Мерный стук колёс отсчитывает секунды. Пол подпрыгивает под ногами беспокойным зверем, постоянно движущимся и только время от времени позволяющим себе короткие передышки. Я не знаю, сколько суток прошло с мига, как я впопыхах запрыгнул на перон с наскоро собранной котомкой, кидая за спину опасливый взгляд – но теперь я думаю, что мог бы привыкнуть к этому. К жизни в движении, не стоя на месте. К быту бродяги с немытыми волосами и без корней. Когда узнаёшь ветер по запаху, и каждая маленькая радость жизни ощущается самой первой. Но на билете красуется пункт назначения, у любой дороги есть свой конец, и этот поезд не сможет нести меня вечно. Мне не бывать перекати-полем, не бывать дворнягой – по крайней мере, не сейчас.
Чем дольше тянется поездка, тем неправильней мне кажется мой побег. Будто с каждой бегущей милей я совершаю всё более тяжкую и непоправимую ошибку. Мимо воли вспоминаю дни у Богатого Господина – сытые, тёплые, размеренные. У меня были свои четыре стены, свои небольшие свободы, и я мог спать и питаться без больших тревог. Я не знал раздора с жившими бок о бок со мной, как и угнетения со стороны человека, что был для меня негласным царём и богом. Мне было оказано доверие, и я не оправдал его, с треском провалившись... Так может я заслужил то наказание, что ждало меня? Может оно будет не таким ужасным, как говорит мне страх? Может хозяин сжалится, осознав что это была лишь досадная случайность? В конце концов, Богатый Господин доверял мне... И поэтому он убьёт меня, догоняет мысль холоднее зимы. Я помню его глубокий добрый взгляд, и я помню ряды высушенных скальпов в подвале. Охотничье ружьё, парадная сабля, толстые обитые сталью сапоги – я знаю, что они сделают со мной, и это будет только начало. Нет, говорю я себе. Этот побег – самая верная вещь из всего, что я делал за жизнь. Помогает плохо. Верность душит пуще любого поводка. Но помогает.
Люди суетятся вокруг меня и со мной: днюют и ночуют, едят и спят, унывают и смеются. Такие же мимолётные странники на тропе из железа и пара. Имена пролетают мимо моих ушей, скучные и безвесные. Поначалу я, поглощённый паникой, вовсе не обращал внимания на своих попутчиков. Но время шло, и нарастала скука, дёргая за струны настороженности. Так что я сам не заметил, как начал по привычке подчёркивать и внимать:
Рыжий Усач,
Хромой,
Старушка-Ламантин,
Женщина в Лиловом Платье... Ещё раз кидаю на билет взгляд – зашуганный и усталый, скорее второе чем первое. «Сан-Вейл». «Солнечная Завеса». Я не люблю солнце. Оно заставляет пахнуть и жаться в тень. Но утопающие не выбирают солому, а дарёному псу не смотрят в зубы. Письмо настигло меня слишком удачно. Может, это гузно вселенной лежит вне длинных рук Богатого Господина. Темней всего под фонарём. И нет фонаря ярче, чем само солнце.
Оторопь. Ночь близка, но она ещё не воцарилась в своих тёмных правах, и я пока не погружался в грёзы – так что же здесь делает Он? Вот так, средь сера дня? Неужели потрясения и страхи последних дней сделали меня более уязвимым в его глазах, чем обыкновенный сон? Я так привык кидаться разбуженным на одно эхо его присутствия – совершенно новое положение скорее обескураживает меня, чем пугает. Или же дело скорее в том, как выглядит мой мучитель? В сиянии ламп купе и надвигающегося заката передо мной сидит... обыкновенная собака. Нет, совсем не обыкновенная: матовая тёмная шерсть да размеры сливаются с прилегающей тьмой, стать излучает дикое благородство волчьих предков, и глаза-бусы как будто бы всматриваются в меня не меньше, чем я в них. Но влажный нос и стоящие торчком уши не дают мне впасть в ярость. Более-менее знакомый образ оказывает странное спокойствие, в пику безликому ночному бреду. Возможно, этого и добивается Незнакомец – притворяется тем, что мне ведомо и близко. Усыпляет бдительность. Возможно, он хочет чтобы я играл по его правилам. Но может и ему придётся играть по моим.
– Тихо... Нам это не нужно... – говорю я то ли ему, то ли себе. Голос негромкий, неспешный. Хотя и предательски подрагивает. Когда встречаешь чужого пса – или любого зверя, что может являть угрозу – с ним нужно говорить как со старым другом, которого не видел много лет. Говорить так, будто спрашиваешь о его жизни да делах, или рассказываешь о своих. Давление и крик лишь взорвут горячую кровь. Ноги стоят деревом, руки повисают внизу – наполовину расслабленные, наполовину сложенные в кулаки. Две меры на два исхода. Больше не смотрю в глаза – не бросаю вызов – вместо этого переведя их на хвост, да славится этот вестник собачьего языка. Замер ли? Помахивает ли? Медленное моргание – провозглашение без слов, что я не желаю насилия. Чем же ответит на это незваный гость? И ответит ли вовсе?
🐾 ...Или? Если Незнакомец захотел показаться собакой, то я буду обращаться с ним как с собакой.