["Склад"] | Партия

Вспышка. Жмешься к проржавевшей стене темного, мокрого, пахнущего ржавым железом коридора, дверной проем, к лестнице на верхнюю палубу ведущий, выцеливая. Жмется к левому боку, в ткань брючины пальчиками тоненькими вцепившись и за тобой спрятавшись, девчушка: совсем крохотная еще, лет шести, не больше, с раскрасневшимся, обожженным, перемотанным мокрой тряпкой на манер респиратора личиком, торчащими тут и там опаленных русых волос горелыми прядями, в одних только трусах, грязью измазанных, и с ее ростом напоминающей платье, подранной на спине майке, которую ты, с себя сняв, ей отдал. Сам - не лучше, брюки тут и там пропалены, почти по колено, вместе с ботинками, напрочь перемазаны илом трясинным, на груди бронежилета ободранного и выгоревшего на солнце тяжесть, левая рука, над локтем, перетянута набухшим и потемневшим от крови бинтом. "ЕПД-14.5М" в руках сжимаешь, со спиленным прикладом, скрученными сошками и обрезанной ручкой для переноски. Пулемет-​обрез. Который единый пулемет Демитрова калибра "14.5", модернизированный. Антиквариат, но антиквариат вполне, как ты за этот бесконечный день успел не раз убедиться, вполне рабочий и невероятно убойный - даром, что "образца 913 года от Обретения Терры". Тускло блестят в свете далекой газовой лампы цилиндр перфорированного дульного тормоза, охладительный ствольный кожух, матово отсвечивает воронением ствольная коробка. Перемотанная лоскутом от распоротой рубашки ладонь жмется в черный пластик пистолетной рукоятки, палец лежит на затертой стали гашетки. Наверху - стрекот затяжных автоматных очередей, крики, хрипы, сполохов ярких зарница. "Хомяк" с "Холодильником", и еще двое, которых встретили в степи: имперец тот, Ямоото, с капитаном Мафусаиловым - там. А вы, вы здесь.
Грохот. Катится по ступенькам, брызжет кефирной белизной гермошлем, с маской, рублеными линиями череп напоминающей, в серо-​желто-зеленой камуфляжной палитре. Упал, крутанувшись, на пола сварную плиту, лежит. Решетки динамика-​​воздухозаборника треугольник вверх обращенный, сетчатые полусферы акустических сенсоров по бокам, погасших круглых визоров точки в глубоких нишах глазниц. Андроид-​чистильщик, зилоновский. Хорошо, хоть так, частично, а не целиком. Выдыхаешь, приотпуская чуть гашетку, и давая ей снова выбрать свободного хода. Окрик. Голос знакомый, но напряжения волна почему-​то снова захлестывает опаленное адреналином сознание:
- Мельник!
"Хомяк". Будто дьявол болотный: в тине, иле, гари, крови и белой гемолимфе так вывалялся, что только по общим очертаниям еще можно понять, что он в комбинезоне своем до сих пор. Свесился через борт, под палубу заглянув. Теперь только так, глаза-​в-глаза, знание о том, что зилоновцы могут имитировать голоса, вам дорого обошлось. Кричит, махнув рукой:
- Сюда! Пошел-​пошел!

Оторвав колено от пола, поднимаешься сам, девчонку тянешь следом. Бежать. Лязгают друг о друга остроносые патроны, лентой свисающие с бока пулеметного, чавкают подошвы, оставляя тут и там росчерки илистые. Чувствуешь, что смертельно устал. Так, что поджилки дрожат уже, так, что просто лечь и умереть. Стискиваешь зубы. Нет. День закончился, вечер погас, но ночь, ночь - в самом разгаре.

Сжимают пальцы бок холодный ящика. Не чувствуешь, но знаешь - ледяной. Как банка газировки, когда только вытащил ее из-​под шторки окошка выдачи товаров в вендинговой машине, и пытаешься открыть, нетерпеливо цепляя ногтем жестяной ключик. Тогда, вечность назад, когда ты еще был тем, кем являешься по праву рождения, и яркие застекленные башни "холодильников" - мигающих разноцветными огнями, готовых в любой момент выдать тебе шипучки: хоть "Нью-​Колы", хоть "Мото", а то и "Спанки-​Фанки", с хрустящими на языке карамельными пузырьками, и все это - за пару-​тройку кредитов, стройными рядами высились в лифтовой зоне вестибюля вашего жилого модуля. В Ренго найти такие аппараты тоже можно, но это обязательно будут бронированные не хуже "Носорога", опутанные коваными цепями монстры - чтоб не разломали и не утащили, выдающие в лучшем случае прохладное, а то и вовсе теплое как сам знаешь что, пойло с привкусом жженого пластика в обязательно, каждой раз, где-​нибудь, но гарантированно замятой или стесанной банке.
Ренго, да. Вы нелегалами пересекли Великую Межрукавную, прилетев на Аргентину-​Один практически сразу после освобождение Сектора от союзарской оккупации, как беженцы, когда никому ни до кого не было дела, и все думали только о том, как разобраться с собственными проблемами, а на улицах все еще валялись сорванные кумачовые транспаранты. Как сейчас помнишь, что решили поселиться буквально в первом же городе, куда вас завез, прямиком из частично сгоревшего космопорта, шедший транзитом по уцелевшему после бомбардировок прибрежному шоссе автобус - в Коста-​Верде. Въехали сквоттерами в небольшой заброшенный дом из тесаного камня, в пяти минутах ходьбы от океана, и здоровенной буквой "Т", трафаретно, ярко-​красной хемилюминесцентной краской, которая настолько въелась в мореное дерево досок, что тебе пришлось соскабливать ее ножом, выведенной прямо поперек входной двери. Значит, здесь было логово "троглодитов", тех, кто по мнению союзаров, был "отсталым", и подлежал "просвещению". Всех прошлых жильцов, семью из, как ты понял, вынося и сжигая на заднем дворе пыльный хлам, пяти человек, "просветили": родителей отправили в биореактор сразу же, еще на этапе "первичной выбраковки неблагонадежных аборигенов", тогда же двух младших детей, братьев-​близнецов, совсем еще маленьких, вывезли из анклава куда-​то на коренные территории, чтобы в военно-​патриотических лагерях воспитать из них новых, искренне преданных генеральной линии Лорда-​Маршала, и до последнего вздоха верных идеалам ССС солдат, а старшую девчонку, несколько сезонов диким зверьком прожившую на чердаке, вроде застрелили, когда комендантский патруль поймал ее за расписыванием ограды у комендатуры антисоюзовской агитацией. Старый, пропитанный кровью и гарью дом словно посветлел и ожил, когда в нем появилась новая, пусть и маленькая, но хозяйка. Помнишь, как Каролина чуть не сожгла веранду, пытаясь сварить вам кофе из найденных в тайнике у камина зерен, пока вы с Нормом разбирали завалы чужих воспоминаний в сарае, как исписала фломастерами стены в ванной, как принесла из сада и спрятала в чулане огромную пучеглазую ежехидну.
Время шло, и Сектор Ренго, который новые-​старые хозяева, имперцы, не особо тревожили насаждением своего видения "правильного миропорядка", даже кехайский с джапанирским введя в образовательную программу как факультативы, начал понемногу оживать. Первое время вы работали на бесчисленных стройках - "Хомяк" внезапно оказался неплохим плотником, а ты вполне, себе, освоил "профессию" чернорабочего, потом Норман съехал к своей тогда еще девушке, а впоследствии, жене, Юйлань, с которой они познакомились на рыбном рынке, едва не до драки поспорив относительно свежести каких-​то местных каракатиц, а тебя ее отец, мистер Дун, взял к себе экспедитором, попутно решив ваши казавшиеся неразрешимыми проблемы с регистрацией. Тогда вы, кстати, и стали Кройцами, а бывший сержант - Освальдом Хопкинсом. Ну, какие были документы, такие были, чего уж. Дальше ты несколько сезонов крутил штурвал рефрижератора, развозя морепродукты практически по всей материковой части Эсперанзы, пока дочь, по-​другому ее в идентификатор личности у тебя рука записать не поднялась, грызла гранитные скрижали науки в бывшем ЦОМ-е, а ныне обычной, себе, городской школе, под чутким присмотром жившего неподалеку огромного семейства Дунов, в целом, и дяди Норма-​Освальда - в частности. Через некоторое время Хопкинсы переехали в Нуево-​Кампинас, но ты все равно всегда мог оставить дочь у стариков, которые стали ей, фактически, дедушкой и бабушкой, а ворох младших братьев жены "Хомяка" - пусть и не равноценной, но шумной и веселой заменой потерянного на Эдеме своего, кровного. Да уж, Эдем. Кого под трибунал, в дисциплинарно-​штрафные батальоны отправили, а кого и в дивизионные генералы, по итогам, произвели. Сет, кстати, так и пропал где-​то в глубинах Диких Систем. Последний раз видел его у аппарели готовящегося к вылету фрахтовщика "Ржавых", фронтирных перевозчиков, на Осевой Станции у имперских границ. Пожали руки, кивнул, мол, бывайте - и все. Вспышка.
- Да, - прижимаешь коммуникатор к щеке.
- Как она? - спрашивает Норман, уже зная ответ.
- Плохо, - отвечаешь.
Молчите несколько секунд. По радио играет какой-​то заунывный трек, перебивая ритмичный писк кардиометра.
- Взял билет на вечер, - говорит.
- Спасибо.
- Не передумал?
Снова знает ответ, но все равно спрашивает.
- Нет.
- Ладно. Я буду. Остановлюсь у стариков. У меня, короче, ресторан...
- Знаю, сожгли. Минь сказала.
- Ага.
Еще несколько секунд тишины.
- Слушай... - бывший командир, давно и накрепко ставший одним из самых близких тебе людей, будто не может подобрать нужные слова. Может, и правда не может. - Оно того стоит?
- Выбора нет, Освальд, - говоришь.
- Буду утром, значит.
- Спасибо.
- Наберу.
Убираешь коммуникатор прочь, и пару минут сидишь, глядя в стену перед собой. В душной палате муниципального хосписа нет кондиционера, и бабушка Дун закутанной в черное тенью бдит над тем, что осталось от твоей дочери, отгоняя прочь вездесущих мух и обмахивая стянутое набрякшими от густо-​желтой сукровицы бинтами лицо туго свернутой газетой.
Тебе позвонили из полицейского департамента Джерихо-​Сити несколько дней назад, по межсистемной линии. Там, на Тьерра-​Бланке, служила Каролина. То есть, Эбигейл, да. Ты, уже сутки пытавшийся до нее дозвониться, долго не мог заставить себя ответить. Но ответил. Сказали, что им очень жаль, что она - герой, но финансирования не хватает и, учитывая неблагоприятный прогноз, руководством департамента принято решение об отключении ее от аппаратов, потому, что палат и оборудования в ведомственном госпитале не хватает, а живым, дескать, нужней. Ты не помнишь, что ответил, но дочь не отключали до того, как ты прилетел на Тьерра-​Бланку первым же чартерным шаттлом.
Острый запах жженого пера, вот, что помнишь. Куривший в коридоре патрульный сказал, что ее, вместе с напарником, поймали на ложном вызове, в фавелах, боевики одного из Картелей. Сделали из них предупреждение - показали, чья это территория, продемонстрировали, что будет с теми, кто не понимает. Крузер перевернули и сожгли, напарника выпотрошили и развесили по столбам, а с твоей дочерью сняли снафф, и выбросили изуродованное тело в канаву. Там ее нашли собиравшие на сдачу стеклотару дети. Не прошли мимо, вызвали неотложку. Без рук по локти и без ног по колени, без глаз, ушей, зубов, языка, с снятым скальпом и сломанной спиной, вырезанной грудью и частью удаленных уже в больнице внутренних органов - она была жива только потому, что "милагро", как сказал тебе врач, седой хиспанец с пустым, безразличным взглядом.
Ты заложил дом, оплатил межсистемный перелет, и перевез дочь домой, на Аргентину-​Один, в Коста-​Верде. Дни сменяют дни. Каролине хуже. Просто лежит, даже не шевелится. Пролежни, отторжение катетеров, некроз тканей вокруг дренажных трубок. Когда умрет, вопрос времени. Новое тело - не проблема, были бы деньги. Реплицированные ткани, пересадка головного мозга, любой каприз. Много денег. Столько, что тебе их не заработать, даже довези ты замороженных каракатиц до самого долбанного Эдема. Столько, что даже продай ты себя, недвижимость и движимость - не хватит. Там, среди ярких сполохов голореклам, стерильной чистоты корпоративных медицинских центров, и утопающих в рассветных лучах скайскрепперов, никому нет дела ни до тебя, ни до твоих горестей. Всем плевать, хочешь что-​то получить - плати.
Бережно вытаскиваешь из бумажника затертое фото. Дочь широко и счастливо улыбается - в новой форме, с собранной под парадной фуражкой копной аккуратно уложенных волос. Серебряные аксельбанты, офицерские звезды на фальшах, сияющий золотом нагрудный жетон. Прижимает к груди карточку диплома. Ее выпуск. Ты запомнил ее такой. Так хотела сделать этот мир лучше. Всем помочь, всех спасти. Но этому миру уже не помочь, его уже не спасти. Ренго умер и теперь гниет, а вся эта мразь: картели, гильдии, корпорации - просто опарыши, копошащиеся на его туше. Великая Освободительная поставила крест на будущем этих Миров, и теперь все, что их ждет, это армада десантных кораблей, прямиком из Рукава Персея, да такая, что небо почернеет. Туда всей этой ублюдской, хуесосной, еблорылой шайке-​лейке и дорога.
Выходишь из палаты, снова вытаскиваешь коммуникатор, несколько раз щелкаешь подушечкой пальца по затертой крышке. "Вик". Гудок, другой, мелодичная трель соединения, и тишина на том конце линии.
- Я согласен, - жмешь на выведенный под счетчиком секунд красный круг.

Вспышка.
- Иди. На хуй. Мразь.
Сидящая верхом на бочке девушка смотрит в зеркальный щиток гермошлема "Лапы". Хлесткий удар - основанием рукоятки разгонника, наотмашь, точно в скулу. Так, что кожа, хрустнув, лопается, а горячая и тягучая краснота кляксами летит на комбинезон девушки, на бочку, и даже на напольное покрытие, тебе под ноги.
- Так лучше слышно, прием? Код.
Тряхнув подбородком, снова поднимает полный ненависти взгляд на хиспанку пленница.
- Ид...
Тычок, точно в центр грудной клетки, ствола дутого жалом. Так, что едва не валится жертва прочь со своего "пьедестала", но затянутые в перчатку пальцы левой руки твоей вынужденной напарницы не дают ей этого сделать, зарываются глубоко в пряди ее волос, сжимаясь в кулак, наматывают их на себя трещащим клубком. Выворачивает "Лапа" голову лаборантки так, чтоб лицо ее смотрело точно в светофильтр.
- Код, педасо де мьерда. Код!

Трещит моток, накручивая витки вокруг головы, цепляет и путает пряди каштановых волос. Девушка. Сидит на поставленной стоймя бочке, руки под коленками скручены проволокой. Комбинезон бледно-​голубой, с красных клякс разводами на груди. Кровь. И страха нет в глазах, ненависть одна. Холодная и ровная.
- Полегче, - говоришь.
Светофильтр скафандра, отмеченного аппликацией в виде отпечатка кошачьей лапы на гермошлеме, безразлично-​зеркален. Но хиспанка под ним, а это именно она, ухмыляется - знаешь ее от силы сутки, и уже готов не глядя поставить на такой расклад тысячу демкредов.
Щелчок предохранителя, гул электрически-​трансформаторный. Приставляет к затылку пленницы жало разгонника "Лапа".
- Последнее слово, тонта?
Глянув на тебя, пленница улыбается, морща полосы закрывающей рот клейкой ленты. Вспышка.

Вспышка.
"Орел" утыкается чернотой дула в сторону полированной полусферы.
- Полегче, - повторяешь.
- Серьезно?
В голосе "Лапы" слышится насмешка, но рамку рельсотронного пистолета она не сдвигает и на миллиметр. Крепкая у нее хватка, без намека на тремор.
- Серьезно.
Доля секунды - и булавочно-​крохотный провал разгонной канала ее оружия отражается уже в забрале твоего гермошлема.
- Какого черта, старый?!
- Мы не убивать сюда пришли.
- С хуя ли? Это же корпы.
Очередная жертва какой-​нибудь затеянной властями по указке Корпорации "программы по расселению аварийного жилого фонда", не иначе. Таких в Ренго теперь - через одного. Но это, это не просто жертва, нет. Боль и злоба трансформировались в ее сознании, став чем-​то другим. Хуже, темней, злей. Она безумна, это факт. Безумна, опасна и абсолютно непредсказуема.
- Уб...
Перебивает.
- Пиздец, амиго, т...
Ты не дожил бы до своих лет, не доверяя своему чутью. Рефлекс. Пинком опрокидываешь бочку навстречу несостоявшейся убийце, отшагом уходя с линии огня. Гудение разгонных блочков, и все договоренности между вами идут прахом. Миг - вжикает, синхронно с ударом обода массивной тары в ее бедро, утопающий в брызнувшей трещинами потолочной плите микроснаряд. Пленница валится вбок, наемница - на спину.
- Руки, маар! Бросай ствол! - Мидмирское ругательство, въевшееся в подкорку еще с той самой Войны, вылетает автоматом, когда ловишь в прицел лежащую перед собой женщину.
Бросает. Может и не такая безумная, какой кажется, да? Шаг - аккуратно, еще шаг - осторожно. Пинком отбрасываешь звонко брякнувшую о металлическую плитку цельнолитую вжик-​машинку в угол.
Уже знаешь - на все про все у тебя не больше минуты. "Оцелот", ваш командир, тот, кто знает, что делать. Капитан, пилот, стрелок, убийца. Он там, в техническом лазе, несколькими этажами выше, встречает летчика из первой группы. Или все же "встречает"? Скорее всего услышал возню, а раз так, теперь спустится сюда. Тем, что ты сейчас сделал, может и спас, конечно, девчонку эту, из персонала, но себе абсолютно точно подписал смертный приговор. И с палачом сладить будет не в пример трудней, чем с его верной хиспанской помощницей. Прекрасно помнишь, как он убивал рейдеров, прискакавших на аварийный сигнал пущенной в дрейф яхты: быстро, сухо, методично. Удар - труп, выстрел - труп. Одного за одним, настоящая ода боли. Ни сомнений, ни жалости: вообще никаких эмоций. Так шеф-​повар морковь шинкует, например. Мастерство, ставшее привычкой. Минута, "Мельник", минута. Вспышка.

Вспышка. Пропитанный влагой, затхлый воздух давно заброшенного муниципальными службами, но успешно обжитого новыми хозяевами - одной из местных банд - подземного пешеходного перехода, темного, напоминающего одновременно и склеп, и рубку списанного транспортника, кажется, буквально оседает в легких осклизлой пленкой. В нем есть что-​то еще, едва уловимый пряный запах. "Труха", легкий психодел и эйфоретик. Ну, ничего удивительного - в таких-​то местах. Последний раз ты был в ДжерСи не так давно, когда забирал Каролину, и сейчас вернулся в эту колоссальный неоново-​пляжный притон только из-за нее, но даже нескольких визитов оказалось достаточно, чтобы понять, этот город - тот еще хищник. Старый, хитрый, умеющий ждать. Вот и тебя дождался.
"Клещи", многочисленное и хорошо организованное преступное сообщество, ведущее непримиримые уличные войны с Картелями - короткие, но яркие сводки об их "акциях" часто мелькают в новостных сводках - легко узнаваемый знак, краской баллонной, под трафарет, виднеется над аркой входа со сломанными и разведенными по углам стальным пластинам блокировочных шторок. Предупреждение для любопытных. Преодолев пару десятков растрескавшихся ступенек, останавливаешься у позеленевших от скользкой корки водорослей берегов небольшого озера, в которое превратился напрочь затопленный коридор. Исписанные граффити стены, остов притопленного велосипеда, влажно-​ворсистая кочка то ли сколотого шара для боулинга, то ли мятого мотоциклетного шлема, то ли вообще чьей-​то головы. Делать нечего - делаешь шаг, погружая мигом намокший ботинок в омерзительно теплые темные глубины почти по горловину. То ли успевшая подступить грунтовая, то ли не успевшая отступить дождевая вода - мутно-​желтоватая, с плавающими тут и там рыбешками раскисших сигаретных фильтров, медузами использованных контрацептивов, и островками мятых жестяных банок из-​под дешевого маисового пива - хлюпает в обуви, и звук привлекает внимание небольшой полусферы панорамной видеокамеры, кажущейся чем-​то чужеродным на фоне заплесневелого потолочного бетона. А, может, не звук - движение. Еще два десятка шагов. Смотришь в уставившийся на тебя окуляр.
- Мне нужна Леонелла Мендосо, - говоришь, и голос вязнет в окружающем тебя полумраке.
- Кто спрашивает? - Гудит крохотный динамик камеры обезличенно-​бесполым, звонким речитативом.
- Мне назначено. Лютер...
У всего могут быть уши - вообще у всего. Но, собственно, какой у тебя есть выбор, если выбора нет?
- Лютер Кройц.
Пара мгновений тишины. Скрипнув на скрытых шарнирах, толстый прямоугольный блок тщательно, фактически бесшовно подогнанной двери-​пробки уходит вбок, открывая путь в смежный, с чуть возвышающимся над гладью гигантской лужи порожком, лаз. Стучит ритмично музыка, раскаты гулкие далеких басов катятся теперь вдоль по переходу. Звукоизоляция на высоте, ничего не скажешь. Перекрывает проем невысокого роста, кряжисто-​крепкий мужчина, одетый в комбинезон "тюремного покроя", из плотной, ярко-​оранжевого цвета ткани. Торчат из подкатанных рукавов, вместо обеих рук, напоминающие "хваталки" аппаратов, где надо игрушки выуживать, трехпалые манипуляторы, чьи телескопические трубы тускло поблескивают полированным хромом. Антрацитовая биопластиковая "маска" - от верхней губы и до линии роста отсутствующих волос - замещает большую часть лица, с треугольной, вверх острием, решеткой газозаборника вместо носа, и парой синеватых, играющих роль глаз линз в недрах широко расставленных и глубоко посаженных воронок условных глазниц. Выезжают на тонких гофрированных жгутах бусинки-​визоры, параболически выгибаясь по бокам головы и делая их владельца похожим на персонажа фильма ужасов.
- Кройц. - Щерится титаном гнутых клыков "глазастик". - Ствол есть?
- Нет.
Мертвенно-​бледная, изуродованная синеватыми жгутами радиальных шрамов - больше смахивающая на эластик, чем на, собственно, кожу - кожа вокруг губ собирается неестественными складками. Улыбается.
- А если найду?
- Было бы неплохо.
- Эй, эй, Спайк, ты че, охуел? А ну…
Обвешанная внахлест платиновыми, серебряными и, кажется, железными цепочками, с пригоршней разномастных колец на тонких пальцах, рыжеволосая девчонка, лет двенадцати-​тринадцати на вид, в растянутой кислотно-​зеленой майке с морф-​принтом, изображающем циклично бьющего по струнам хитро сделанной из винтовочного корпуса гитары патлатого мариачи - фронтмена группы "AULLAN LOS COYOTES", судя по моргающей надписи, драных джинсах и силиконовых сандалиях на босу ногу. Бесцеремонно отпихивает своего аугментированного товарища прочь.
- …Съебал отсюда. Это мой дядя, блять.
Широко улыбается, к твоему ужасу, двумя стройными рядами серебристых зубов.
- Дядя Лютик!
Обхватив тебя за пояс, обнимает, тянет внутрь. Аккуратно похлопав ее по спине, переступаешь через порог. Льет тут же на ноги странно шипящую зеленоватую жидкость из двухлитровой бутылки.
- А то там пиздос гадости всякой. Прости, что пришлось через это очко идти: на главном сейчас дрочильня левая, а от боковых пиздовать километр.
Лео. Леонелла Мендосо, единственная дочь Карлоса Мендосо, твоего сначала соседа через три дома, если идти в сторону набережной, а потом боевого товарища - вместе воевали в Великую Освободительную, на твоих руках мужик умер, когда самурай ему обе кисти в грызне окопной обрубил. Как вернулся домой после Победы, обнаружил, что Лео живет у вас. Мать, Виктория, погибла, сгорев в атмосфере какого-​то имперского Мира вместе с корветом, на который была призвана служить бортовым механиком, и сиротой ее оставив, вот Каролина, то есть, Эбигейл, и приютила кроху. Пару сезонов на веранде прожила - тихой мышкой - пока какие-​то дальние родственники Карлоса на Тьерра-​Бланке не нашлись, и не забрали ее к себе. Собственно, кроме простеньких открыток ко всяким праздникам - от нее - и небольших подарков - от вас - с тех пор никак, особо, и не контактировали. Тем сильней, собственно, было твое удивление, когда позвонила день назад, и предложила встретиться. "Вик" скинул денег на "бизнес-​билет", без досмотров, до Джерихо-​Сити - места сбора группы - и ты, по прилету, едва успел заселиться в занюханный номер дешевого мотеля, как раздался звонок. Комбинацию "одноразовой звонилки" знали только "Хомяк" и бабушка Дун, а тут такое. Могло быть ловушкой? Могло. Но пошел ведь почему-​то? Может быть, потому, что и сам понимал - большей ловушки, чем та, в которую уже влез, быть просто не может?
- Я знаю про, ну, про все это. Зря вы влезли в это дерьмо.
Не найдя, что ответить, только киваешь.
- У нас там свои интересы, своя движуха.
С еще большим ужасом замечаешь татуировку в виде стилизованного клеща, вроде того, над аркой, у нее на шее, справа.
- И про Лину тоже знаю, мы с ней виделись иногда.
А вот об этом Эбби тебе никогда не рассказывала. Не хотела расстраивать?
- Я попросила тетю "Трикс" - одного из тех пидарасов, "светляка", уже закоптили. Хотите, кстати, видосик заценить? Визжит как я ебу чего.
Тараторит не хуже пистолета-​пулемета. Качаешь головой, давая понять, мол, позже.
- Короче, - тянет за рукав рубашки тебя, - я как увидела, что один из тех, кто, ну, вписался, это вы, то думаю, ебать…
Тащит по узкой расщелине пропитанного механическими стуками, лязгом металла о металл, стонами страсти и стонами боли, раскатами музыки и рокотом выстрелов, технического тоннеля, в многочисленных занавешенных ответвлениях которого, очевидно, бурлит кипучая и разноплановая деятельность.
- Вот это совпадения. А совпадений не бывает - все просчитано Спящим, дядя. Я попросила тетю "Трикс", она позвала своего боевика, который тоже вписан, но с другой стороны, он типа "светляк", но не пидарас, то есть как бы пидарас, конечно, это же "светляк", но не сильно, и он, короче…
Едва расходитесь с идущей навстречу высокой, пахнущей лавандой, медом, мокрым железом и "трухой" девушкой, всю одежду которой составляет накинутый на депилированное тело "виниловый" дождевик цвета артериальной крови, и которая, на мгновение прижавшись похожей на пару туго накачанных соккерных мячиков грудью к твоей груди, улыбается тебе, подмигнув. "Мотылек", так их, вроде бы, тут называют. И ты еще считал, что на Аргентине с преступностью все плохо, ага.
- …Сейчас говорит со Спящим, а потом…
Раз или два поворачиваешь, следом за бывшей соседкой все сильней и сильней углубляясь в раскинувшийся прямо под сонными улицами промышленных окраин шумный лабиринт.
- ...Вы все обсудите. Я думаю, тебе не помешает немного помощи. И... Так.
Стучится в балку у перекрытого угольно-​черными складками шелкового полотнища проема.
- Тетя "Трикс"?
Металлический, вызывающий ассоциации со скрежетом десятка плохо смазанных шестерней скрип чудесным образом складывается в слова:
- Что, "Мекко", друга привела? Заходите.

Вспышка. Подхватывает тебя под локоть Леонелла.
- Ну, вот видишь? Чтобы помогать, не обязательно умирать, дядя Лютик.
Демонстрирует стройные - один к одному - зубы из зеркально полированного, с заметным розоватым отливом, металла, пока идете непонятно куда, по едва освещаемому развешенными вдоль стен прямо на кабелях сигнальными фонариками дорожно-​ремонтной службы тоннелю. Сначала думал, что реально серебро, но уж больно ловко она ими авеллану, которая, конечно же, обычный лесной орех - фундук, щелкает.
- Вижу, - говоришь.
Стучит музыка где-​то: по факту другая, по сути все та же. Щелчки ярко вспыхивающих цикломеново-​фиолетовыми диодными поясами прозрачных сандалий, в чудовищно высоких - сантиметров по двадцать - прозрачных же платформах которых беспомощно трепыхаются крохотные тени явно живых сквидов.
- Господин "Котик", господин "Котик"!
Субтильного сложения, кажущаяся по сравнению с тобой просто микроскопической - без супер-​обуви если, по грудь укрытой насыщенно-​зелеными, люминесцирующими прядями макушкой едва достанет - имперка машет тонкой рукой-​протезом, оформленным, как и вторая искусственная верхняя конечность, с ногами заодно, под "кожу". Жилет прозрачный, словно слюдяной, такая же юбка, шириной в пару твоих ладоней, с переливающимся неоном нижним бельем, буквально шнурками, для проформы, бледную кожу перетягивающим. Мельтешат в глазах, на закольцованных дисплеях радужек, сцены из имперских мультфильмов, грозные иероглифы, выгибающиеся в коитальных позах обнаженные джапанирки, реклама "Тако от дедушки Пако", и еще куча всякой ереси. В целом, ей может быть как шестнадцать, так и все тридцать пять - с нынешней молодежью не угадаешь.
- А какой у вас рост?
Даже рот приоткрываешь от неожиданности.
- Сто девяносто один, - отвечает за тебя племянница.
- А вы правда воевали?
- В Великую Освободительную. - Снова помогает Лео. - Убивал имперских падарасов-​поработителей. Пачками хуярил самураев ебаных.
- Круто! А я...
- "Оса". - Похоже, у тебя появился личный секретарь.
- Сяомин Ю. И мне сказали, что вы...
- Я сказала, что он отличный турельщик, да. Лучший. Перестрочил просто горы пиздоглазых кехоидов.
- Это... Впечатляет. Такое мастерство. Дело в том, что у меня есть дрон-​турель...
- Но нет сисек.
- Не без этого, что поделать.
- Цефалоподу хуй приделать.
- Ну, у них и так, вроде бы, есть какой-​то гонопор.
- И почему я не удивлена, что ты это знаешь?
- Имперки любят тентакли, это все знают.
- Имп...
Еще пару секунд юная Мендосо, багровея, явно думает, чем еще поддеть оппонентку, и, выдохнув, отворачивается.
- Я буду на парковке. - Тебе, и только тебе, говорит. - Прямо, потом направо, потом направо, налево, и вверх.
Уходит, оставляя было вас наедине.
- И не забудьте руки помыть, - бросает уже через плечо, - если будете трогать какой-​нибудь скисший рис.
Дождавшись, пока девчонка скроется за поворотом, кехайка лишь качает головой.
- Дети.
- Да уж, - отвечаешь только.
- Если будет время, позвоните мне вечером.
Сует тебе в ладонь зажатую меж пальцев прозрачную, габаритами напоминающую визитную карточку, пластинку листофона.
- Поболтаем. Пройдемся, может... - Улыбаясь, добавляет задорно. - Или дрон-​турель мою откалибруем.
Что-​то тут не то. Во взгляде ее - холодном и внимательном - нет и намека на игривость, с шаловливостью вместе. Подмигнув, проскальзывает мимо, оставляя за собой шлейф из океанической свежести, лимонной жвачки, и, кажется, жженой пирожидкости. Вспышка.

Вспышка.
- Можно просто Мин.
В сидящей напротив тебя девушке - аккуратно уложенные в так называемый "длинный боб" лимонно-​желтые волосы, легкий, но строгий брючный костюм из темно-​зеленого, как сейчас модно, шелкового крепа, не черная, а скорее серая до черноты водолазка под ним, практически полное отсутствие косметики на бледном лице и минимум украшений: только тонкое серебряное колечко на правом указательном и серебряные же гвоздики с треугольными то ли изумрудами, то ли хризолитами в ушах - едва ли возможно узнать ту полуголую "мультяшницу", что сунула тебе свою визитку в подклубных катакомбах "Клещей".
- И, да, спасибо, что позвонили.
Вокруг вас - по-​вечернему шумное кафе. Интерьеры нейтрально имперские: еще без официантов в кимоно, но уже с раздвижными бамбуковыми дверцами, кухня же - максимально имперская. Пылают, пощелкивая клешнями, крабы в чужих мисках, шипит золотистый рис, порезанные в лоскуты, но все еще живые стеклянные кальмары киснут в кислом соусе, а соевое мороженое со вкусом соленой карамели просто и беззастенчиво лежит и тает.
- Извините за все эти предосторожности, но нам и правда лучше поговорить тет-​а-тет.
Почти все столики заняты, но расстояние между ними превращает окрестные беседы в монотонный шум, еще более сглаживаемый довольно громким, но не режущим слух речитативом, что льется, как кажется, буквально отовсюду. Тебя смущает только пара хмурых любителей чая "без ничего", расположившихся точно за твоей спиной: крепкие, коротко стриженые и скуластые джапаниры в строгих и явно дорогих деловых костюмах, что не могут скрыть явно сплошь покрывающие их тела якудзовские татуировки: у одного морда драконья на биопластиковую кисть заползает, у второго со спины водоросли на укрытую воротом дермального бронирования шею накатывают. Но больше всего тебя напрягает то, что эти ребята не стесняются пусть и не в центре города, но и не на каких-​то диких его задворках открыто таскать с собой пару пистолетов, минимум один ПП и, кажется, настоящую катану. На Аргентине-​Один такого и подавно нет: любителей колюще-​режущего давно бы приняли патрульные, тем более таких - "этно".
- Не обращайте внимания - они не со мной.
То ли брошенный тобой косой взгляд считывает собеседница, то ли еще чего.
- И они нас не слышат.
Не то, чтоб тебя это особо беспокоило - подумаешь, зарежут или застрелят в темном переулке: каждый день такое происходит, на любом канале новости достаточно включить - но киваешь ей, мол, понятно.
- Что будете?
Уложив ладонь на застеленную льдисто-​голубой скатертью столешницу, активирует тем самым голопроектор, линза которого смонтирована на вершине точеной из нефрита в виде четырехглавой то ли гидры, то ли крылатой змеи штуковины, играющей роль подставки под перечницу, солонку и пузырьки с соевым соусом, салфетницы и, кажется, пепельницы. Зависают в воздухе сотканные из света оранжевые строчки меню. Иероглифы и более привычный тебе общефедеральный. Суши, еще суши, и еще, какие-​то дикие супы, мороженое, томленое под крышкой мясо чего-​то, что может оказаться лягушкой, водоросли с сахаром и водоросли-​тэрияки, щупальца осьминога в масле, рис с тем-​то, тем-​то и еще вон тем-​то.
- Я, наверное, унаги кабаяки.
Жареный на углях угорь, плюс - соус и, да, рис. Просто, сытно, вкусно: "Хомяк" иногда готовил, отличная вещь. И абсолютно точно - не лягушка.
- Я тоже.
Меню гаснет.
- Не буду ходить вокруг, перейдем сразу к делу.
Вытягивает к тебе руку совершенно неожиданно девушка, довернув кисть основанием вверх. Еще один голопроектор, только теперь в самом центре чужой ладони. Скручивается из мириад мерцающих точек фото. Женщина лет тридцати с небольшим. Длинные волосы, высокий лоб, стрелки темных бровей, острые черты лица. Понятия не имеешь, кто это.
- Саманта Хершел, ученый. Корпорат.
Неплохой набор.
- Будет там же, куда мы скоро отправимся. И у меня для вас есть деловое предложение.
Холодок отчего-​то пробегает по хребту, хотя в помещении ни холодно, ни жарко. Гаснет изображение. Очевидно, видел его только ты - привязанная к углу зрения штука.
- Ее жизнь в обмен на жизнь вашей дочери. У "Клещей" там свои интересы, у тех, на кого работаю я - свои.
Упирается неудобно рукоятка "Орла" в бедро, когда утыкаешь колено в ножку стола просто для того, чтобы почувствовать, с тобой ли все еще оружие. С тобой.
- Если согласитесь, Эбигейл помогут уже сейчас: лучшие специалисты займутся стабилизацией ее состояния и подготовкой к транспортировке сюда, в Джерихо-​Сити.
Покручивает-​прокручивает кольцо на пальце. То ли нервное, то ли медитативное движение.
- Если сделаете работу сами или поможете сделать ее мне, она получит новое, полностью аутентичное тело. Трансплантация и реабилитация - все включено. И это - помимо того, что вам заплатят основные наниматели. Если заплатят.
Важное и ценное замечание.
- Считайте, дополнительное задание. Бонус.
Убить человека, получить доплату. Звучит неплохо, "Мельник"?
- Если вас мучает совесть - пусть успокоится. Хершел уже давно не человек, а форменный демон. Злой дух, который планирует уничтожить все, что вам, лично вам, дорого. Все, что дорого мне. Что дорого тем парням из Якудзы, которые думают, что я - очередной корпоративный вербовщик, а вы - вышедший в тираж наемник, которого нанимают на какую-​то грязную работенку. Даже официанту, который принесет нам угрей. Уничтожить все и всех. Целым Мир.
Классика жанра. Если кого-​то надо убрать, этим кем-​то обязательно оказывается какой-​нибудь злостный топтатель клумб и душитель котиков. Чтоб проще на гашетку давилось.
- Головной офис "Синко" здесь, на Тьерра-​Бланке, получат анонимную транзакцию сразу же после моего подтверждения вашего участия. Бригада их медиков будет в Коста-​​Верде уже через несколько часов. Что скажете?
Вы встречаетесь взглядами, кажется, впервые за весь вечер. Вспышка.

Вспышка. Стягивает респиратор с лица "Хомяк", глянув на тебя, стремянку поддерживающего, сверху вниз. Вешает пульверизатор на опору, шепчет.
- Слышал?
Киваешь. Кто-​то вышиб окно на кухне, и теперь шерудит чем-​то металлическим - готов поставить сотню демкредов, что это будет гвоздодер - в раме, сбивая осколки.
- Так...

Сунув тебе трафарет-​звездочку, спускается осторожно на застеленный картонками и аккуратно порезанными на прямоугольники пакетами ковер. Свет уличного фонаря отражается на его лысине, и ты вдруг остро понимаешь, как же сильно он за прошедшие сезоны постарел. Ведь, хочешь ты или нет, но целая жизнь прошла с тех пор, как там, на полузабытом теперь Эдеме горели небо и земля, а перепаханная орбитальными ударами степь жадно впитывала в свою сухую землю все: и кровь, и синтетическую лимфу. Но когда старый сержант молча вытягивает из-​под кровати сначала помповый дробовик, а потом здоровенный восьмизарядный револьвер, ты понимаешь, что он может потерять волосы, но хватку - никогда. Вспышка.

Вспышка.
Лихорадочно тряхнув силовой установкой, тягач захлебывается на пониженных оборотах и окончательно глохнет, пустив едко-​кислый пар из-​под капота, а отключившийся электроусилитель руля враз делает этот самый руль практически непроворачиваемым. Практически. Приложив поистине титанические усилия, ты все же сворачиваешь непослушный "штурвал" вправо, уводя и без этого тяжелую, а сейчас еще и тянущую на себе пару десятков тонн мороженой рыбы машину прочь с хайвея. А до того болтавшийся в зеркалах заднего вида ржавый пикап, между тем, тут же медленно подтормаживает, равняясь с кабиной.
- Ты приехал, каброн!
Худощавый и смуглокожий - на вид ему не больше пятнадцати-​шестнадцати - парнишка в растянутой майке кислотных цветов, из-за ворота которой свисает неприлично толстая, в твой указательный палец точно, "золотая" цепь, высовывается из окна, налегая костлявой грудиной на гнутое основание "иллюминатора" старого, некогда изумрудно-​зеленого, а ныне почти салатового, напрочь облупившегося и, вдобавок, щедро изукрашенного баллонной "живописью" полноприводного "Хормиги", обшивка салона в котором гулко подрагивает в такт раздирающей посаженные динамики танцевально-​басовитой дребедени. Хороший аппарат, так-​то если. Надежный, проходимый. Версия с лебедкой, откидными бортами и возможность ставить тент: фермеры такие очень любят. Отцовскую тачку изуродовали? Вряд ли - скорей угнали.
- Вылезай! Вамос!
"Фермер" останавливается, дверца с пассажирской стороны открывается. Все тот же малолетний хиспанец лезет прочь. В шелковых шортах еще, шик. И в стоптанных полипропиленовых сандалиях, конечно, но одно другое вроде б как компенсирует. Наверно.
- Вамос!!!
Нервно облизывает тускло мерцающие в полумраке пустынной трассы фиксы на верхних зубах, отводя в сторону тонкую руку и демонстрируя тебе зажатый в тонких пальцах пороховой револьвер. Черненый, короткоствольный, с пузатым барабаном и рассохшимися деревянными щечками на рукоятках: такие еще очень любят таскать всякие частные детективы в дешевых фильмах про частных детективов.
- Ты чего, оглох, пендехо?
Ты не оглох, ты ждешь. Ждешь, когда похожий на спаянного из поломанного тостера и сгоревшей мультиварки краба дрон-​диверсант, что сейчас висит на радиаторной решетке, сунув в одну из ее сот свою гнутую клешню, подаст финальный, выжигающий последние предохранители разряд на внутреннюю сеть, и приборная панель твоего "Окса", моргнув россыпью диодов в последний раз, погаснет окончательно. Треск. Вместе с индикаторами гаснут и курсовые фары, погрузив все пыльно-​каменисто-травянистое пространство перед вами в темноту.
- Даме уна луз!
Это уже явно водителю пикапа стрелок кричит.
- Рауль!
А ты, ты делаешь глубокий вдох. Ночь вокруг. Степь. Пусть и эсперанзовская, не эдемская и не такаикусовая, но степь. А в степи всякое может случиться, ты знаешь. Пальцы нащупывают затертое цевье лежащего меж сидений помпового дробовика. И выдох. Всякое.
Вспышка.

Вспышка.
- Главное - не потеряйся, анцьяно.
Полуобернувшись с переднего пассажирского кресла, подмигивает тебе "Бичо": молодой, лет двадцати - двадцати пяти, плотно сбитый и, как тебе показалось, либо чрезвычайно оптимистичный, либо постоянно находящийся под воздействием эйфоретиков машинганнер "Клещей". "Аметрайядор". Или пулеметчик, если по-​простому.
- Но ло токес.
Это уже "Сова". Толкает в бок своего товарища-​напарника.
- Тьене долор.
За рулем старого-​доброго - только в новом кузове, пару сезонов как выпустили - "Мула", что несет вас по медленно погружающимся в сумерки, обманчиво спокойным улочкам окраин Джерихо-​Сити, в джинсовой куртке, что скрывает татуировки, и с собранными в хвост волосами, больше напоминает работницу какой-​нибудь отдаленной аргентинской теплицы, чем бойца НВФ.
- Эста бьен.
Ей, не тебе, ответив, отворачивается хиспанец.
- Не обращай внимания, Гатито.
"Водитель".
- Все на нервах.
И явно тебе.
- Ты, кстати, если куришь - кури спокойно.
Подкручивает реле магнитолы, добавляя битов и речитативов к урчанию биотопливного движка.
- Тачка все равно не моя.
Не можешь сказать, что раньше - без "музыки" - было хуже.
Вспышка.