё рукой. Я проснулся от того, что моя кожа горела. Я слышал крик Томина — но он доносился не из его рта, а прямо из моей груди. Мир ломался. Меня вдавливало в него, его — в меня. Я чувствовал, как невероятное изменение течёт в моей крови - и его тоже.

Я закрыл свои глаза - увидел всё с высоты, которая раньше принадлежала ему.

В хижине было темно, но я видел каждую трещину. Мои мысли бежали быстрее ветра — их стало вдвое больше. А где-то глубоко, словно в колодце, барахталось сознание Томина. Беспомощное. Животное. Я сжал кулак — и его тело послушно сжало мой. Слюна стекала по подбородку брата, но я чувствовал только вкус собственной победы.

Я вышел наружу, шатаясь, но не от слабости — от непривычной тяжести мышц. И рассмеялся.

Они выбегали из шатров с факелами. Кричали. Проклинали. Грозили копьями. Я поднял руку — мою руку, бледную длань мутанта — и воздух запел. Сила хлынула через пальцы не тонкой струйкой, как раньше, а полноводной рекой. Я не колдовал — я приказывал. Синяя дуга вырвалась вперёд, и первого воина просто не стало — он разлетелся искрами, даже не успев закричать.

Второго я поймал пальцами чужой руки за горло. Его шея хрустнула, как сухой сук. Тело Томина двигалось само, повинуясь моей воле, — быстрее, чем любой из них мог ожидать. Я душил, рвал, крушил. В одной паре рук у меня клокотала магия, в другой - сжимались чужие кулаки, и они были как кузнечные молоты.

Я видел их лица. Ужас. Недоверие. Они не понимали, кто перед ними — тот ли хилый карлик, которого они травили, или тот ли молчаливый воин, которым они гордились. Теперь мы одно.

К утру деревня догорала. Огонь был зелёным, фиолетовым, живым - он лизал стены, и дома таяли как воск. По грязи вместо воды текло что-то мягкое, слишком тягучее, чтобы быть кровью. Я стоял посреди этого пепелища, держа в руках то, что осталось от старейшины, и чувствовал себя живым и могучим. Сила шумела в венах. Тело Томина дышало ровно, послушно, глупо.

Теперь я был сильным. Я был быстрым. Я владел магией так как никогда в жизни.

Тзинч принял мою молитву. Конечно, он мог даровать мне мою силу, но он предпочёл добавить ко мне моего брата. Но таковы пути Изменяющег.
Но я не был благодарен. Я был тем, кто заслужил это. И я собирался заслужить ещё больше.’

Золотое сияние погасло. Вилитч молча предавался воспоминаниям. Затем произнёс:
— Ты довольна, старуха? Моё самое яркое воспоминание. Не знаю как ты его возьмёшь, но я отдам его в обмен на знание о Третьем Фрагменте.