| |
|
|
Люди чувствуют тебя раньше, чем видят. Улыбка у них получается — но глаза при этом отворачиваются. Так начинается твоя дорога.Холодно. Не тот холод, что пробирает, — а тот, что лежит по углам и делает каждый шаг чуть глуше, чем надо. Город ещё не проснулся до конца: витрины темны, асфальт влажен, и только далеко — через два квартала — гудит первый трамвай, как будто сам не хочет выезжать на линию. Ты стоишь на тротуаре возле запертой пекарни. Стекло отражает твою тушу смутно, как плохо натянутый экран. На подоконнике — забытая кем-то газета, угол прижат камнем. Продавец из киоска напротив, не глядя, отворачивается и делает вид, что пересчитывает сигареты. Пахнет сыростью и подгоревшим маслом. Где-то хлопает форточка. Что ты сейчас делаешь в этом месте? Зачем сюда пришёл?
|
|
1 |
|
|
|
|
Оскар не искал кого-либо здесь. Просто пришёл сюда. Хотя... Одна рыжеволосая девушка в эту пекарню заходила и не просто чтобы что-то купить, как он понял. Ну и решил однажды пройти тем же путем. Зачем-то. И не учёл время.
Оскар немало чего не учитывал. И потом честно пытался понять, что в этот раз он недопонял. А ещё он такой вот не особо осмысленной деятельностью просто сжигал время в ожидании чего-то интересного.
Сейчас его вниманием завладела газета. И камень на ней. Хм. А её вроде обычно забирают, нет? И камень не ставят. Озадаченность и интерес громилы легко читались на том, что у людей называлось лицом. У Оскара это пока ещё харя. Ну, зато не морда.
Берн протянул руку к газете. Снял камень аккуратно. Вспомнил про то, что бывает ветер и потому постарался надёжнее схватить газету, чтобы вдруг не разлетелась.
По обыкновению мужчина подкинул камешек вверх, чтобы поймать и поставить на подоконник. А потом приступит к чтению. Почему-то же это решили оставить здесь и прижать камнем, так? Значит, что-то там было неплохое. Наверное. Да и, честно, читатель из Берна неважный, его только эта неурядица с камнем привлекла.
А после чтения франкенштейн поставит все как было обратно.
|
|
2 |
|
|
|
|
Ты аккуратно снимаешь камень — он холодный, шершавый, пористый, как кусок недосушенного бетона. Подбрасываешь его в ладони. Ловкий жест, отработанный; пальцы смыкаются ровно, без промаха. Камень приятно тяжелеет в руке, на миг занимая мысли, — и ты опускаешь его на подоконник. Он ложится точно на прежний след, в бледный сухой прямоугольник, где лежал.
Продавец в киоске, не поднимая глаз, на секунду замирает ладонью над пачкой сигарет. Словно прислушивается. Потом снова пересчитывает.
Г
азета вчерашняя. Утренний номер, не до конца промокший только сверху — угол, что был под камнем, остался сухим и шуршит под пальцами. Ты разворачиваешь её, стараясь не дать ветру вырвать страницы.
На развороте — фотография улыбающейся женщины с тяжеловатой причёской и некрасивым, будто приклеенным бантом. Заголовок крупный:
«ПРИГЛАШАЕМ НА ПРАЗДНИК УРОЖАЯ».
Ниже — мелко, колонкой, перечень того, что обещают: лотерея, рыбалка, соревнование по поеданию пирогов. В самом низу, почти за краем страницы, — приписанная от руки строка, косые буквы, давленый карандаш:
«пусть будет кто-то живой».
Ты удерживаешь газету, не давая ей расползтись. На подоконник из-за края ветер кладёт холодную каплю — и она стекает по твоему запястью, как чьё-то быстрое прикосновение.
|
|
3 |
|
|
|
|
Праздник... Это сборище людей по какому-то поводу? Оскар это понял, но вот причин не понимал. Да и само понятие было для него чем-то неосязаемые и трудно объяснимым. Наверное, потому что самому не было повода и причины что-то отмечать, как хорошее событие в своей жизни.
И зачем праздновать урожай? Недоумение можно было прочесть на заре Берна так же просто, как и газету. Но это не станет поводом игнорировать событие. И приписку карандашом, которая была тут такой же уместной, как и сам франкенштейн в этом городке. Оскар заинтересовался понаблюдать за всем этим (и сомневался, что его участию хоть кто-то будет рад), так что решил поискать дату и прочее, чтобы прийти вовремя, чтобы не топтаться нигде зазря.
А, ещё... Закончив с этим, паломник аккуратно положил газету на место. Так же придавил камнем, как было. Уставился на продавца. Тяжело — обычные взгляды этой туше давались так себе, все время съезжая в сторону чего-то недоброго. Но зла этому человеку Оскар не желал. Просто хотел спросить.
— А почему урожай стоит праздновать? — глухой голос, рокочущий. И недоуменный. Урожай же — он от труда зависит. Как все сделал, так и получилось, никакого события — лишь результат.
Так ведь?
|
|
4 |
|
|
|
|
Ты находишь дату: воскресенье, через три дня, на ярмарочной площади за старым зернохранилищем. Мелким шрифтом — время, «с полудня». Газета возвращается на подоконник, камень — на свой сухой след, точно в тот прямоугольник, где лежал. Всё как было, до сантиметра.
Продавец не двигается. Сначала кажется, что он не слышал, — но он слышал, ты видишь это по тому, как замерла его шея, как перестали шевелиться плечи. Он стоит к тебе вполоборота, и его рука так и не выбирает сигарету из пачки.
Тишина тянется ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить: оборачиваться или нет.
— Почему урожай… — повторяет он наконец, не глядя, и голос у него ровный, но какой-то отодвинутый, словно он говорит в стекло киоска. — А как же ещё. Пусть не всё в голод уйдёт.
Он перекладывает пачку с места на место. Пальцы у него побелевшие, будто за подоконник держатся.
— Ты откуда такой, что урожая не празднует, а?
Он всё-таки не оборачивается. Только чуть косится — краем глаза, в отражении стекла, где твоя огромная туша смазана и шире, чем на самом деле.
|
|
5 |
|
|
|
|
— М-м, — неопределенно отозвался Берн, услышав новое для себя. И мало что поняв. Хотя... Голод? Хм. И вопрос уже ему, откуда он такой.
Правду, наверное, говорить не стоит... А что о празднике сказать?
— Думал, что всё по труду достается. Обычно. Как обычно, — медленно сказал свой ответ Оскар. Немного потоптался, думая над теми остаться или пойти дальше.
Решил пока что развернуться, но шагать дальше не спешил. Ну, не то чтобы ему было, куда. Хотя вот попробовать найти себе место посуше и занятие до праздника стоит. Он ещё нескоро.
|
|
6 |
|
|
|
|
— По труду, — продавец выдыхает это почти без голоса, и впервые плечи у него опадают, как будто отпустило. — По труду, значит.
Он наконец суёт пачку обратно в лоток, не поворачиваясь.
— Ну так и есть. А праздник — это когда видно, что труд был не впустую. Понял.
Он говорит это, словно успокаивает сам себя, а не объясняет тебе. И всё-таки до конца не оборачивается — только край его уха бледный, натянутый, и по нему видно, как он слушает, идешь ли ты уже.
Ты разворачиваешься. Не идёшь — просто стоишь спиной к нему, и затылком чувствуешь, как за спиной становится легче дышать.
Утро двинулось дальше. Первый трамвай уже не гудит — он позвякивает где-то сбоку, ближе. Сквозь мокрый воздух тянет хлебом, а не пеплом. Улица понемногу наполняется: где-то гремит щитовой замок, кто-то кашляет за ставней, и по тротуару, по самому его краю, стараясь не задеть тебя, проходит женщина. Она не поднимает глаз, но успела сжать платок в кулаке.
До воскресенья — три дня. Нужно где-то их пережить, чем-то занять руки, найти сухой угол и, может, понять, чем пахнет этот город, когда он не спит.
Куда направишься? Что ищешь — ночлег, кров, еду, работу, или просто идёшь, пока ноги не остановятся?
|
|
7 |
|
|
|
|
Наверное, хороший труд надо отмечать? Который принес урожай? Ведь может так статься, что ничего не получится?.. Однако.
Громоздкий мужчина пошел дальше, махнув взглядом по платку. Надо же, как его все опасаются. Ладно, этого не изменить — слишком Берн большой и страшноватый. И, в свое время, умудрился едва не сгореть, пусть нынче этого не видно. Потому громоздкая туша плтопала дальше, куда-то в сторону трамвая, на который все равно ей не сесть.
Оскар не видел смысла в долгой работе, потому что... Ну, рано или поздно ему придется уходить или даже бежать. Рано или поздно его прекращают терпеть не только люди, но и всё остальное вокруг. Остаётся надеяться, что он потянет до воскресенья, узнает, что такое праздник и сможет пойти дальше, не услышав слишком много проклятий в спину.
Наверное, работу найти стоит. А с ней деньги будут — те зеленоватые бумажки и монетки, которые договорились считать ценностью. А там... Можно и еды взять, и даже найти угол, где вода не пытается налиться на лоб,
Уже хорошо. Осталось лишь найти место, где его сила будет цениться.
|
|
8 |
|
|
|
|
Ты идёшь к трамваю, на который всё равно не сядешь. Он трогается без тебя — со звоном, оставляя на мокрой проволоке короткую синюю искру, которая тут же гаснет.
Утро разошлось по-настоящему. Город теперь не пуст: лавочники выносят ящики, у водостока копошится воробьёв не видно — разлетелись, едва ты свернул за угол; только один, застрявший под лавкой, бьётся о решётку, не решаясь вылететь мимо тебя. Пахнет мокрым камнем, дымом из пекарских труб и керосином от дальней кузни.
Работу тут дают не за красивые глаза, а за спину, которая не сломается. Такая спина у тебя есть. Это видно через два шага — и поэтому люди, которым нужны руки, смотрят на тебя странно: сначала хотят подойти, потом замечают что-то в том, как ты держишь голову, и отводят глаза.
У ворот склада, где грузят мешки, стоит мужик в клеёнчатом фартуке. Он как раз кричит кому-то вглубь двора — длинно, сердито, про то, что «опять спина не казённая». Завидев тебя, обрывается на полуслове. Мерит взглядом — быстро, по-деловому, как мерят груз, а не человека.
— Ты это… ищешь чего? — спрашивает он, не подходя ближе, и ладонь его уже держит дверную ручку.
Рядом, на поддоне, — штабель мешков, мокрых, под брезентом. Один наполовину вывалился и завалился набок, зерно сыплется тонкой струйкой в щель между досками.
|
|
9 |
|
|
|
|
Да, спина у него есть, как и руки с ногами. Все, что нужно для работы... Только не для неё его создавали. Потому что почти сразу попытались убить! ЗА ЧТО?!!
Приступ злости пришлось мысленно давить. Тут никто ни в чем перед ним не виноват. Так что харя Оскара, на миг ставшая очень злой, постаралась принять спокойное выражение. Чтобы никто не подумал, что он на них злится.
— Это... Работу ищу. На несколько дней хотя бы. И у вас мешок тут просыпается, — слова на редкость аккуратные, как и указание ручищей в сторону мешка, из которого зерно шло не на радость людям.
Слишком уж Оскар был большим и чересчур сильным. Так что надо быть аккуратным. И в словах (увы, не очень получается), и в делах. Движениях даже.
|
|
10 |
|
|
|
|
Мужчина опять мерит тебя — теперь чуть дольше. Потом переводит взгляд на мешок, на струйку зерна, и что-то в его лице дёргается, как от досады на себя.
— Вижу, — говорит он глухо. И впервые смотрит тебе в глаза — на полсекунды, не больше, но смотрит. — Раз просыпается, чего стоишь. Подтащи его к штабелю, там, где брезент.
Он чуть отступает в сторону, давая пройти, но дверь за спиной так и придерживает.
— На несколько дней, говоришь. Спина не казённая только у дураков, а ты вроде не из таких. Ладно. Помоги до полудня — посмотрим, из тебя работник али так, шкура широкая.
Во дворе склада прохладно и пахнет пылью пополам с зерном. Двое грузчиков у дальнего угла остановились и наблюдают молча, не приближаясь; один перекатывает во рту спичку. Собаки у коновязи нет — она ушла внутрь, едва ты вошёл, и больше не гавкает.
Мешок тяжёлый, как и положено. Брезент влажный, скользкий. Зерно всё сыплется.
Что делаешь — берёшься за мешок? Как?
|
|
11 |
|
|
|
|
Оскар никогда не жаловался на недостаток силы. А вот с умом — он честно признавал, что не являлся гением или кем чуть ниже. Но пытался думать.
А сейчас он думал о просыпавшемся зерне. Берн хмыкнул, поискал взглядом пустой мешок или тряпку, которой можно ненадолго приткнуть дыру. Ну аесли нет, то можно попробовать зажать дырку, чтобы не так просыпалось, хоть это может и оказаться неудобно.
Ну а затем Оскар чуть присел, хватаясь за мешок, и стал подниматься. Так, чтобы вначале ноги немного помогали поднять груз и спину нагружало чуть меньше. Откуда-то он это знал. Может, собрали его в свое время в том числе и из тела грузчика? Не важно. Главное: поднять, просыпать поменьше и не уронить, а потом подтащить куда указали.
Ну и ничего не порвать — тоже важно.
|
|
12 |
|
|
|
|
Тряпка находится сразу — мокрая дерюга, брошенная на краю поддона, вся в старых зерновых пролысинах. Ты подтыкаешь ею щель сбоку, прижимаешь ладонью и уже потом садишься под груз.
Колени чуть сгибаются, спина выпрямляется — и мешок идёт вверх сам, как будто ждал этого. Тяжесть ты чувствуешь, но она не тянет, не тянет вниз, просто лежит на плече и не мешает шагать. Дерюга держит: зерно больше не сыплется, только одна капля влаги срывается с брезента и падает тебе на шею.
Ты кладёшь мешок к штабелю — ровно, боком к боком, чтобы не сполз. Ни один шов не трещит.
Мужик в фартуке следит за этим молча. В конце он коротко кивает, будто ставит галочку, и кивает в сторону дальнего навеса.
— Иди туда. Будешь ворочать, что скажут. Зовут Степан. Обед в два, до обеда не отлучаться.
Грузчики у угла переглядываются. Один — тот, что со спичкой, — сплёвывает и отворачивается к работе, но как-то слишком старательно, в самые плечи. Второй так и смотрит, пока ты не скрываешься под навесом.
Под навесом — сухо. Пахнет мешковиной и старой пылью. С левой стороны высится штабель ящиков, у правого края — колода для колки дров с воткнутым топором. На бревне сидит, болтая ногой, парень лет девятнадцати, в кепке, весь в опилках. Он поднимает голову, видит тебя — и слетает с бревна так резко, что кепка остаётся в воздухе и падает в стружку.
— Ты… новый, что ли? — спрашивает он, отряхиваясь, и голос у него ломается посередине.
|
|
13 |
|
|
|
|
Ну, теперь у Оскара будет работа. Еда. И, возможно, сухой угол, где можно спокойно поспать. Не то, чтобы на улице с этим для него были проблемы... Но зачем, когда будет место над головой?
А внутри навеса... Сшитый внимательно посмотрел на паренька. Спокойно, на нового человека. Впрочем, они все такие разные. Но потом все будет одинаково, если Берн слишком задержится.
Но он не собирался до такого доводить, верно?
— Да, новенький. Оскар, — голос глухой, совсем не звонкий. —Мне сказали, что тут двигать что надо.
|
|
14 |
|
|
|
|
— Оскар, — повторяет парень, будто пробует слово на зуб. Потом кивает сам себе, подбирает кепку и нахлобучивает её на затылок. — Ага. Я Пашка. Тут такое… ну. Всякое двигать. Я подручный, не грузчик, я так, принеси-подай.
Он говорит быстро, как будто разговор — это что-то, что нужно поскорее пережить. И всё время смотрит не на тебя, а немного мимо: на штабель, на топор, на свои ботинки в опилках. Руки у него не находят места — то в карманы, то из карманов.
— Степан у нас строгий, но… нормальный. Ну, если не пить при нём.
Он осекается, как будто проговорился. Потом набирает воздуха и снова:
— Значит, я покажу. Тут ящики с гвоздями надо в подсобку, а мешки — наверх, на второй пролёт. Сам не бери, я тебе подавать буду, ладно? Ты только…
Он запнулся. Сглотнул.
— Ты только не сердись, если что. Я быстро. Нормально всё делаю.
За навесной стенкой слышно, как Степан переговаривается с кем-то у ворот — ровно, по-хозяйски. Пашка бочком уже идёт к ящикам, оглядываясь, идёшь ли ты. Из-под ног у него, тонко шурша, разлетается щепа.
|
|
15 |
|
|
|
|
Оскар помолчал, слушая молодого паренька. Боится. И сразу, как встретил. Эхх...
— Идём. И делай все нормально, — сказал Берн Пашке. Ну и шел за ним. Как условились, он брать будет лишь т,о что ему подаст паренёк. А дальше разберётся, куда что.
|
|
16 |
|
|
|
|
Пашка ведёт тебя в глубь двора, к узкой лестнице на второй пролёт — она скрипучая, деревянная, жёстко притёртая временем. Ты ступаешь на неё, и она всё-таки держит. Каждая перекладина отзывается коротким стоном, но ни одна не хрустит; ты это слышишь по звуку, как по сухому кашлю, — предел ещё далеко.
Наверху темнее. Пыли больше, воздух стоячий, так что тянет мешковиной и мышами. Пашка суетится внизу, подаёт ящик за ящиком — гвозди звенят внутри глухим перекатом, — и ловко толкает мешки по перекладине, чтобы тебе не нагибаться слишком низко. Работает он и правда старательно, точнее, торопливо, как работают, когда боятся, что за спиной кто-то есть.
На середине третьего ящика он вдруг останавливается и, глядя в пол, говорит:
— Слушай. Тут это… Степан тебе вечером, наверное, денег даст. Ты не бери всё, что даст. Скажи: часть удержи, мол, за постой. У него во флигеле за двором комнатка свободна, там никто не живёт. Он скажет, что крысы. Ты не слушай.
Он поднимает глаза — впервые за всё время прямо на тебя, но и то всего на миг.
— Там сухо. И своё.
Из-за стены, снизу, доносится голос Степана — зовёт кого-то. Пашка вздрагивает и снова хватается за ящик.
|
|
17 |
|
|
|
|
Оскар делал свое дело молча. Иногда коротко сопел, когда ящик оказывался неудобным в том или ином смысле. Но, в целом, занятие хоть и скучное, но сложным не было.
А вот совет был неожиданным. Интересно, стоит ли к нему прислушаться? И... почему?
— Не ожидал. Мы ж недавно знакомы, к чему совет такой? — с искренним любопытством поинтересовался Берн.
|
|
18 |
|
|
|
|
Пашка снова смотрит вниз, на свои ботинки в опилках. Ящик он уже взял, но так и держит его у груди, будто собирается нести сам.
— Не знаю, — говорит он наконец. — Просто… Ты не пинаешь никого. Некоторые тут пинают. Ты вон какой, а не пинаешь. Хотя тебе-то, наверное, вообще всё равно.
Он поднимает на тебя ящик, подаёт — и, отдавая, вскользь касается пальцами твоей руки. Пальцы у него холодные, как у всех, кто утром долго держится за металл. Он не отдергивает руку, не вздрагивает — просто отходит на шаг, когда ящик переходит к тебе.
— А Степан — он ничего, он не злой. Просто у него тут вроде как порядок заведён, и он за него держится. И комната та… ну. Он не расскажет, почему она пустая. Я тоже не расскажу, потому что не знаю толком. Только там правда хорошо.
Из-за навеса, снизу, шаги — тяжёлые, по доскам. Степан в фартуке появляется у подножия лестницы, задирает голову.
— Эй! Хватит там стоять. Обед через полчаса, а у меня мешки не все подняты. Пашка, ты чего грузчика смущаешь?
Пашка молча сгребает следующий ящик.
|
|
19 |
|
|
|
|
Ну да, если Оскар решит кого пнуть — то может и убить ненароком. Или покалечить. Люди вообще хрупкие, по сравнению с ним. Или это что другое парень имел в виду?
Так что Берн хмыкнул и продолжал работу, молча. Наверное, так этому Степану больше нравится. Ну, позже тогда это вот начнется, то, о чем вспоминать не хочется.
|
|
20 |
|
|
|
|
Степан ждёт секунду-другую, потом кивает сам себе — молчание его устраивает больше любого ответа — и уходит под навес. Из-под ног у него сыплется труха, тянет холодом от камня.
Работа идёт своим чередом. Мешки, ящики, доски под ногами, гул трамвая где-то за стеной — и постепенно становится ясно, что Оскар тут не просто ещё один грузчик. Вон тот, что таскает по два мешка за раз, кряхтит и ставит ношу на пол со стуком — а Берн берёт те же два одной рукой, и не потому, что сильнее, а потому, что для него это вообще не вес. Никто не смотрит прямо, но все видят. Склад как будто сам подстраивается под твой шаг: доски прогибаются, тень от тебя ложится длиннее, чем должна.
Пашка рядом, уже на нижнем ярусе, кряхтит над очередным ящиком. Говорить он не начинает, но поглядывает — коротко, искоса, будто ждёт, что ты что-нибудь скажешь или сделаешь.
А за углом склада, где обычно пусто, сегодня стоит крытая тележка. Кто-то её оставил и не убрал. На ней — тряпка, которой тут заворачивают инструмент.
Обед близко. Мешков осталось немного.
|
|
21 |
|
|
|
|
Оскар не слишком тяготился работой грузчика — здесь для него пока нет настоящих тяжестей. Хотя вот это явно показывать не стоило, что дошло до прометида уже сильно после. Впрочем...
Что уж там?
Осталось дотаскать мешки до обеда и заглянуть под тряпку на кем-то забытой тележке. Просто так, из любопытства. Хотя, лучше на обед не опаздывать, чем вытеснять, что тут забыто.
|
|
22 |
|