'BB'| Semper Fi: Tarawa. One square mile of hell. | ходы игроков | - - LVT-2 N46

  Амфибия "номер сорок шесть", на которой путешествие на берег совершал сержант Сирена, шла в левой части боевого порядка. В ней дрожало от холода аж семнадцать человек, люди были набиты так сильно, что каждый плотно упирался в рюкзак стоящего впереди. В такой тесноте было особенно не пошевелиться и даже не присесть, ноги у всех затекли.
  Впереди стояли Хобо и Сирена, а сзади на моторной плите грели задницы Родео и Абориген. Рядом они смотрелись почти комично – хмурый загорелый Абориген, которого можно было спутать с мулатом, и глупо ухмыляющийся Родео, известный расист.
  Лаки-Страйк давно перестал шутить свои шуточки, по лицу было видно, как его всё заебало.
  Заусенец, спокойный, опытный вояка, в свои двадцать пять лет казался умудренным опытом старцем, который все видел и которому всё по плечу. Он смотрел на приближающийся берег спокойно и сосредоточенно. Потом вполголоса спросил у Ковальски:
  – Сержант, а я заметил, ты чет все время письма какие-то перечитываешь. Че там пишут-то хоть? Дашь почитать, когда все закончится? – и добавил. – Мне, сука, никто не пишет давно. Иногда думаю, тут я есть, а вернусь в Штаты, и исчезну, растворюсь в воздухе. Вот такая херня в голову лезет, прикинь?
  Его напарник Блоуэр, молодой парень, получивший такую кличку за привычку бешено жестикулировать и размахивать руками во время разговора, явно тяготился теснотой.
  – Как, бля, сардины! – повторил он несколько раз.
  Гиннес и Ферма стояли плечом к плечу, их разделял только вал амтрака.
  Высоченный Сутулый, прижимая к себе автоматическую винтовку, чтобы лишний раз не искупать её, вдруг обернулся и подмигнул Гиннесу.
  Землекоп крутил непутевой башкой, а когда не крутил, шумно дышал Ферме в затылок. Ему было семнадцать, он волновался.
  Москит, не вышедший ростом, тянулся и пытался разглядеть что-нибудь из-за плеча Гиннеса.
  – Ну, хоть один-то япошка там точно есть, – приговаривал он.
  – Успокойся, если он один, его поймает рота Фокс. И вообще, не мельтеши, стой спокойно, – рассудительно одергивал его Торопыга. Торопыга был меланхоличным пареньком с цыплячьей шеей, его назвали Торопыгой в шутку, потому что он всегда немного тормозил, даже в столовке.
  В хвосте, то и дело поправляя ремень винтовки, маялся Красотка Джейн. Звали его так не потому что он был смазлив, а потому что у него была девчонка, и он этим страшно гордился. Её звали Джейн, была она, судя по фотографии, которую Красотка Джейн всем показывал, смазливой большеротой блондинкой с неизвестно как успевшими вымахать до третьего размера сиськами, и парень не уставал повторять: "Ну, красотка же, а!?" И сейчас, пока амфибия ползла к берегу, он несколько раз доставал из кармана её фото, но быстро прятал, чтобы на него не попали брызги океанской воды.
  Помимо них в амфибии ещё обретались не унывающий Смайли и два сапера, Заноза и Мыло. У обоих помимо обычной выкладки были ещё ножницы для резки проволоки и по одному подрывному заряду. Заноза повторил свою просьбу – если кто найдет японский флаг, пистолет или там кортик, пусть не поленится и сменяет у него на что или продаст. Мыло был молчалив и чаще обычного потирал шею, как будто мыл её, за что его так и прозвали. Чувствовалось, что он вконец извелся ждать.
  Вам сильно повезло – никто из вас не страдал морской болезнью, только Землекоп один раз оглушительно пернул, и все заржали. Ветер дул как следует, и запаха никто не почувствовал.
  – Погоди бздеть! – сквозь смех сказал Заусенец. – Побереги для япошек. Надо же будет их чем-то из нор вытравить.

  Первый разрыв бабахнул почти над самым вашим суденышком.

Это было четыре самых долгих часов в жизни Гиннеса. Первый час прошел, в целом, нормально, под шутки и прибаутки друзей, разве только очень хотелось курить. В следующий час начали затекать ноги, и Гиннес начал переминаться с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь. Затем пришла жажда, даже, точнее Жажда. Гиннес до последнего пытался терпеть, стараясь сэкономить воду во фляжке, но не выдержал, и выпил несколько глотков. И лучше бы он этого не делал. Спустя какое-то время излишки воды попросились наружу. Именно поэтому, когда их амфибия приблизилась к берегу, Гиннес как раз крыл про себя матом всех. И япошек, которым захотелось дергать Америку за усы, и тех неизвестных японских командиров, во главе с их проклятым императором, которым показалось хорошей идеей соорудить оборону на этом богом забытом острове, и даже тех командиров, по вине которых он должен так долго стоять в этом проклятом железном ящике, на котором не предусмотренн какой-нибудь писсуар, для такого случая.
Именно поэтому, первый разрыв Гиннес встретил громогласным:
– Йопт твою мать!!!
И первым делом, чисто инстинктивно, попытался присесть, хватаясь руками за каску.

У Фермы затекли ноги так, как никогда раньше в его короткой жизни. Даже на мессе в родном Канзасе, в маленькой церквушке, где все скамейки занимали старики и старухи, а ему, молодому парню, приходилось пару часов стоять, вытянувшись в струнку, он не ощущал такого. Джон про себя уже успел проклясть того, кто это придумал, всех япошек скопом, чертов экватор и вообще - всё должно было быть не так.

Паркер временами поглядывал на стоящего рядом Гиннеса - как там этот ирландец, не расклеился? Даже пихнул его локтем.
- Чё, страшно, ирландская морда? - Ферма ухмылялся, пытаясь за дурацким подколом скрыть напряжение.

А потом загрохотало и Гиннес присел рядом. "Ага, зассал!" подумал Ферма, так же пытаясь опуститься на дно армтрака (но на мгновение позже ирландца!).
- Это что за хуйня?!.. - риторический вопрос Ферма проорал на ухо впереди стоящему. После такого обстрела нашим флотом япошек на острове вообще не должно было быть. А если и осталась там пара охуенно везучих самураев, они не должны палить по морпехам из пушек. Их роль - это забиться в темные норы траншей и молиться своему императору или кому они там молятся, чтобы Корпус морской пехоты США был к ним милостив.

"Ну ничего, - подумал Джон, прикрывая руками голову и пытаясь вжаться в дно арматрака, - Щас высадимся и покажем им!"

Качало и кружило, шум мотора и плеск волны не убаюкивали, а лишь раздражали своей монотонностью и цикличностью. Угораздило ж вперед попасть, на самый нос. На мину морскую чем напарывается плавучее всякое? Правильно. В кого первого шальная пуля, с берега пущенная, попадает обычно? Верно. Везучий ты, сука, человек, Ковальски. Прям словами не передать, какой.
- Иногда думаю, что лучше б мне тоже не писали, Рон.
В разговоры влезать желания не было никакого, вот и ответил Уоррену невпопад, слукавив малость, а потом добавил.
- От подруги письма. Бросила меня.
И замолчал. Были ли интересны рядовому его жизненные неурядицы, сержанту, в целом, прямо здесь и сейчас, было не то, чтобы прямо конкретно плевать, нет, просто на фоне всего происходящего, эдакой - как ее там, титаногонии или, нет, это, да, точно - титаномахии, все бытовые и личные заботы, с проблемами заодно, как-то враз потеряли остроту, оставив после себя только щемящее ощущение необратимой неисправимости: мертвый никого не обнимет, ни у кого не попросит прощения, мертвый никогда не узнает, почему его бросили.
Громыхнуло где-то рядом, враз кровь в жилах приморозив. Зря все же "посмертные" написал. Ведь точно ж пригодятся. Сука. Что там, за чертой? Священники говорят, всякое. Но Ковальски очень боялся, что там не будет ровным счетом ничего.

Вот как он прыгнул последним, а оказался на носу? Вопрос, беспокоивший Денни на протяжении плавания, потому то процесс того, как он пробрался через все отделение в более-менее удобному месту вылетел из головы, словно приказ, который не захотелось расслышать с первого раза. Как тральщик чтоль? Прошел вперед столь увлеченный, что не заметил толкучки? Не, ну а что. Вполне себе вариант. Всё одно никто не жалуется, что Сирена ему на ногах сплясал или по голове прошел, да и вряд ли будут.

Денни с интересом высматривал впереди хоть что-нибудь, уже настроившись выскочить на берег из этой амфибии. Морпехи морпехами, а твердой земли под ногами корабль не заменит. Посмотрел налево, на Ковальски, который разговорился с Занозой, покачал головой. Мда уж, неприятно получилось. И не вовремя.
— А ты всё равно ей напиши сержант. Женщины они же по настроению живут. Сегодня она разобьет тебе о голову бутылку, а через несколько часов придёт с бинтами, чтобы тебя перевязать.
Стечкин снова посмотрел на берег, улыбнувшись появившимся в голове мыслям. Сама мысль сразу куда-то сдулась и испарилась, оставив после себя только небольшую улыбку и некоторую теплоту внутри. Хочешь не хочешь, а надо признаться, что сейчас письмо от матери и подружки во внутреннем кармане грело ещё сильнее.
— У меня так матушка дважды выгоняла отца из дома. Профессора между прочим. Но вполне себе до сих пор вместе живут.

Сержант было улыбнулся ещё шире простенькой солдатской шутке про пердеж, когда рядом жахнуло так, что стало не до смеха.

  При первом разрыве у многих внутри сжалось.
  Прятаться от разрывов было некуда – только все, как по команде, пригнули головы, прильнули к рюкзакам стоящих впереди бойцов, от чего со стороны могло показаться, что они сейчас будут танцевать хороводик, согнули колени. Москит схватил Гиннеса за ремень патронташа.
  Грохнуло ещё и ещё, потом сильно в стороне, потом впереди по курсу, потом опять в стороне. Потом разрывы смолкли.
  Никого не ранило, никого не убило, но с неба посыпался черный песок, еле слышно шелестя и постукивая по каскам.
  – Это газ!? – истерично взвизгнул Блоуэр, хватаясь за противогазную сумку.
  – Не ори! – откликнулся Сутулый. – Успокойся! Это окалина.

  Все выпрямились, раздались неуверенные шуточки.
  – И это всё!? – громко спросил Москит.
  – Херня! – взвинченно крикнул сзади Абориген.

  "Сорок шестая" упрямо шла вперед.
  Самолеты вдалеке начали с воем пикировать японцам на башку, тарахтя пулеметами. На таком расстоянии даже их батареи из шести пятидесяток издавали только легкий треск.

  – Сейчас будет коралл! Держись! – крикнул водила.
  Все снова схватились, кто за что успел. Амтрак ударился обо что-то, задрал нос – вода под ногами хлынула к корме.
  – Уоооууу! – закричал Москит, скользя назад.
  – Держись!
  И тут нос "клюнул" вниз – и все полетели вперед. Ледяная вода окатила передних с головы до ног.
  – Тропический душ, парни! – издевательски крикнул водила.
  Снова ровное гудение двигла, периодические потряхивания вверх-вниз или взад-вперед, уже не такие сильные.

  – Че там? Видно че? - - спрашивал Москит.
  – Да пока не особо, – пожимал плечами пулеметчик.

  Потом ухнуло раскатисто, но где-то далеко. Потом пошло ухать. Да-дааах! Да-дааах! Да-дааах! Резко, с присвистом тявкало: Арщ! Арщ! Арщ! И на границе слышимости монотонно, солидно, уверенно долбило: Дых-дых-дых-дых! Дых-дых-дых! Дых-дых-дых-дых! Так рассказывает что-то нудное здоровенный мужик, а ты пытаешься вставить пять копеек, а он тебе: "Нет, да ты послушай!" – и продолжает.
  Стало слышно, как с шумом взбивает воду взрывами где-то по курсу.
  – Че там? Видно че? - - опять извелся Москит.

  И тут вся первая линия амфибий открыла огонь. До неё было метров двести пятьдесят, и вы слышали дробный гром крупнокалиберных пулеметов, поливающих берег. Этот гром словно бы ровным ковром перекрыл всё и вся. Но и в нём стали прорезаться другие "ноты" – та-таканье, раскатистое буханье, резкое тявканье.
  – А ты че не стреляешь? – спросил Заусенец вашего стрелка.
  – Так далеко ещё. Ни черта же не видно.

  А потом вдруг с металлическим звоном и лязгом ударило справа – прямо по вам, по "сорок шестой". БАМ!-ДЛЯМ!-БЛЯМ! Вы ногами и руками почувствовали, как трясется корпус амфибии от этих ударов.
  – Блядь!
  – Что это!
  – Зацепило!

  На Хобо и Стэчкина сверху, ни слова ни говоря, повалился со своего насеста пулеметчик.
  И снова: БАМ!-ДЛЯМ!-БЛЯМ!-ДЛЯМ!-ДЛЯМ!
  И вот тут уже кто-то заорал от боли, а не от страха. Все завопили, кто что мог, некоторые просто кричали нечленораздельно.

  – Стрелка ранили! - гаркнул Блоуэр.
  Стэчкин заглянул в кабину – водила лежал, устало уронив голову на рычаги, уперевшись каской в плиту под самой смотровой щелью. Тронул за плечо – и голова скатилась с плеч, повиснув на лоскуте кожи: шею вырвало с мясом, водитель завалился вбок, руки бессильно соскользнули с густо забрызганных кровью рычагов.
  Гиннес обернулся, насколько это можно было в тесноте – сзади пропали маячившие рожи Родео и Аборигена, как будто никогда их там и не было. То ли сами спрыгнули, то ли смахнуло огнем с брони.

  Под ногами сквозь неровные дыры в обшивке правого борта с загнутыми, как лепестки, краями на палубу лилась вода.
  Хобо перевернул стрелка – тот был явно мертв: в грудине дыра величиной с кулак. Умер мгновенно.
  Бам!-Длям!-Блям! – ещё кто-то завопил.

  – Надо выбираться! – крикнул Заусенец.
  "Сорок шестая", задевая гусеницами коралл, упрямо шла вперед, как поплывший под ударами соперника, но так и не упавший на ринг боксер. Крен на правый борт усиливался.

Громыхнуло, плеснуло, посыпалась гарь. Сердце стучало как барабан. Все мысли давно испарились, все чувства сжались в крепкий - крепче, чем пальцы цевье сжимают - клубок. Минута? Больше? Спроси "Хобо" сейчас, давно ли высадка началась, не смог бы ответить. А потом машина налетела на долбанный коралл, и сержант едва не сломал себе эти самые пальцы, когда качнуло, придавило, оружие зажатое вбок вывернуло. Но "едва" не считается, вовремя перехватился. Ничего, зато умыло, освежило, водой соленой пропитало сверху донизу. Красота, да и только. Снова полезло в голову всякое, про шальную пулю, про снаряд, точно в нос их плавучего куска железа бьющий. Думал, думал, а додумать уже не успел: захлопало, защелкало, застрочили пулеметы. И началось.
Удар. "Замороженная" кровь закипает, ужас смешивается с яростью, страх скручивается тугим канатом с осознанием необходимости не стоять на месте, дроча, а что-то, сука, делать.
Глянул на бойца, сверху ляпнувшегося, перевернул, проверил: все, пиздец. Глянул по сторонам: армтрак побило, но движок явно живой, тянет упрямый "кораблик" вперед. Глянул на еще живых бойцов отделения: кто-то ж точно за борт - на не пойми какой глубине, фиг знает где - кинется.
- Все на месте! На месте!!! В снаряге потонем к хуям!!!
Рабочий, но неуправляемый транспорт в любую секунду мог выкинуть любой фокус: на мель с наскока напоровшись, опрокинуться, потащить их точно к какой-нибудь японской батарее, на мины, да к самому Богу даже навстречу.
- Двое к пулеметам! Живо!!! Живо!!!
Сержанта взглядом нашел.
- Дэнни, я в кабину! До берега тянем!
В амфибию сунувшись, определился сразу, что удобней: вбок - ногами ли, руками - пихнуть труп безголовый с сиденья, либо выдернуть его наружу, сбросив в воду, и сделал дело. Место мертвеца заняв, но иронию ситуации оценить не успев, начал с рычагами возиться, с педальками. Что заляпаны красным они, то плевать, не сейчас, так через минуту Роберт вполне мог своей красноты сюда же добавить. Тропический коктейль "Первое знакомство с Таравой", на морской воде, с кровью морпехов заодно. Но про это Ковальски, конечно, потом уже начал размышлять, когда удалось упрямый и к тому же раненый грузовик усмирить малость, и в сторону песка его направить.

— На месте! Уоррен, твою мать, жопу ровно!
Когда на Денни свалился покойник, то сержант окончательно охерел от того, как всё пошло через задницу. Мало того, что перед этим устроили веселые пострелушки. Вашу ж мать. Зато уже не холодно. Не страшна тебя ледяная водичка, когда под жопкой костер развели и заживо жарят.
— Все стоят, никто не драпает! Морпехи!
Отпихнул тело стрелка прижавшее ногу весом, выбравшись из под трупа. Водила мертв, но с этим Роб кажется разберется. Не проебать состав бы, чтобы как бараны в воду не попрыгали. Где, мать его, Родео?
— Гиннес, за пулемет! Живо! Никому не ссать, плывем дальше!
На проклятой лодке нашлось место нескольким покойникам, но ни загорелой рожи Аборигена, ни кислой мины Родео. Охеренно, просто восхитительно. Лучший день, просто замечательный.

Гиннес в первый момент, когда амтрак переваливал через риф, испугался, что их утрое судёнышко перевернется, к чертям. И инстинктивно вцепился в борт. Но волна холодной морской воды освежила морпеха. Грохот стрельбы, накативший следом, так напугать не смог. Это был знакомый звук, не раз слышанной в учебке, во время стрельб, и он не напугал так, как риф.
А потом по ним открыли огонь, и Гиннес понял, что до этого дня никогда не боялся по настоящему. Страх холодной ватой обложил всё тело, и только это удержало Джейме от безумного прыжка за борт. Тело просто парализовало от страха, так, что О'Коннелл не заметил, что и без того сырая одежда внезапно стала чуточку сырее, и теплее. Из этого паралича Джейме вывел окрик Стэчкина. Какого черта эти японцы себе позволили? Это что, он, боец морской пехоты, стоит, как заяц,ослеплённый фарами, когда у него под рукой есть пулемет? Да это же бред!
Именно с этими мыслями Гиннес рванул выполнять приказ.

- Сэр, есть сэр, блять! - проорал Ферма и ринулся к пулемету.

Эти япошки совсем охуели? Откуда палят? Но главным философским вопросом, вертящимся в башке Джона и никуда не исчезающим было: "ЧТО ЗА ХУЙНЯ?"

Все должно было быть совсем-совсем не так. Но канзасец не привык рефлексировать. Волна адреналина накрыла его с головой, руки тряслись, глаза лезли из орбит, а ремешок каски жутко сдавил шею. Хотелось одновременно срать, разбить кому-то морду и забиться в самый темный угол, накрыться одеялом, молиться Господу.

Паркер встал за пулемет и начал лупить по берегу.

ТРАТАТАТАТАТА!
ТРАТАТАТАТАТА!
И, чуть успокоившись: ТРАТАТА!

Он впервые в жизни стрелял по людям.

  Гиннес и Ферма, расталкивая других, влезли на скамейку и открыли огонь по берегу. Правильнее было бы сказать "в направлении берега", потому что толком понять, что там вообще происходит, было сложно. Что-то дымилось, что-то горело, что-то невидимое и очень злое стреляло в вас и хотело убить: понять бы откуда!
  Дэнни схватил кого-то из морпехов, кажется, Блоуэра, уже полезшего через борт, потащил обратно. Все кричали – кто-то от злости, кто-то от страха, кто-то от боли. Но вроде никто так и не выпрыгнул – уже ничего.
  Хобо отпихнул водителя на соседнее сиденье, его труп перевалился, как тело отрубившегося пьяницы, вмиг утратившего всю силу в суставах и мышцах. Выбросить его из кабины было бы затруднительно, поскольку помимо входа сзади в ней из отверстий были только махонькие щелочки в бронеплите, но и так годилось. А вот через щелку ни хера не было видно: как он вообще рулил-то тут куда-то!?

  А тебе, видимо, придётся освоиться, и быстро.
  Переключать скорости ты не умел, но это, к счастью, было и не нужно: надавил на тугую педаль акселератора изо всех сил – машина, начавшая уже было замедляться, прибавила скорости и пошла вперед. В щель плеснуло водой, прямо в глаза – защипало. Сжал рычаги, скользкие от крови – чего с ними делать-то? Вспомнил, как на тракторе показывали – один на одну гусеницу, другой на другую. Невелика наука. Да и чего тут рулить? Вперёд идти – и всё. Лишь бы не останавливаться! Лишь бы...
  Тут и долбануло снова.

  Пулеметчик японцев, или зенитчик, или кто он там был, видя, что амфибия не остановилась, вдарил по вам ещё разок, для контроля. Опять гром, как будто гигантскую кастрюлю гигантский младенец с тупой улыбкой на лице долбит молотком: "На! На! На, проклятая! Весело!" Вам только было невесело.
  Блоуэру попало в рюкзак – прямо в середину, напополам разнеся черенок лопатки. Его бросило вперед, он ударился о борт, через который хотел перепрыгнуть, взмахнул руками, выронив винтовку и так и остался, свесившись в море. Торопыга заорал, как сумасшедший, где-то там на дне амфибии, подтянув колено к животу – Дэнни увидел его кости пониже колена, перемазанные кровью, слегка прикрытые потемневшими лохмотьями изодранной штанины. Тут же Лаки-Страйк рухнул на него, матерясь, закрывая от взора эту картину. Вода хлестала через дыры, а помпы под полом перестали её откачивать: должно быть, перебило проводку, .
  И всё это под грохот пулемётов над кабиной. Та-да-дам! Та-да-дам!

  Хобо услышал, как оглушительно ёбнуло прямо в кабину – куда-то под задницу, а потом и выше. Нога слетела с педали, как не своя. Не веря, что её больше нет, попытался поставить ботинок назад. Посмотрел даже вниз – да нет, вот она, родимая, на месте, слава богу, ещё побегаем. Втопил опять носком: движок на корме снова загудел с прежней силой. Повернул голову – в стальной, выкрашенной белом стенке дырка как раз над башкой.
  Гиннес в это время, нес только целившийся, сколько отчаянно цеплявшийся за пулемет, понял, что тот не стреляет, передернул затвор, сплюнувший не сработавшим патроном, только убрал назад руку – как жахнуло металлом по металлу: брызнуло в лицо искрами, осколками, чем-то горячим, ослепило на миг, завалился назад, цепляясь за что попало, упав на кого-то сверху.
  Ферма аж присел, когда ударило. Глянул – Гиннеса нет рядом. В пятидесятку, что была справа, попало: дымится обрубок, оставшийся от пулемёта.
  Твой-то пулемёт ещё цел. Утопил подушечки спуска, продолжая вести огонь куда Бог на душу положит. Уходят трассеры куда-то в темную махину надвигающегося берега. Сзади стоит ор десятка глоток.

  Гиннес, лежа спиной на своем рюкзаке, видел плывущие по небу облака и пытался понять, что пошло не так в его жизни, что он больше не стоит за пулеметом. Под ним кто-то копошился, придавленный его весом.
  – Слезь с меня, ммм!
  – Зажми! Зажми руками! Дай пакет!
  – Кранты!
  – Переворачивай его!
  – Мама!
  И просто глухой, утробный крик:
  – А-а-а-а-а!

  Хобо в это время, несмотря на соль, разъедавшую глаза, несмотря на тягостную глухоту в правом ухе, силился разглядеть что-то впереди кроме волн с веселыми солнечными бликами, и все-таки разглядел.
  Из-под воды что-то торчит. Какие-то бугры.
  Тетраэдры. Бетонные пирамиды – такие специально ставят, чтобы танки не прошли. Но остатки отбитой кастрюльным звоном логики подсказывают, что если бы пройти было нельзя, сейчас бы там стояли другие машины. А они не стоят, или, по крайней мере, ты не видишь. Может, удастся пройти между надолбами? Только надо точно повернуть, чтобы вписаться в промежуток. А как?

  Дергаешь рычаг – нет, слишком сильно! Прямо на эту бетонную блядину прешь! Дергаешь другой, а этот – назад: вроде выровнялся, сейчас гусеницей впилишься. Но проклятая машина продолжает медленно поворачивать. Дергаешь снова, пытаешься вернуть, как было. Ещё немного и поставить оба ровно! Тетраэдры приближаются, как зубы японского дракона, к которому вы так опрометчиво сунулись в пасть, и он нихуя не похож на тех смешных усатых драконов с картинок. Он распилит вас своими зубами пополам, он сожрет вас нахер – он чудовищно огромный. Ударишься в его зуб – и все, остановишься, тут-то и выгвоздят вас всех очередями из этой дуры, из которой сейчас долбят.
  Затравленно понимаешь, что вообще не чувствуешь габаритов машины. Вроде выровнял, а не знаешь, пройдет, не пройдет? Только что сомневайся, что не сомневайся – "зубы" приближаются стремительно. А машину ещё и перекашивает – из-за воды, которая хлещет в дыры. Правый понтон вам, должно быть, уже знатно раздолбили.

  Вокруг амтрака хлопает, выдергивая не фонтаны даже, а струи воды в воздух, осыпая вас брызгами – эта очередь мимо прошла, ух бля!

  Слышите скрежет из-под днища, из-под левой гусеницы – металлом по камню, потом звук, как будто рвется что-то. И всё. Для всех это просто скрежетнуло чёт, дернуло немножко: не так уже это страшно, когда пули размером с большой палец неумолимо размолачивают в омлет бензиновую тарахтелку, на которой ты едешь. Только Хобо понял, что это было – прошли на скорости мимо, слегка цепанув тетраэдр. Ещё бы чуть-чуть... но прошли!
  Хочется глаза протереть. Теперь машина выравнивается – идет по дну уже, уже немного осталось. Уже не потонете, если что.
  Но "если что" всё равно прилетает опять – БАМ! БАМ! БЛАМ! – пристрелялся, сука!
  – Сука!
  – А-а-а-а-а!
  Лопается что-то с треском на корме, грохает, шипит, то ли само по себе, то ли от попадания капель морской воды.
  И запах бьет в ноздри. Гарью пахнет, жженым маслом.
  Все, кто в боевом отделении оборачиваются и видят дым. Дымит мотор, шипит, коптит черным, а потом вырываются скромные пока язычки – это двигатель загорелся.
  – Пожар!
  – Горим, бля!
  – Кранты!
  Но лязгают дальше гусеницы, уже замедляясь, машина тянет из последних сил.

  – Сержант! Глуши нахер! Валить пора! – стучат по кабине.
  Смотришь в щелку – вот он, берег тот, уже близко, уже, может, метров тридцать всего до берега, а там стена какая-то, в метр высотой.
  Снова скрежещет что-то громко. Избитый амтрак останавливается, замирает, лязгнув напоследок траками – как будто удачи вам пожелал. На гусеницах – остатки колючей проволоки. "Я всё, парни, дальше сами". Приехали. Огонь уже не только видно, но и слышно – он начинает гудеть на корме, ровно так, как будто в печке. Коптит, как примус, дым клубами идет. Морпехи кашляют. Уже не робкие язычки, уже пошло пламя. Ветер, к счастью, дует не с кормы, а то бы вас тут как на гриле жарило, а так просто потеете. И страшно. Лихорадочно перелезают через борт двое человек. Землекоп возится с Торопыгой, тот плачет, обнимая колено. Ещё кто-то стонет.
  На дне десантного отсека плещется вода, розовато-красная, с пузырями, как будто рыбу разделывали в раковине. Где вы – хер пойми. Где-то у берега. Впереди, чуть правее, на самом пляже, замершая эл-вэ-тэ-ха, до неё, может, метров двадцать, за ней кто-то прячется – кто-то пятнистый, наверное, ваш брат-морпех. А ещё правее другая подходит, там вообще не видно, есть ли кто живой, и за пулемётами людей нет. А больше рядом – никого. Слева видно ещё две амфибии, шлепающие гусеницами по воде, но они свернули, идут вдоль берега почти. Идут туда, где в отдалении, метрах в ста от вас, стоит на пляже больше машин и люди вокруг них копошатся. Там взрывы и стрельба. Справа, чуть подальше – тоже скопление машин и людей. Да вообще отовсюду стрельба доносится: долбят пулеметы, что-то все время бухает, ахает, взрывается. Не разберешься так сразу, что происходит-то! Но конкретно вас, вроде, пока оставили в покое.
  Это – обманчивое ощущение.
  Вы – перед занятым противником берегом, и значит вы – мишень на стрельбище, других мишеней считай и нет. Кто-то наверняка сейчас берет вас на мушку.

Лязгало, трещало. Жахнуло когда в борт - или, может, в лоб куда-то, не понял даже - за малым сердце не встало. Но повезло-пронесло, цела нога, отличные дела, а ботинок всегда новый раздобыть возможно, когда есть на что его напяливать.
- Да сук...
Лупило нещадно, бояться даже некогда. Потом, оп, пирамиды какие-то подводные, как у этого, брат младший рассказывал, писателя-то, Ловкофта, вроде. Щупалец не видать, живем. Хотя, вон, гниды имперские проволоки щедро понасовали, не поскупились. Представилось живо, как греб бы, рюкзаком и винтовкой топимый, как зацепился бы за выверт колючий штаниной, рукавом. Как вспорола бы до мяса железка руку, ногу. И все. И привет. Потом ляпнуло в машину. Страх получить пулю тут же вытравил страх потонуть, изрезавшись и запутавшись. Замечательно.
- Сука...
Вот и пальмы, вот и пляж. И стена. Наших - ну, до нас - тут не было: ясно, значит, кто постарался, отстроился. И ясно, кто сидеть за ней может прямо сейчас. Кричит кто-то: то ли сверху, то ли сбоку. И правда отъездились.
- Понял!
Заглушив "грузовик" и выбравшись из его едва не ставшей склепом кабины, за балки-переборки-листы спрятался: за железо, в общем. Пары мгновений хватило, чтобы понять - конкретно, так, не дотянули до грунта. А ну там снайперы, а ну пулеметчик где засел? Того жизнь не жил, скакать по мелководью, у долбанных япошек как на ладони, когда не понятно ни хрена: где бамбук, а где свои.
- Все на месте! На месте! Кто умеет - помогите раненым!
Разобраться, чего и как, надо сначала. Прикинуть, что к чему, перевязать тех, кого побило, чтоб кровью не истекли на раз.
- Остальные - занять позиции! Не высовываться! Оружие к бою!!!
Зацепился взглядом за "пятнистого" товарища, что решил в прятки поиграть, там, в стороне. Махнул, надеясь внимание привлечь.
- Эй! Морпех!!! Если один остался, чеши сюда!!!
Потом сержанта окликнул.
- Дэнни! Надо понять - что за пиздец, где все!
Огонь трещит под боком. Нехорошо. Полез за огнетушителем.
- По-быстрому осмотримся, и двинем. А я пока движок потушу - горючки там на дне, но ну его на хуй.
Нашел если баллон, "запустить" его: залить-засыпать то, что ярче и жарче горит. А там, там уже как повезет.

— На месте собаки! Кто больше всех дергаться будет, тот первым пулю и словит, да ещё и других подведёт!
Куда, паскуда,они рыпаются поперёк всего чего только можно. У выбравшегося из под чьей-то жопы сержанта ушло немного времени на осмотреться и понять, что они на самом деле в жопе куда как побольше. Одно хорошо, что пулемёт и пушки где-то сбоку остались, а даже если начнут палить сюда, то первый снаряд скорее всего не на их голову, а на соседей. Такое себе утешение, что кто-то другой рискует умереть раньше, но блин, утешение же, зараза.
Можно выдохнуть, наверное. Но под собственный жопой то горит, свои хоть и рядом, но оказаться проебавшимся непойми куда вообще не хочется. Это жопа поглубже других.
— Слушай! Раненых перевязать, из пулемёта не стрелять рядовой, даже не думай пока.
Скольких недосчитается? Дэнни пробежался, пересчитывая отделение по головам. Сапёры тоже в потерях? Да вроде не были, но хрен их знает. И кто из раненых не может идти сам? Торопыга точно не пойдёт, кто ещё?

— Всем выдохнуть, морпехи! Мы уже приплыли и утонуть никому не грозит. Впереди на берегу стена, по команде все двигаемся к ней. Кто из раненых не может идти сам, того понесут. Лишние рюкзаки долой.

***
— Роб, мы тут как раз посередке, хер знает где, - - Денни показал пальцем влево и вправо, на отдаленные скопления своих. - Кроме нас никого рядом. Но соседи влево берут, так что тоже туда двинем, но вдоль стенки. Туда ближе, а у нас раненые.

Ферма не стал геройствовать. Был приказ не стрелять, а он чего, он парень понятливый. Отсвечивать тут тоже не хотелось, из-за темной полосы пальм в любой момент могли начать стрелять уроды-япошки, которые почему-то не перемерли после обстрела американским флотом.

Осмотрелся. Раненых жалко, вот ведь не повезло тем, кто сейчас ранение получил, вся слава останется их товарищам. К тому же эвакуируют их хрен пойми когда, так и помереть можно. Слава Богу, что он, Ферма, живой, здоровый и вроде в своем уме.

Паркер спрятался, пытаясь держаться поближе к сержантам. Они ведь люди опытные, да и приказы как-то лучше слышно, если их прям на ухо орут. Винтовку Джон сжимал так крепко, что, казалось, на ее отполированном дереве останутся вмятины от пальцев. Морпех, идя по колено в воде, вглядывался в темноту берега: а ну как там увидит чего? Вдруг блеснет металл пулемета японского или еще чего.

– Охренеть! Святый Патрик, та как так то а? – Гиннес с трудом сел, и начал ощупывать свое тело, ожидая найти парочку лишних отверстий. Но их, как не странно, не было. Парочка глубоких царапин не в счёт. Однако, Джейми очень сильно мутило, словно с жесточайшего похмелья. Мир вокруг затих, словно Джейме забил свои уши ватой. Мир сузился, в одну точку, в которую попала раненная нога Торопыги, и О'Коннелл подполз поближе. Когда-то давно, в учебке, навыки в том числе и оказания первой помощи выдалбливали до уровня рефлекса, и потому руки сами нащупали индивидуальный пакет, и Джейми начал накладывать кое-как повязку, стараясь остановить кровь. Мир вокруг начал наполняться звуками, и морпех услышал, как в очередной раз задаёт себе вопрос: – Какого хера джапы живы?

Хобо
  Хобо хватает огнетушитель, бросается на корму, стараясь не наступить на Торопыгу, Гиннеса и других раненых, остававшихся внутри. Вырывает чеку, жмет на рычаг – с шипением потоком вырывается белесый газ, прибивая пламя и не давая ему дышать. Языки съеживаются, забиваются куда-то в простреленный в нескольких местах короб двигателя со слетевшей крышкой, а потом и вовсе прячутся. Пожар потушен. Пахнет гарью и какой-то химической дрянью. Обжег руку немного, наглотался углекислого газа – надо откашляться, прийти в себя.

Ферма
  Ферма вылезает из машины – это имело смысл хотя бы чтобы дать раненым чуть больше места. Он стоит по колено в воде, разглядывая берег – хотя уже рассвело и солнце светит вовсю, берег и правда какой-то темный, словно покрытый дымкой: пыль и дым, смешавшись, дают такой эффект, а ещё на берегу полно пальм, и они отбрасывают какую-никакую тень. Ферма видит постройки – бревенчатые срубы, слегка кособокие, но крепкие, и бетонные приземистые четырехугольники блокгаузов. Все постройки – неказистые, крепкие и укрыты сверху пальмовым листом, должно быть, для маскировки. Людей в окнах не видно.
  Потом рядом с головой что-то свистит, что-то всплескивает воду у ног, цвенькает по настрадавшемуся амтраку – это стреляют с берега. Не вообще стреляют, а В ТЕБЯ стреляют! Отшатываешься, спотыкаешься, падаешь на бок, роняя каску, хлебнув горькой морской воды. Ползешь по дну быстрее под защиту амтрака, потеряв винтовку. Винтовка! Шаришь по дну, рука натыкается на что-то скользкое, увесистое достаешь машинально – дохлая рыба в локоть длиной, смотрит на тебя выпученными глазами. Не то! Шаришь снова. Хлопает что-то по спине, ты почти и не замечаешь.
  – Сюда, сюда давай! – кричат из-за амфибии, не решаясь стрелять, чтобы не нарушить приказы сержантов. Да и в кого стрелять – не видно же!
  Ладно, потом найдешь, жизнь дороже. Забираешься за амтрак с левой стороны, тут вроде безопаснее. Или так только кажется.
  – Тебя не задело? Тебе рюкзак прострелили, – говорит Заусенец.
  Рюкзак не печень, переживешь как-нибудь.

Гиннес
  Рвешь индивидуальный пакет, пока чужой. Перевязываешь Мыло – ему какие-то мелкие осколки в плечо вошли: то ли пуля, попав в мотор, на кусочки разлетелась, то ли металл обшивки, то ли от пулемёта оторвало, да мало ли. Рана не очень серьезная, и он пока что не отдаёт никому подрывной заряд, который нёс с собой. Мыло лезет здоровой рукой в рюкзак, достаёт аптечку, морщась от боли открывает и достаёт пузырек. Глотает таблетку.
  – Помоги убрать, а? Руку больно.
  Помогаешь ему. Он косится на труп Занозы.
  – Возьму его заряд пока. Помоги!
  Снимает с убитого брезентовую сумку со взрывчаткой.

Гиннес и Стэчкин
  Осматриваете вдвоем личный состав.
  Убиты двое – Блоуэр и один из саперов, Заноза, ему пробило живот и грудь в районе диафрагмы, он умер очень быстро. Аборигена и Родео нет – пропали, ну, они в самом начале скатились в море, бог знает, живы или нет, скорее всего убиты.
  Из остальных тяжело ранен только Торопыга – нога у него в мясо, одна берцовая кость перебита, вторая держится. Ему бы морфия, да нет его у вас. Лаки-Страйк отделался сильными ушибами, Мыло – ранением в мягкие ткани: расцарапало руку. Сутулый, Заусенец, Землекоп, Красотка Джейн, Смайли и Москит более менее целы, только Москит слегка не в себе – смотрит, разинув рот, выпучив глаза, не соображает почти, дышит тяжело. Красотка Джейн тоже боится, но этот хоть понимает, что к чему – сжимает зубы упрямо, сжимает винтовку.

Всем
  К берегу тем временем подрулила ещё одна амфибия, правее стоявшей, остановилась, потом дернулась, проехала ещё, до самой стены. Оттуда щедро полетели гранаты, за стеной захлопали взрывы – Ба-да-аах! Ша-ба-дааах! Рядом с амфибией тоже рвануло, потом из неё люди полезли, кто-то упал. Стреляют, кричат, не понять толком, что там происходит, если не всматриваться.
  Вас пока оставили в покое вроде.
  А морпех в пятнистом камуфляже, которому Хобо крикнул, оглянулся туда несколько раз, встал и побежал к вам. Только не добежал метров двадцать: споткнулся, охнул и упал в воду. Приподнялся на руках, на лице усилие, пополз. Рядом с ним фонтанчик вскинулся, потом ещё. Потом опять он упал. Уже не ползёт, только пытается голову над водой удержать.

  Слева, куда Денни предлагал рвануть, стала рваться в воздухе шрапнель – грохнуло несколько раз, все время по два, и белесые облачка повисли выше пальм, постепенно развеиваясь. А потом по всему тому участку берега, в воде, в песке, среди людей, стали подниматься взрывы – невысокие, не очень мощные, но частые. Налёт. Из чего-то типа минометов стреляют, наверное.

  А по вам пока нет.

Запоздало поняв, что трещат и закручиваются, гарью становясь, не только языки пламени, но и его собственные волосы на его собственной руке, зашипел Ковальски не хуже гаснущего огня, тряхнул кистью раз-другой. Да только чего сделаешь-то уже? Унимается пожар, прячется под металл, умирает. То ли от железок, то ли от огнетушителя, то ли от самого морпеха воняет жженым пером, какой-то химической дрянью: от чего именно, так, сходу, не понять. Тяжело дышать отчего-то, в голове шумит.
- Я, это...
Не понятно к кому обращаясь, закашлялся сержант, к глазам ладони прижав на пару мгновений - чтоб не выскочили, ага - вздохнул полной грудью. Снова откашлялся, в море плюнул.
- Все, короче, погас движок.
В воду влез, за кузов амфибии прячась - так и так вымокнуть придется, так какая разница, поздно или рано? Еще покашлял, просморкался, продышался. Легче ж? Кажется, да.
- Дэнни, чего там? Надо к песку двигать...
И тут увидел "Хобо", что на войне слова убивают не хуже пуль и осколков, со штыками заодно, когда им же "призванный" боец японским свинцом угостился.
- Сука, ебаный я ишак... Ползи, морпех! Не тормози!!!
Чего делать-то? Не бросать же, помрет ведь к чертям.
- Дым, у кого есть дым?
Запоздало прикинул, а оно вообще в воде работать будет? Или на себе ее, гранату эту, запалить? И кто там целый у нас?
- Заусенец, Джейн!
Каждого взглядом нашел, убедился, что слышат и слушают.
- Я за пацаном! Вы, оба - смотрите в оба! Берег! Сраная стена, ебучий лес! Прикрывайте!
Скрипнув зубами, винтовку свою в кузов сунул попутно. Сейчас она на хрен не нужна, только намокнет или потеряется.
- Держись! Слышишь?!? Я сейчас!!!
Это уже барахтающемуся на мелководье крикнул. А потом на четвереньках, прямо по дну, пополз к нему же. Если нашлась граната дымовая до того, то на рюкзаке ее перед этим закрепил и "раскурил". А если не нашлась, то как есть, так и пошуровал.

  – Да куда шашку-то, сержант?! Загоришься, нахрен! Давай так, мы так прикроем! – крикнул Заусенец.
  И Хобо пополз.

В первые же минуты пролюбить винтовку - не так Ферма представлял себе настоящий бой. Он выругался про себя и потащил винтовку Торопыги. Глянул - заряжена ли? Слава Господу, что хоть патроны не потерял. И как же он мудро поступил, не став снимать рюкзак! Он спас от пули. Или так только думалось Джону.

Затем он увидел Хобо. И понял, что по нему сейчас станут стрелять - такая-то мишень! Командира надо было срочно спасать.

- Серж, я прикрою! - крикнул Ферма Хобо. И принялся стрелять в темную линию берега, надеясь, что хоть одного-то япошку зацепит.

Сука... Хорошо что сразу не поперли. Не хватало ещё было добежать к моменту, когда там все рваться начало и им всем бошки поотрывало. Дэнни уже было переобулся в голове и выдал новую идею, что от берега они идут не направо а налево, как все опять пошло через одно место. Ковальски бросился в воду спасать человека от пули и воды.
Морпехи своих не бросают. Дерьмище.
— УОРРРЕН, ХОББС к барьеру с барами! Не спать! Патронов не жалеть! Они где-то справа, прикрыть сержанта! И перевяжите уже ногу Торопыге, пока не истек кровью! Гиннес! Москит, ты башку уже потерял, ипп достал и помогай!
А главное, самому в этом не спать, мать твою. Задумался он, как гребанный крот, просто. Словно того из землицы достали, да в аквариум с рыбками кинули. Будешь долго думать, никуда не уплывешь с поганого острова. А так надо не только самому выплыть, но и взвод не просрать в этих джунглях. Так, ещё одно. Кто тут лишний для пули?
- Смайли, — сержант вытянул из подсумка дымовуху и кинул посыльному. — Как возвращается сержант, запаливаешь где-то с края этой дуры.
Быть может пожадничают собаки узкоглазые излишне в дым палить, патроны да снаряды тратить на одну амфибию. Вот только чет на одного бойца патронов не пожалели ведь... Ладно, теперь надо чтобы Роб вернулся. Не жалея патронов

  Хобо плюхается в воду и ползет, упираясь руками в дно, чувствуя там всякие камешки, ракушки, волокнистые водоросли и прочую морскую слизь, пока вода весело плещет ему в лицо. Впереди там... там берег. А на берегу происходит ни много, ни мало, рукопашная схватка – трое япошек изрядного роста, перелезли через стену, застрелили одного морпеха и кинулись на второго со штыками. Но тот не сплоховал – кинулся им навстречу, отбился от одного штыком, а второго успели подстрелить ещё ребята какие-то. Всё так быстро произошло – раз-раз и эти на песке, а те ещё шевелятся. А в амфибии, из которой вылез этот прыткий боец, шарахнула граната, прямо внутри, но парней внутри, похоже, уже не было.
  Почему про всё это надо рассказывать?
  Потому что не смотреть на берег ещё страшнее, чем смотреть. Иначе и останется смотреть, что на воду и ждать, пока пуля клюнет в каску, в шею или ещё куда. Сзади, где парни остались за амфибией, поднимается пальба – не жалеют патронов, колошматят щедро, выбивая в берег пачки без остановок, гвоздя по пальмам, по бревнам, по блокгаузам, по небу, по чему угодно, кроме японцев, потому что хрен их разберешь.
  А японцев высматривать – тоже страшно. Высматриваешь-высматриваешь, а потом заметишь – когда он в тебя уже целиться будет, хлоп – и всё! Проще либо уж сидеть за корпусом амфибии, не отсвечивая, либо уж палить во что придётся.

  Вступает пулемёт с амфибии – низким таким гулким грохотом, почти что громом – Да-да-даммм! Да-да-даммм! Потом Сирена (это же он стреляет?) уже не делает вид, что заметил цель и сейчас пристреляется – откровенно, будто признав, что никого не видит, лупит очередью такой длины, что начвор бы за голову схватился и мудаком обозвал. Но с этим грохотом как-то спокойнее на душе – хочется верить, что япошкам он не по нраву.

  Ползешь.

  Раненый приподнимается – тяжело ему ползти. Мотает его даже хилая прибрежная волна туда-сюда, сбивая с толку. Хватаешь его за что хватается, тащишь за собой. А удивительно – до сих пор не то что не ранен или не убит, до сих пор даже не заметил, чтобы хоть раз по вам стреляли. Поворачиваешься спиной к этому предательскому берегу, что обещал тихим оказаться, а оказался огненным мешком. Тащишь.
  – Ща, ща, – хрипит раненый.
  Тяжело так в воде на карачках ползать, непривычно, хотя вроде бы вода – она же часть веса забирать должна? Забирать-то должна, но движения сковывает. Хочется подняться и пройти последние несколько... а почему нет?
  Сирена, наконец, расстрелял, всё, что было в коробке. Шарится по верху, пытаясь понять, можно ли приспособить коробку от второго пулемёта из которого Гиннес стрелял, и который разбило, а остальные палят, теперь не все сразу, а по двое – сообразили. Звенят вылетающие из затворов пачки – двое прячутся, двое ещё стреляют.
  И тут начинает стрекотать, стучать – искры летят от амфибии, как в мультике каком. Попадает как раз по наваренной бронеплите, которой прикрыта кабина – и потому пули высекают огонёчки. Некоторые рикошетируют в воду прямо перед тобой, обрызгивая и чуть не убивая, а иные уносятся куда-то вверх. Это, видимо, ручной пулемёт обратил на вашу амфибию внимание на тему, "а кто это тут такую пальбу во все стороны устроил?" Сирена прячется за коробом кабины, и Красотка Джейн тоже прячется, и Заусенец, и Ферма. Сейчас пулемётчик кивнёт – "Попрятались!" – чуть опустит ствол и полоснёт по тебе. Так всё и будет. Это логично.
  Но Ферма с Заусенцем все же секунду спустя выглядывают и додалбливают свои магазины. А потом ещё Сутулый несколько раз стреляет от плеча, даже не отыскав упор. И тут же следующая очередь, вихрем искр проносящаяся по броне, чуть не слизывает их всех.
  Не успеваешь понять, задело этих двоих или нет, но в последнем усилии тащишь морпеха мимо застывшей гусеницы, мимо пробитого пулями понтона, чтобы спрятать за кормой, где воняет сгоревшим маслом потушенный тобой движок.
  Всё. Все живы. Никто больше даже не ранен. Может, везение. А может, хорошо прикрывали. А может, и то, и другое.
  Все прячутся, переводя дух, щелкают затворами. Дымится "пятидесятка", только что "в сухомятку" зажевавшая полсотни патронов.
  – Ты как, цел? – спрашивает Заусенец.
  Спасенного тобой морпеха зовут рядовой Баркли, ему лет двадцать. Он шипит – соль попала в рану. Ну, ещё бы ей не попасть – так поплескаться! У него прострелено бедро – тяжело, серьезно, и мышца между шеей и спиной, почти у загривка, неприятно, но не опасно. Выживет ли? Поживём – увидим.
  Вы, проклиная того, кто не стал делать на амтраке аппарель, суёте бойца внутрь через борт, пристраиваете кое-как у стеночки – надо оказать помощь.
  – Там у нас в машине – раненые, – рассказывает он сбивчиво, делая паузы, чтобы отхлебывать воду из фляжки, пока Гиннес перематывает ему ногу. – Пятеро. Мы из "Эхо". Наши вправо отклонились, а мы с краю шли и не успели как-то. Вырулили на пляж, а там гранату под гусеницу кинули. А потом ещё одну – внутрь. Кого поубивало, кого ранило. – Он вдруг громко, отчетливо всхлипывает, без слёз, непроизвольно. И тем же отстраненным голосом продолжает. – А кто успел вылезти – те все погибли сразу, я только еле успел за корму спрятаться. В нас там как-то со всех сторон сразу... Сержант ранен. Капрал тоже. Только я вот.

  Амфибия – не его, а та, вторая, в которой раньше рванула граната, задним ходом отваливает от берега и рулит к вам.
  Кажется, тем, кто был в ней, повезло больше – они вроде высадились, теперь их сержант рассаживает их вдоль стены через равные промежутки, чего-то они там в ней ковыряют.
  Амтрак же пилит к вам. Ощущение такое, что вот-вот прилетит снаряд и взорвет его к черту или раздолбает пулемёт или ещё что страшное случится. Но вроде бы ничего не случается.
  – Меня лейтенант послал. Клонис. Сказал, чтобы я вас прикрыл, – кричит вымученно водила изнутри. Вам не видно, но у него расцарапана щека, и это чувствуется по голосу. – Как пойдете?
  Надо что-то решать – две "целующиеся" в тридцати метрах от берега амфибии наверняка привлекут сейчас внимание.

Фух. Пронесло вроде бы. Плюс один раненый, но вроде все остальные живы. Уже неплохо. За ними приехал целый катер, ещё лучше, а вот потом у Денни появилось пара серьезных вопросов, на которые надо было срочно найти ответ. Если будет снаряд, то первой его получит лодка. Если тащить раненых в руках, огрести больше проблем, чем смогут вынести за раз. Но стоит ли риск того, чтобы рисковать своими?

— Отделение, собираем вещи и вылезаем! Раненых - в карету лейтенанта. Остальные под прикрытием идём плотной группой с одной стороны. Боец, у нас здесь ещё амфибия, в ней несколько наших. Надо будет тормознуть, мы их вытащим и закинем к остальным, после чего ты мчишь, мы бежим рядышком. Понял? — Закончив, Сирена обернулся в сторону командира отделения, ещё раз убедился, что тот чудом вылез не раненым, — Роб, ещё мысли?

У самурая нет цели, только путь. Так кто-то когда-то сказал. Или написал, не суть важно. Вот и у "Хобо", пусть он, разумеется, и не самурай, сейчас не было цели, только он - путь. Туда и обратно. Как название какой-то книжки, отпечатанной в "Хоутон Миффлин": про стариков с посохами, лилипутов с бородами и лилипутов без бород, которые сначала жили, кто просто так, кто в норах, а потом всей толпой - и старики, и все сорта коротышек - куда-то шли. Роберт помнил ее яркую, в сине-зеленых тонах, обложку, что красовалась на полке в комнате у "Д. Коннелли". Тогда и там, в той комнате, в те времена еще ни разу не сержанта, книжки интересовали едва ли не в последнюю очередь, но пару раз он ее, пахнущую свежей типографской краской, все же листал. Страницу-другую прочитал даже: особенно запомнился эпизод, где на здоровенных орлах летела вся эта чудная компания старых и мелких. Орел бы ему здесь тоже не помешал, ага.
Туда - по осклизло-колючему дну, налегке. И обратно, уже под выстрелов хлопки, но с бесценной ношей: братом по оружию.
- Все...
То ли раненому, то ли своим бойцам, то ли вообще самому себе говорит-выдыхает сержант, уперев, наконец, ладонь в бронированный борт истерзанной амфибии. Все не зря, все не просто так.
- Все будет хорошо. Живые, брат. Все живые.
Это - уже точно любителю поплавать под шквальным огнем бамбуковых дьяволов.
- Держись.
Отжав - прямо на себе, как получилось - насквозь мокрые рукава, чтоб не лилось с них ручьев на все, к чему руки тянутся, поднимает и проверяет винтовку сержант, фоном слушая сбивчивый рассказ Баркли. Подмечает попутно, что сестра-близняшка их "брони" идет на сближение. Царский подарок от лейтенанта Клониса, ничего не скажешь. "Сирена" команды раздает. Все по делу, все как надо.
- Звучит как план, Дэнни.
Вот и все мысли. Любой металл на пути между ними и японскими пулями лучше пропитанного морской солью воздуха и тонкой ткани, из которой форма пошита.
- Двигаем.

— Отделение, по правому борту, живо! Рядовой, — Сирена махнув своим, уже переключился на гонца от Клониса, показав на амфибию, в которой оставался отряд Баркли. — Дуй к той лвтэхе. Мы закидываем тебе раненых и идем сами по берегу. Ну и можешь бахнуть тут у себя дымовуху, чтобы снаряд пожалели.

— Так, морпехи. В амфибии пятеро раненых, их надо мигом перекинуть из одной лодки в другую, потом все бегом к стене, никому не проебаться. Заусенец и Сутулый прикрывают, пока тягают раненых.

Сирена, Хобо, Ферма

  Морпехи зашевелились, напряглись. Видишь на лицах страх, неуверенность, даже робость. Сержанты приняли какое-то решение, сейчас надо будет вылезать из укрытия и идти к берегу по колено в воде. Да, вроде под прикрытием амфибии, но... эти люди только что убедились, насколько бой похож на план.
  Облизывают губы. Кто-то мелко кивает сам себе, мол, да, да, сейчас пойдем. Кто-то хмурится так, что на молодом лице, на лбу под самой кромкой каски, проступают морщины, которых там и через десять лет не должно быть. Кто-то сжимает винтовку, прижимает её к животу изо всех сил, как будто так легче.
  – Сержант, тут это, – Сутулый протягивает Дэнни два жетона на цепочках – Блоуэра и Занозы.
  Красотка Джейн поправляет ремешок на подбородке.
  – Не надо дымовуху, только привлечем внимание! – кричит Тимбер. – Готовы? Я медленно поеду. Готовы? Пошли!
  Эл-вэ-тэшка рычит, выбрасывая из-под гусениц воду и песочек, и начинает ползти к берегу.
  Морпехи идут вперёд, некоторые пригибаются почти к самой воде, другие на корточках, гусиным шагом, еле поспевая за броней. Песок липкий, не как речной ил, но идти по нему неудобно. Страшно представить, что было бы, если бы Клонис не послал вам Тимберлейка – бежали бы, как в замедленной съемке по этому песку, вообще без какого-либо прикрытия. Дробно стучат вдалеке пулеметы, но это не по вам, к счастью.
  – Давай-давай! Не отставай! – тащит кого-то за шиворот Сутулый, приглядывает в хвосте.
  Легким ветерком шелестят над головой пули. Рвутся на берегу, справа, мины – Ба-дам! Ба-дам! Бам-бам-бам! Ба-дам! Сыплют щедро, быстро, не скупясь.
  Потом пуля звонко щелкает по борту между вами, оставляя дырочку меньше монетки размером.
  – Сука! Откуда!?
  Шлепаете так же к берегу, только пригнулись пониже. А что сделаешь? Только...
  Птых! – бьет следующая пуля по телу, вышибая из формы брызги и пыль. Гиннес, спотыкается, хватается за борт амфибии.
  – Ранило?
  – Да.
  – Сильно?
  – Не знаю, вроде...
  Еще одна пуля бьет его куда-то не то в бок, не то в живот, он валится в воду, расплескивая жижу, в которую её превратили лопатки на гусеницах.
  – Быстрей! Водила! Быстрей! – кричит Красотка Джейн, стуча по понтону, озираясь. Кто-то целится в берег, стреляет несколько раз.
  – Давай, обопрись! – Сутулый пытается закинуть руку Гиннеса себе на шею. Тот идёт, словно пьяный, ноги не держат.
  – Нет, не прибавляй! – кричит Лаки-Страйк. – Тут раненый!
  Пуля цвенькает о броню. Ещё одна перебивает шейку приклада у Москита.
  – О-а-а-а! – вскрикивает он не своим голосом, бросив разлетевшуюся пополам винтовку, словно она заразная.
  – Пошел, пошел! Давай вперед!
  Пока парень, что гвоздит вас, меняет обойму, амфибия подъезжает к подбитой и встает "уступом", образуя защищенный треугольник между двумя машинами. Вы бежите туда, брызгая водой и ожидая выстрела. Но нет – то ли переключился на другую цель, то ли позицию меняет стрелок.
  Гиннес истекает кровью. Товарищи перевязывают его – одни держат, чтобы он не свалился в воду (тут её по щиколотку), другие прижимают пакеты, сразу набухающие кровью, крепят их к телу.
  – Все раненые в кузов не поместятся! – кричит Тимбер. – Сползайте, узнайте, что с ними делать.
  – Я пойду, – говорит Смайли. Ну, резон в этом есть – он же посыльный.
  Смайли на четвереньках, цепляя воду животом, уползает к стене, потом уже опускается на сам живот, извивается на песке. Вскоре он под стеной, ползет вбок, в поисках Клониса. На какое-то время можно расслабиться.