'BB'| Trainjob: The Roads We Take | ходы игроков | Мисс Кина МакКарти, Луизиана

12
 
DungeonMaster Da_Big_Boss
08.11.2022 07:07
  =  


  – Да ну что вы, какие деньги! – запротестовал мистер Биклз. – Ну что вы, мне не трудно. Подумаешь. Право слово, мисс МакКарти, ну не надо. Что я, за могилой не присмотрю?
  При этом ты почувствовала, что для тебя теперь тридцать долларов – это так, на булавки, а для него – солидная сумма. Может, поэтому он и отказался?
  – Насчет отпевания – это я не знаю, я позже приехал. Но уверен, что да, всё было чин-чином. В Дональдсонвилле есть римская церковь, старая, ей лет сто небось. Её ещё испанцы, говорят, построили. Это теперь там одни нигеры, а раньше был приличный город. Так я сам-то, если честно, методист. Это ничего?
  Потом он услышал, что ты хочешь купить ферму и удивился очень сильно, но удержался от вопросов.
  – Конечно, как вам будет угодно, мисс. Мистер Крэнстон живет не тут, а выше по течению, в Батон-Руже. Спросите на пристани, его там многие знают.
  Для него, наверное, это выглядело странновато – сначала продали, теперь обратно выкупают... кто этих богатых разберет?

  Ни в Муншайне, ни в Дональдсонвилле банка не было. Муншайн был маленьким не городком даже, не поселком, а каким-то хуторком что ли, образовавшимся вокруг магазина и пивной. А Дональдсонвиль когда-то был гнездом плантаторов, где они жили в своих усадьбах, и даже давным-давно побыл три года столицей штата, потому что Новый-Орлеан показался приезжим англичанам "слишком шумным". Но, конечно это было абсурдно, и вскоре столица вернулась туда, где ей и положено было быть. Дональдсонвиль, впрочем, продолжал процветать.
  Однако во время войны здесь обосновались конфедератские "рейнджеры" (то есть бандиты, которые считали себя военными). Рейнджеры в основном беззастенчиво грабили местных, но иногда, видимо, в поисках острых ощущений, нет-нет да и постреливали по канонеркам адмирала Фаррагута. Этот джентльмен, как ты знала, шутки шутить не любил, и однажды, потеряв терпение, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, приказал жителям эвакуироваться, а затем разнес городок бомбами и высадил десант, который сжег всё, что осталось, на пятнадцать миль вдоль берега реки. После чего местные "вежливо попросили" рейнджеров вести "войну" где-нибудь в другом месте.
  Потом Батлер, продвигая свой проект об освобождении негров, устроил здесь лагерь для беглых рабов, которые построили земляной форт, а кормились с плантаций, конфискованных в округе. Форт выдержал штурм, предпринятый рейнджерами, и это был чуть ли не первый случай, когда чернокожие сражались бок-о-бок с белым гарнизоном. В этом форте негры в итоге и поселились, и теперь это был настоящий негритянский город. Говорили даже, что скоро выберут они своего мэра, и "уж наверняка нигера". И, забегая вперёд, так оно и вышло через пару лет. В общем, куда катится старая добрая Луизиана! Но мы вернемся к твоей поездке в Батон Руж.

  Оди Крэнстон оказался типичным саквояжником-янки. Ферму он тебе продавать отказался.
  – Почему же? – спросила ты. – Назовите цену!
  – Потому что я не для того её покупал, чтобы продавать сейчас, – пожал он плечами. Он был практичный человек.
  – Но цену-то хоть можете назвать?
  – Леди, – сказал он. – просто для того, чтобы вы отстали от меня. Я спекулирую землей. Сейчас эта земля ничего не стоила, потому что к ней ведь прилагались налоги, которые надо было выплатить, и которые старик МакКарти не платил. Вот лет через пять будет понятно, сколько она стоит на самом деле. Тогда и приходите! Обсудим.
  Ты сказала, мол, а нельзя как-нибудь пораньше-то?
  – Как вы мне надоели! – закричал он. – Пять тысяч! Пять тысяч вас устроит? Пять тысяч наличными или оставьте меня в покое!
  Ну, никаких манер!
  Пять тысяч за ферму дедушки были, конечно, астрономической суммой, и их у тебя не было. Пока что.

  В Батон Руже ты нашла банк и сделала в нем вклад на имя Кины МакКарти. Банк теперь тоже принадлежал янки, но клерки в нём были пока южане.
  – Вы родственница старого МакКарти? – удивились там. – Вот так штука! Хорошо, конечно, можете сделать вклад под пять процентов годовых.
  Возможно, учитывая ваши новые "взаимоотношения" с Мишелем, так светиться не стоило. Но, с другой стороны, какое ему дело до тебя, пока ты не в Новом Орлеане? У него там сейчас и своих забот хватало по горло.

  Уладив все эти дела, ты задумалась о том, куда же конкретно поехать. И раз уж ты спустилась на двести миль по реке на юг, то решила для знакомства с Западом сначала поехать в Техас – благо он был близко и туда можно было легко (хотя и недешево) добраться.
  Было лето, а лето в южной части Луизианы – время лютое, уж кому, как ни тебе, прожившей в ней без малого всю жизнь, было это знать? Ехать в Хьюстон на дилижансе – под проливными дождями, умирая от изнуряющей жары и рискуя среди тамошних болот подхватить лихорадку? Нет, спасибо!
  Вместо этого ты поехала по реке на север – из Батон-Ружа на пароходе до слияния Ред Ривер и Миссисипи, а потом вверх по Ред Ривер. В этих местах ты раньше не была, а ведь именно в её долине шли бои, когда вы с Деверо задурили голову Бэнксу насчет складов хлопка.
  Река была довольно мелкая, особенно летом, большие пароходы по ней не ходили, а на маленьких играть было не с кем. За неделю, за которую пароходы несколько раз садились на мель, ты добралась до Шривпорта, села там на дилижанс...

  ...И дальше жизнь полетела, набирая обороты.

  Маршáлл, Даллас, Уэйко, Остин, Сан-Маркос... ты двигалась сначала на Запад, а потом на юг, к Мексиканской границе, стараясь играть в каждом городе. В одних городах тебе нравилось, и ты задерживалась на месяц, в других – нравилось не очень, и ты уезжала через пару дней, где-то везло, а где-то нет. Иногда тебя принимали в игру сразу и с готовностью, а иногда – весьма осторожно, даже нехотя.
  Наконец, ты добралась до Сан Антонио, и здесь решила пока что остановиться: во-первых, потому что ты немного устала от пыльных дорог и трясучих дилижансов, а во-вторых, потому что этот город стоил того, чтобы в нем задержаться. Столица Техаса была в Остине, ворота – в Хьюстоне, а сердце – безусловно здесь.
  Во-первых, здесь находился старый форт при миссии Аламо – символ, который превратил разномастную толпу в людей, говоривших: "Я – техасец!" Форт ты, конечно, посмотрела – ну, ничего особенного, развалины и развалины, хотя разок мурашки по коже побежали, когда ты представила, как здесь приняли последний страшный бой ребята Тревиса.

  А ведь это было всего тридцать лет назад... а мир с тех пор изменился до неузнаваемости: столько произошло событий, столько войн! Сэм Кольт сделал свой первый револьвер, Фил Дарби сделал Камиллу Д'Арбуццо, потом мистер Лэроу сделал из неё Кину МакКарти... да чего там, в 1836 сам Техас из республики сделали штатом! Потом он вывалился из союза, потом был насильно впихнут обратно...
  Однако вернемся к Сан Антонио.

  Во-вторых, это был очень красивый город. Если красота Чикаго определялась его современностью и культурным уровнем, то красоту Сан Антонио, как и Нового Орлеана, задавали, безусловно, традиции и смешение стилей. И если в Новом Орлеане сошлись в основном французская, англосаксонская и креольско-негритянская культуры, то здесь перемешались испанская колониальная культура, культура Нижнего Юга, немецкая (о, немцев здесь было много!), и, конечно же, культура техано.
  В широком смысле словом техано называли любых жителей Техаса испанского происхождения, которые жили в нём ещё до войны 1845 года, да и вообще любых "наших мексиканцев". Но корнями это слово уходило в глубину веков – оно произошло от слова "тайшас", которое на языке племени каддо означало "друг" или "союзник". Дело в том, что в Мексике в какой-то момент власть захватила одна из групп испанцев в союзе с несколькими ацтекскими племенами. Две эти группировки активно поддерживали друг друга и сражались с общими врагами, в числе которых были племена липанов (от которых произошли апачи липаны), коахуилтеков и хуастеков, а также и с некоторыми белыми, неугодными правителям. Многие белые и индейцы бежали от них на север, и этих-то беженцев, стоявших в оппозиции к испанцам, каддо и называли "тайшас". Они заселяли равнины южного Техаса и занимались в основном скотоводством.
  Но всё это было в те века, когда люди ещё грезили Эль-Дорадо, когда Испания правила миром. Уже давно милая Франция переломала злой испанской империи ноги в тридцатилетней войне, уже давно в Европе поделили Испанское наследство, уже и Францию, едва успевшую забраться на высокий трон первой в мире Империи, свергла оттуда Британия, уже и Мексика отделилась от Испании, провозгласила независимость и отстояла это право в войнах. Прошло лет триста, если не четыреста. Империи появлялись и исчезали.
  А техано оставались техано.
  Ты уже чувствуешь, сколько всего тут было намешано и какую мощную поросль выдал этот коктейль? Представь себе город, где в одной толпе стоят обстоятельный бюргер, дикси-бой в соломенной шляпе, гордый техано в сомбреро, и все они считают себя настоящими техасцами!
  В общем, город был, что называется, колоритным. Здесь продавалось вкуснейшее немецкое пиво, а на соседней улице проводились петушиные бои (как-то одна из политических партий в Сан Антонио серьезно погорела, попытавшись их запретить). Здесь жива была ещё не вытравленная саквояжниками старая белая аристократия, а рядом с ней смуглые техано с индейскими глазами и испанскими усами обсуждали бой быков. И все эти люди сходились на громких, шумных, веселых фанданго с хлопушками, фейерверками, разбиванием пиньяты и, разумеется, танцами под игру и пение мексиканских оркестров.

  В-третьих, Сан Антонио был богат. Нет, с Чикаго его, конечно, было не сравнить, здесь и жило-то всего тысяч десять человек. Но вот в пределах Техаса для игрока в покер это было отличное местечко! Город во время войны занял двойственную позицию, тут было много сторонников севера, и, возможно, поэтому военная администрация прессовала жителей Сан Антонио не так сильно, как население северного Техаса, в котором ты побывала до этого. Во время войны он оставался важным транспортным узлом, и если в самом конце, в 1865 тут и произошел сильный всплеск преступности из-за дезертиров, то сейчас уже было поспокойнее. Через Сан Антонио шла значительная часть сухопутной торговли с Мексикой, а вокруг него на пастбищах паслись большие стада – здесь был крупнейший рынок скота в регионе. Короче говоря, тут был средний класс! А для тебя как раз средний класс и являлся хорошим источником дохода.

  Я рассказал о том, как ты ехала. Но как ты играла?
  Здесь всё было непросто.

  Теперь тебе приходилось все вопросы решать самой. Выяснилось, что Лэроу очень хорошо научил тебя играть, всего за год сделав игроком если не высшего класса, то серьезным соперником в любой игре, особенно честной. Научил он тебя также разбираться в людях и их эмоциях (а заодно и в своих). Однако то ли не не захотел, то ли просто не успел научить, как вести жизнь профессионального игрока. А это была отдельная наука. Да, в Чикаго (с его помощью) ты добилась того, что тебя приняли в хорошую игру. Да, ты вроде как побыла "главной", принимающей решения в паре. Но всё же техническая сторона вопроса – все финансы, доходы, расходы, а также и подсказки куда идти, кому и что там говорить – оставались на нем, да и сам он всегда был при тебе – респектабельный, учтивый, надежный. Он только дал тебе на зубок попробовать эту часть, и дальше, в свободном полёте, тебе пришлось учиться на ошибках.

  Игры, в которые ты играла, делились на три типа.

  Во-первых, были будничные игры – это были игры завсегдатаев друг с другом в каком-нибудь баре или отеле, где карты были разрешены, реже в казино. В мало-мальски значительных городах и даже городках такие игры можно было найти если не в каждый день, то почти в каждый день. Костяк игроков составляли местные мужчины – ранчеры, преуспевающие фермеры, лавочники, цирюльники, содержатели отелей, прачечных, конюшен, доктора, почтальоны, адвокаты, клерки, офицеры гарнизона, городские маршалы, мелкие издатели. Игроки они были в основном средние, если не сказать средненькие. Встречались, правда, и залетные господа, которые провели в городе от пары недель, а среди этих залетных – и профи, но редко: пускали в такие игры в основном людей, к которым уже хоть немного присмотрелись. Частенько бывало, что игрока в такую игру рекомендовал бармен. У тебя, конечно, было тут некоторое преимущество: "Леди с востока, м-м-м!" – всем хотелось узнать, как пахнут твои духи, что ты будешь пить и что думаешь об их городе. Эти игры были для участников не столько способом заработка, сколько развлечением и формой социализации – за ними обсуждали погоду, новости, зубоскалили, перемывали кому-нибудь косточки, шутили и дурачились.
  Ты не сразу поняла, что секрет успешного заработка в этих играх, как это ни странно, заключался в том, чтобы... регулярно в них проигрывать! Люди составляли такие партии для интереса, повезёт-не повезёт, "ну, кто же выиграет сегодня?" А когда с тобой всегда не везёт – в чем же интерес тебя в них пускать? "Леди, конечно, шикраная, но спасибо, мы и издалека на неё посмотрим лучше, а то что-то как-то скучновато каждый раз проигрывать."
  Стек в таких играх обычно был от десяти до пятидесяти долларов (бывало, что и меньше десятки, но в такие копеечные помойки ты не встревала – только время терять), анте – от квотера до доллара, и часто играли с пот-лимитом. Надо было иногда проигрывать весь стек до последнего доллара – это всеми запоминалось – и примерно помнить, в компании с какими людьми это произошло, а с какими – давно не происходило. В остальные дни желательно было выигрывать немного, около половины стека, ну, а иногда (когда подходило время оплаты в отеле) можно было и попытаться обыграть всех разок, и собрать на круг долларов двадцать или тридцать. Игроки-то твои доходы не подсчитывали, им достаточно было помнить, что "вообще-то я как-то эту дамочку обыграл!" – а ты в целом выходила в плюс.
  Ещё в таких играх хорошо было польстить игрокам, подбодрить проигравшего, а если выиграла много – ни за что не "заползать в крысиную нору", а играть ещё хотя бы час, немного проиграть из выигранных. Вообще-то всё это было довольно скучно, а когда за столом попадались 1-2 более-менее профессиональных игрока и 3-4 местных простофили – очень трудоемко: надо было не подставиться с одними и контролировать других.
  Бывало и так, что никто из завсегдатаев на будничную игру не приходил, а собирались одни заезжие профессионалы вроде тебя, втроем, реже вчетвером. Это были, конечно, злые игры – в них играли обязательно с дилером*, потому что иначе со сдающим никто бы играть не стал: какой вообще смысл? Для тебя, не владевшей техникой "глубоких манжетов" эти игры обычно заканчивались плачевно. Ты попыталась немного научиться сама, вспоминая, как Лэроу советовал прятать карты в шляпке, и пару раз это даже получалось, но... лучше было не рисковать.


  Больше всего будничных игр было зимой, когда люди помирали от скуки, а меньше всего – весной и осенью, когда сельскохозяйственные циклы набирали обороты, а вместе с ними начинались крутиться колеса любого бизнеса, от грузоперевозок до лесозаготовок, и на игры у многих честных тружеников просто не хватало времени.
  Играли в таких играх чаще всего в дро, либо в шотган (он же ролл-эм-ап) – нечто среднее между дро и стадом, когда часть карт открывалась после сдачи, но до торгов. Иногда в шутку играли в анаконду – когда каждый выбирал карты, которые передавались партнеру слева – но это были уже совсем несерьезные, дружеские игры на центы. Стад был для этих ребят сложноват, хотя играли и в него, но чаще в пяти-, чем в семи-карточный.
  Поначалу всё это создавало для тебя некоторые трудности – все же с Лэроу вы больше налегали на семи-карточный вариант, относительно новую и самую популярную игру у профессионалов, но аналитическая база у тебя была хорошая, и вскоре ты легко разобралась с выигрышными стратегиями в дро, тем более, что они были попроще.

  В целом такие игры приносили более-менее стабильный доход, но небольшой, долларов сорок-пятьдесят в месяц. В хороших отелях, в которых ты жила, этого едва хватало на оплату, собственно, комнаты и стола.
  Но были и другие расходы: ещё долларов десять в месяц уходило на горячую ванну раз в два дня (ты же леди!), сколько-то на прачечную, на парикмахера, на дилижансы, на развлечения, да и на спиртные напитки (а что же, трезвой сидеть, пока эти тугодумы решаются на свою ставку в 5 долларов?).

  Кстати, а что ты пила (кроме настойки опия и кофе, конечно)? Хороший вопрос! Понятно, что, самым подходящим напитком для леди было шампанское или вино, но летом холодное шампанское (как и холодное пиво) в Техасе было не достать... А тёплое шампанское... фи!
  Хорошее вино делали в Калифорнии и на севере, но что туда, что оттуда довести его было непросто. Иногда привозили отличное вино из Латинской Америки, но, что называется, по праздникам. В Техасе вино тоже делали, но оно тут было похоже на португальское, со слишком сильным ягодным акцентом, а ты, вообще-то, привыкла в Новом Орлеане к французским винам...
  Бурбон и виски? Во-первых, несмотря на дедушкины "уроки", ты всё же была барышня стройная, и виски был для тебя крепковат. Тебя не вело от стопки другой, но на Западе смаковать виски (а тем более бурбон) в те времена было не принято – его пили шотами. Собственно, как раз потому, что он здесь не отличался хорошим вкусом – обычно это была та ещё косорыловка, а привозной стоил дорого. Для леди это не очень подходило, к тому же в жару...
  Был ещё шерри-бренди из Испании. Но он, как и французский коньяк, был дороговат и встречался на юге редко – это был все же напиток северян с их холодными руками и каменными сердцами. Был и обычный, дешевый бренди, но тебе для него не хватало усов и пары ходок до экватора и обратно на торговом пароходе.
  Ликёры? Тебе было уже не восемнадцать лет, чтобы пить сладкие ликёры за карточным столом.
  Короче, оставались коктейли!
  До войны самым популярным был коктейль из виски с сахаром – его тогда еще не называли олд-фешн, а так и называли: сахар-и-виски или биттер-слинг (если в нем был горький ликер) или сода-слинг, но чаще говорили "сделай классику" или "сделай как в старые добрые". В стакан клали сахар, растворяли его в содовой, капали биттер или вермут для вкуса, а сверху лили ржаной виски и перемешивали. Чтобы сгладить сивушный запах приправляли это всё мускатным орехом, иногда апельсиновой цедрой или долькой – и готово. Если был лед – это было совсем хорошо.
  Но в шестидесятых "классика" уже всем приелась, и в ход пошли коктейли с ликёрами, в том числе с твоей исторической родины (если понимать её шире, чем Сардиния или Пьемонт). Коктейль Милано-Торино так понравился американцам, посещавшим Милан, что его там стали называть Американо, и под этим названием американцы увезли его к себе на родину, как подцепленную на чужбине заморскую невесту. Американо состоял из кампари, какого-нибудь вермута послаще, содовой, если была, и дольки лимона. Это было как раз по тебе – не слишком крепко, горько-сладко, как твоя жизнь, и весьма модно.
  Был коктейль Бренди Круста – он был страшно популярен в Новом Орлеане во время войны (собственно там-то его и изобрели), и, должно быть, тебя прошибала ностальгия, когда ты его заказывала. Его делали из бренди, вишневого мараскино, оранжевого кюрасао, лимонного сока, сахарного сиропа и капельки ангостуры. И обязательно – "иней", сахарный ободок по краю бокала. Ах, Новый Орлеан, ты был так сладок, как жаль, что ты оказался предателем!
  Если надо было взбодриться, ты заказывала Порто Флип – бренди, рубиновый портвейн, взболтанный яичный желток и мускатная крошка сверху. Его пили без льда, иногда и по утрам. Порто Флип был хорош, когда надо было сказать себе: "Так, Киночка, улыбайся, что-то ты раскисла. Вчера тебе не везло, да. А сегодня повезет!"
  Если же наоборот хотелось успокоиться и выпить кислого, хорошо подходил Виски-Сауа, хотя его тоже ещё никто не называл Виски-Сауа. Ты просто говорила: "Виски-лимон" – и бармен знал, что делать. Если он был молодой, он ещё уточнял: "С белком или без белка?" – "Без белка!" – смеялась ты. – "Я что, похожа на мужчину?"
  Если были свежие лаймы, отлично шел Каролинский Пунш на ямайском роме и тростниковом сиропе. А в холодное время подавали подогретый пунш или тодди на бренди, виски или дешевом вине.
  Ну и, конечно, в жару на юге хорошо заходил британский джин с "индийским" тоником. "Заодно для здоровья польза!" – шутили бармены, намекая, что тоник помогает от малярии. Малярии у вас своей и без Индии хватало, это да.

  Естественно, всё это роскошество (а также новые платья, шляпки, перчатки, ну... кому я рассказываю!) требовало больше денег, чем жалкие полсотни в месяц, которые ты зарабатывала в будничных играх.

  Поэтому всеми правдами и неправдами (ну, ладно, пока ещё не всеми) ты старалась попасть на игры особые, по приглашениям. Это были игры богатых господ и профессиональных игроков, иногда регулярные, иногда нет. Велись они в частных домах или в отдельных комнатах или же под них выделяли отдельный стол в казино, а иногда вообще на вечер снимали целый бар! Играли в них крупные скотоводы, владельцы баров, пивоварен, фирм, специализировавшихся на грузоперевозках, офицеры янки от полковника и выше, издатели "главной газеты в городе", шерифы богатых округов, правительственные агенты, в том числе по делам индейцев, судьи, члены городского совета и заксобрания штата. Да что там говорить, на Западе на таких играх можно было запросто встретить и сенатора, и не обязательно бывшего! Это была местная элита. Такие игры тоже были формой социализации, но несколько другого рода. Тут никто не болтал во время сдачи о погоде, пили более умеренно, и ты заметила, что такие сходки были как бы нейтральной территорией. Двум серьезным людям было порой неуместно звать друг друга на переговоры – кто приходит, тот, стало быть, оказывается немного в положении просителя. И вообще, так бывает, что назначать встречу для переговоров по какому-то отдельному вопросу – уже означает излишне обострять этот вопрос. А в такой вот вечерок, после карт, кто-нибудь мог сказать: "Сенатор, побеседуем наедине?" или "Господин мэр, не желаете ли покурить со мной сигар в отдельной комнате?" Удобно и ненавязчиво.
  Стек в этих играх мог быть разный, но понятно, что занятые люди не встречались ради игры на пятак. Обычно для вхождения в игру требовалось от пятисот долларов, иногда и от тысячи. Игры эти велись чаще всего до определенного часа, до которого выходить из игры было нельзя, только если ты проиграл весь стек. Зато после него уже можно было делать хит-энд-ран, пока серьезные господа, выйдя из-за стола, общались на интересующие их темы. Секрет был в том, чтобы выиграть не в начале, а ближе к заветной "золушкиной полночи", потому что несколько часов отпасовываться не получилось бы – с анте в десять или двадцать долларов ты бы растратила выигрыш, просто пасуя направо и налево.
  Твоя природная красота и приобретенный шарм, а также опыт шпионской игры, изрядно помогали получить приглашения на такие игры, но все равно ты была мелковатой фигурой для подобных сборищ. В каком-то смысле ты в таких играх служила "украшением стола" – элегантная молодая дама, которая ещё и соображает хорошо. Однако тут нужна была хорошая легенда, чтобы выглядеть достаточно респектабельной – жуликов богачи не любили, хотя хорошие, честные профессионалы при деньгах были в фаворе. Короче говоря, это был не тот случай, когда действовало правило "не задавай вопросов – не услышишь лжи": богатым господам хотелось знать, кого они принимают у себя в доме. Поэтому такие игры в твоем активе можно было пересчитать по пальцам: одна была в Маршалле, парочка в Остине, парочка в Сан-Антонио.
  Зато эти игры были практически безопасными – там не напивались допьяна, не скандалили, не выделывались перед тобой почем зря, чем простые техасцы иногда грешили. Если же тебе и делали неприличные намеки (что, увы, случалось, ведь ты была красива, молода и без кавалера), то они оставались намеками, и их можно было "не понять" как с улыбкой, так и с холодной неприступностью настоящей леди, в зависимости от настроения и царящей атмосферы.
  Такие игры были обычно безлимитные, долгие, серьезные, с хорошо продуманными ставками. Игроки там собирались сильные, обычно эдакие полу-профи и один-два профессионала. Конечно, ты целый год только и делала, что играла в покер, но и они были не лыком шиты – в основном это были сорока и более летние мужчины, которые имели многолетний опыт игры. Обычно там играли без дилера, если только дело не происходило в казино, но сильно мухлевать было нежелательно – эти люди могли за такое наказать будь здоров, а не просто перестать с тобой играть. На играх по приглашениям тебе случалось как выиграть порядка тысячи, так и проиграть порядка полутора, а чаще всего ты выходила в плюс (или в минус) на несколько сотен. Но всё равно каждая такая игра была событием – ты перед ними хорошо высыпалась, надевала лучшее платье, делала свежую прическу, очень аккуратно наносила тени, чтобы не переборщить, в общем, старалась соответствовать.
  Игры по приглашениям от времени года не зависели, а зависели от того, как шли дела и как часто было принято собираться у богатых игроков в этом городе или в этой местности. Могли они проходить и раз в месяц, и несколько раз в месяц, и раз в полгода.
  По приглашениям обычно играли в стад – богатым джентльменам хотелось игры, в которой больше зависит от мастерства, и меньше от случая.

  И, наконец, были "дикие игры". Это были игры в казино, где собирались абсолютно незнакомые люди, частенько бывшие в городе проездом или на короткое время. Ковбои, возницы, экспедиторы, бизнесмены, старатели, какие-нибудь скучающие денди, проходимцы, даже проститутки классом повыше... короче говоря, кто угодно.
  В этих играх и стек, и анте могли быть любыми по соглашению игроков – сложившейся практики не было. Случалось, что ты с ожесточением сражалась за банк в сорок долларов, а случалось, что на столе на круг в общей сложности лежало тысяч так десять-двенадцать, не считая часов, цепочек, запонок, перстней, револьверов с перламутровыми рукоятками, брошек и даже золотых самородков.
  И вот тут уже "школа Лэроу" помогала, хотя, надо сказать, публика на Западе отличалась от той, с которой тебе выпало играть на пароходах. Там было обычно по одежде уже ясно: "это – голытьба", "это – золотой барашек", "это – жулик, выдающий себя за бизнесмена", "это – настоящий бизнесмен". Здесь же всё было не так понятно, и одетый в драную жилетку бородатый мужик мог, только что проиграв тысячу долларов, крякнуть и выложить на стол ещё тысячу, а расфуфыренный господин в цилиндре и белых перчатках сникнуть, проиграв полсотни. Многие наблюдения приходилось пересматривать. А встречались и совсем новые типажи, от которых ты вообще не знала, чего ждать, и так и не могла раскусить. Этим дикие игры были интересны.
  Но порой они были и очень неприятными из-за разного рода происшествий. Народ за ними, прямо скажем, часто пил многовато, и происходило... всякое. Ты видела пару жестоких драк, и это были ни черта не веселые залихватские потасовки. Выглядели они крайне некрасиво: в одной из них человеку откусили ухо, а в другой разбили голову бутылкой. А в Далласе (и это было, пожалуй, единственное, чем тебе запомнился этот маленький пыльный техасский городок) ты узнала, как непрезентабельно в реальной жизни выглядит выражение "бить канделябром": канделябром при тебе человеку сломали пальцы. Бывали и просто нелепые выходки, например, однажды ты слышала, как за соседним столом какая-то шлюха без всякого стеснения пыталась поставить на кон ночь с собой, причем оценила её в сорок долларов! Джентльмены, конечно, подняли её на смех.
  Тебя пока что конфликты из-за игр миновали. Бывало, что к тебе привязывался какой-нибудь пьяница, но в Техасе обычно хватало твердого "нет" и ледяного взгляда. А вот когда ты уехала из Техаса... Однако, не будем забегать вперёд.
  Сколько удавалось заработать в диких играх? По-разному... но в них часто был какой-либо подвох – мухлеж, обман, и, к сожалению, частенько – сговор с дилером, поскольку шли они обычно в казино. Поэтому выиграть в них много получалось редко, а проиграть было легко, и надо было держать ухо-востро. К тому же, ты была женщина, леди, и если против тебя мухлевали мужчины, ты, конечно, могла отказаться продолжать игру, но не за канделябр же тебе хвататься?

  Кстати, о техасских мужчинах! Вот не зря лучшими кавалерами считались мужчины из Вирджинии, а вовсе не из Штата Одинокой Звезды! Техасцы были по-своему галантны – ещё бы, ведь женщин в Техасе было меньше, чем мужчин. Но если в Новом Орлеане в моде была была галантность на французский манер: элегантная, с изящными комплиментами и легкими, шуточными прикосновениями, короче, как у майора Деверо, то в Техасе галантность была...
  ...как бы её назвать поточнее...
  Дубовой! Мужчины здесь были подчеркнуто вежливы, легко откликались на просьбы, но были не особо предупредительны, не очень инициативны и крайне немногословны: они не умели красиво говорить, не умели поддержать беседу, заговорить тебе зубы и очаровать. Они умели только две вещи: сохранять лицо и "выделываться" перед тобой. Если же они и решались на что-то большее, то бывали обычно ну уж слишком прямолинейны.
  Почему так было? Наверное, потому что этот край был слишком суров для изящных ухаживаний – последние десятилетия тут шли настоящие войны, то с Мексикой, то с команчами, и у мужчин выработалась привычка, что "наше дело показать товар лицом, а потом четко обозначить намерения, а дальше женщина пусть сама выбирает".
  Выделывались они, кстати, обязательно как-нибудь тупо: либо демонстративно пили, либо норовили задраться с кем-нибудь, либо начинали хвастать, причем хвастать уныло – размерами стада, стоимостью чего-нибудь, ну, и так далее. В какой-то момент ты поняла, что если в твоем присутствии вспыхивает ссора, не относящаяся к картам и как-то слишком резко развивающаяся в сторону "вали отсюда" или "пойдем выйдем", то это из-за тебя. Это всё было смешно, но быстро приелось.
  Техано из тех, кто побогаче, были интереснее – они отличались некоторой витиеватостью слога, но все равно их ухаживания были... тяжеловесными что ли? Зато было в них, в этих потомках идальго и древних индейских вождей, что-то загадочное, глядящее на тебя из глубины веков, что такое, чего они сами не сознавали...

  В Сан Антонио у тебя завелись знакомые, прежде всего Сэнти. Сэнти (от Саньтьяго) был техано, лет сорока, худой, высокий, с проворными руками, очень умный и взвешенный. Как и ты он был профессиональным игроком, но ещё специализировался на дипломатии: он разруливал всякие разногласия между американцами и мексиканцами, а иногда и немцами (некриминального свойства, упаси боже! У него даже и револьвера-то не было), выступал третейским судьей или консультантом, прощупывал почву, в общем, старался оказаться всем полезным. Впервые вы встретились за карточным столом в казино "Лоун Стар", и началось ваше знакомство с того, что он проиграл тебе почти двести долларов. Будучи отличным переговорщиком, он быстро разобрался, кто ты и какие позиции занимаешь. После этого он заключил с тобой сделку – ты не будешь лезть в его постоянные компании, а он введет тебя в те, которые все равно сам посещает редко. Кроме того, он пообещал отвести тебя на игру к дону Мигелю, мол, там будет интересно.
  Сэнти был очень полезный человек – с ним можно было обсудить не просто городские новости, а кто как играет, кто как сыграл и почему. Он был, конечно, себе на уме, но не жадный, как говорится: "Возьми свои, отдай чужие".
  Кроме него в Сан Антонио было, наверное, полдюжины мужчин, которые, если ты хотела сесть за игорный стол в их присутствии, на немой вопрос в глазах остальных игроков "кто эта эффектная дамочка и стоит ли с ней играть?" говорили: "О, это мисс МакКарти! Всё в порядке, я за неё ручаюсь".

  Что касается музыки, то техасцам твоя гитара очень даже понравилась! Однако одно дело – поиграть в удовольствие, для знакомых, а другое – зарабатывать этим деньги на сцене. До сцены ты не добралась – у тебя тут была большая конкуренция в виде мексиканских оркестриков и сольных исполнителей, которых уже начали называть марьячи, и которые, мягко говоря, демпинговали. Дело в том, что в войне в Мексике (да, в Мексике, вообще-то, уже пять лет как шла война, в которую ещё в самом начали "с ноги" залетела наполеоновская Франция со своим Иностранным Легионом наперевес) наметился перелом. Федеральное правительство, разобравшись с конфедератами, почти открыто поддержало Хуареса, и французы теперь отступали. Вместе с ними отступали и деньги, и намечались "расстрелы и повешения". Видя такое дело, многие музыканты решили поехать в Техас или Калифорнию, пока на родине всё не уляжется и не утрясется. Им не улыбался расклад, когда какой-нибудь налакавшийся мескаля, оборванный повстанец, наставив на них пистолет, скажет: "Что выбираешь, амиго? Кто из нас поиграет на своем инструменте?"
  Кроме того, ты не знала местный репертуар: классическая гитарная музыка и ирландские баллады – это, конечно, хорошо, но вот закажут джентльмены какую-нибудь "Желтую Розу", которую тут музыканту положено знать – а ты не в курсе...
  Ну и, конечно, время выступлений в общем совпадало со временем, когда люди играли в карты, и выбирая одно, приходилось жертвовать другим, а карты теперь для тебя были основной работой.



***

  И вот, в октябре, случилась очередная игра у дона Мигеля, куда ты через Сэнти получила приглашение. Кто это был такой?
  Дон Мигель был крупным скотоводом-техано. Вообще-то в Сан Антонио большинство мексиканцев и немцев были скорее бедны либо среднего достатка, а деньги были в основном сосредоточены в руках у белых. Но дон Мигель был другое дело!
  У дона Мигеля были огромные пастбища, большая гасиенда в колониальном стиле за пределами Сан Антонио и унаследованные от отца вместе со стадами твердые убеждения в отношении того, как настоящий кабальеро себя вести должен, а как не должен. Поэтому его нельзя было встретить в Сан Антонио в кабаке, пьющим среди "черни" или играющим на гроши. Но, разумеется, на гасиенде ему сильно не хватало общения – он скучал. И для того, чтобы было с кем пообщаться, он и завел у себя "карточные вечера" по приглашениям несколько раз в год.
  Не то чтобы он сильно любил карты или был очень азартен, однако он признавал их "игрой достойной, не дающей мозгам забродить." Собирались у него в основном одни и те же люди, десять человек – его соседи, знакомые и те, кого ему советовал позвать Сэнти. Сперва играли за двумя столами, а хозяин только общался с кем-либо из гостей и наблюдал за игрой. Лишь позже, часу в седьмом, когда половина игроков решала, что хватит с них проигрышей на сегодня, другая половина встречалась за третьим столом, где сидел хозяин. Что-то вроде отборочного тура на чемпионате!
  Приглашали туда игроков хороших, но обычно все же непрофессиональных, так как игра была дружеская.
  – Игра безлимитная, – предупредил тебя Сэнти, предварительно рассказав всё это, или по крайней мере то, что касалось игры. – Приезжайте! Дон Мигель будет очень рад с вами познакомиться! Он – очень порядочный и приятный человек, кабальеро старого образца. Ни в каком Сент-Луисе вы таких уже не встретите, бьюсь об заклад.

  Тут он тебя не обманул – когда ты подъехала, сидя в нанятом багги, к воротам гасиенды, то увидела очень красивый, идеально выбеленный каменный дом, сад, в котором росли розы и ворковали павлины, пруд в этом саду, и бог знает что ещё! Было тепло, но не слишком жарко – градусов двадцать шесть по Цельсию.
  Дон Мигель, который был вдовцом, вышел встречать тебя лично. Ему было около пятьдесят лет, он был одного с тобой роста (то есть, скажем прямо, небольшого), в отличной форме, слегка кривоног, с ухоженной бородой клинышком и задиристо топорщившимися усами. Было заметно, что у него горячий нрав, усмиренный, однако, воспитанием и жизненным опытом – он умел быть сдержанным.
  Дон Мигель галантно предложил тебе руку, отвесил несколько витиеватых комплиментов (он хорошо говорил по-английски, хотя и с акцентом), отметил, что для него большая честь принимать у себя в доме настоящую леди с Востока (Бог мой, это было приятно!), и с превеликим достоинством повел в свой дом, на открытую террасу, под навес, где стояли угощения, и играл мексиканский оркестр.
  Несмотря на напыщенность хозяина, публика здесь собралась довольно простая – скотоводы, торговцы, парочка фрахтовщиков, один серьезный адвокат и отставной генерал-южанин – ни мэров, ни судей. Некоторых из них ты знала по играм в городе, некоторых – нет. Но техасцы постарались приодеться – генерал щеголял в мундире с начищенными пуговицами, адвокат носил золотое пенсне, а галстуки и официальные костюмы надели даже те, кого ты в них с трудом могла бы представить раньше, а некоторые даже специально (о, боги, наконец-то!) помыли головы и побрились. Это соответствовало обстановке – тут даже слуги нацепили какое-то подобие то ли мундиров, то ли ливрей.
  Сразу играть никто не начал – сначала вы сидели и общались. Конечно, ты была в центре внимания. Ты поняла, зачем Сэнти тебя позвал – ну когда и как ещё в это общество можно было ввести женщину? Дон Мигель был от тебя в страшном восторге, особенно когда узнал, что ты католичка: он поднимал за тебя тосты и всячески обхаживал, должно быть, вспоминая молодые годы. Он был, конечно, страшно старомодным, но шарма ему было не занимать. Сэнти явно ему очень угодил этим приглашением.
  Непринужденные беседы велись где-то в течение часа. Потом хозяин хлопнул в ладоши и объявил:
  – Синьорита, синьоры, не пора ли нам вспомнить, зачем мы сегодня собрались? Прошу всех в дом.
  Тут уж ты поняла, почему игра была безлимитная – здесь в основном соревновались не в том, кто лучше играет, а в том, у кого больше денег. Это было золотое дно.
  Дон Мигель, конечно, слегка хитрил – на правах хозяина он подсаживался то за один стол, то за другой, и наблюдал за игроками. Он почти ничего не говорил, только иногда, после шоудауна, отпускал короткий комментарий, вроде:
  – Какая неудача!
  – Браво!
  – Умно сыграно!
  – Поздравляю, синьорита!

  Начальный стек за "нижними" столами был по три тысячи! У тебя наличных, не считая тысячи, оставленной в Батон Руже, было четыре тысячи. Соответственно, одну ты оставила про запас, а на три других вполне могла уверенно сыграть.
  Играть здесь привыкли неторопливо, и ты, быстро разобравшись, кто есть кто, обыграла и генерала, и адвоката, и фрахтовика – всех за вашим столом кроме Сэнти. У вас обоих оказалось по шесть тысяч в стеке.
  – Последние полчаса перед главной игрой! – объявил хозяин.
  Вы с Сэнти немного посражались с переменным успехом, но решили в бутылку пока не лезть – никому не хотелось пропустить "десерт".
  А дальше пятеро выигравших из десяти стали играть с хозяином.

  Первоначальный стек у дона Мигеля был в пять тысяч. Он клал перед собой во время игры какую-то серебряную штучку – то ли медальон, то ли брелок от часов. Было бы странно думать, что он использует её, как ставку – она и стоила-то, наверное, долларов пять от силы. Кажется, на ней было выгравировано клеймо и коровья голова. Ты решила, что это, наверное, его талисман – у всех свои причуды. В Сан Антонио ты видела человека, который после успешной сдачи целовал свой перстень.

  Игра пошла по нарастающей. Дон Мигель больше не делал тебе комплиментов. Он был слишком осторожен – ты его легко переблефовывала. Кажется, через час он начал тебя побаиваться. Ты сосредоточилась на остальных игроках. Один из них выбыл, увеличив стек Сэнти на пару тысяч, а твой на тысячу долларов. Стек дона Мигеля за это же время уменьшился на тысячу. Теперь у тебя было семь тысяч, а у него – чуть меньше четырех.

  И ты решила раскрутить хозяина. Вы стали играть, и осторожно, ненавязчиво, дошли с ним до ставки в тысячу, а потом и в две.
  Карта у тебя была не самая лучшая, но и не пустые руки – стрит с семерки до валета. Но дело тут было не в картах. Несмотря на весь шарм дона Мигеля, на всю его "броню" и умение держаться, ты прочитала, что он не может позволить себе проиграть женщине совсем, так, чтобы ты вывела его из игры: соседи будут это обсуждать, ему будет это крайне неприятно. А перед каждым кругом он так долго думал, что ты понимала – у него там тоже далеко не ройял-флэш.
  Улыбочка, легкий, едва ощутимый подкольчик – и ты повысила до четырех тысяч. Ему надо было идти олл-ин и с высокой вероятностью выбывать, либо пасовать. Ну, наверное, он мог бы выложить на стол ещё пять тысяч, но... это было бы не в его стиле. Игра-то уже шла к концу – ему придется торопиться, наверстывать, он начнет ошибаться... Нет, он явно не был настроен пополнять стек!
  Ты мило улыбалась, а внутри у тебя все говорило: "Ну спасуй, ну спасуй же, дон Мигель! Отыграешься на других, вон, Фрэнк Аллен, твой сосед, дуб дубом, проиграет тебе наверняка тысячу или две. А мне дай мои две – и я буду довольна."

  И расчет был хороший. После этого можно было бы на пасах из вежливости "раздать" долларов пятьсот, а там уже и игра закончится, и ты унесешь с собой восемь с половиной тысяч. ВОСЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ ТЫСЯЧ АМЕРИКАНСКИХ ДОЛЛАРОВ!

  "Нооооо, синьорита," – сейчас по-доброму усмехнется дон Мигель и бросит карты на стол. Он должен был спасовать. Он не мог перебить твою ставку и не мог позволить себе выбыть. Так?

  И все бы так и было, если бы не эта маленькая серебряная штучка.

  По правилам покера в игре можно использовать только те деньги, которые лежат на столе – ты это знала. Поэтому изрядно удивилась, когда он небрежным жестом кинул её в центр и сказал:
  – Повышаю.
  – Что, простите?
  – Я сказал, что повышаю, синьорита.
  – А что вы поставили?
  Люди переглянулись.
  – Своё стадо, – сказал дон Мигель, глядя на тебя как ни в чем не бывало.
  Ты взяла эту побрякушку в руки, рассмотрела повнимательнее, а на ней было вычеканено: "3000 коров" и стояло его клеймо.
  Ты сказала, что вы играете не на коров, а на доллары.
  – Но коровы – это и есть доллары, – сказал дон Мигель. – Все в этой комнате знают, что у меня отличные стада, все в этой комнате знают, что рыночная цена одной коровы – четыре доллара.
  – Это так, – поддержал его Сэнти. – Вот в Луизиане валютой является хлопок, а в Техасе – скот.
  Ты сказала, что не знала о том, что он собирается их поставить, и надо было бы об этом сказать заранее.
  – Весьма сожалею, синьорита, – ответил дон Мигель, – Но о том, что я привожу на игру своих коров, знали все кроме вас. Мне жаль, что вы не полюбопытствовали раньше.
  Выходило, что он сейчас поднял ставку на двенадцать тысяч
  – Но мне не нужны коровы! – сказала ты. – Что я буду с ними делать, дон Мигель? Разводить что ли?
  Никто не засмеялся.
  – Ну хорошо, я понимаю. Вам они, конечно, ни к чему, прелестная мисс МакКарти, – усмехнулся дон Мигель. – Но если вы не желаете возиться с их продажей, вы их даже не увидите. С учетом того, что вы не знали, о чем идет речь, и не выражали заранее своего согласия, я предлагаю такой вариант: эти господа с готовностью купят их у вас по два доллара за голову, если согласятся заплатить вам наличными прямо в этой комнате. Такие условия все принимают?
  И вот тут все возбудились до крайности! Ты ничего не понимала в коровах, но хорошо понимала, что по такой цене их купит кто угодно, просто с руками оторвет. А эта серебряная фишка лежала на столе весь вечер, и формально Дон Мигель вполне мог ею воспользоваться. Дон Мигель сейчас специально занизил их стоимость, причем выглядело это не так, что господа за столом его кредитуют, а именно так, что он несет все риски. У всех глаза прямо-таки загорелись, один из них даже по волосам своим провел с видом "что делается!"
  – Хах! Что ж, это прекрасное предложение! – воскликнул Сэнти, и все с ним согласились.

  Но Дон Мигель только что очень сильно просчитался. Он хотел, чтобы ты, в виду явной для него убыточности, не смогла не принять его ставки, потому что все вокруг её бы поддержали – и эта часть плана сработала. Но в то же время он хотел, чтобы приняв её, ты подумала, а потом спасовала.
  А ВСЕ ТЕПЕРЬ ЗА ЭТИМ СТОЛОМ СТРАСТНО ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ТЫ СЫГРАЛА И ВЫИГРАЛА! Очень-очень хотели. И если ты бы это сделала, то стала бы в Сан Антонио легендой и весьма популярным человеком среди всех, кто сейчас сидит за столом.
  Лицо дона Мигеля было не озабоченным, не напряженным, а слегка даже весёлым. Но в глазах его ты читала отчаянное: "Синьоритааааа! Пасуйтеееее! Пасуйте ради Господа Нашего Иисуса Христа и Девы Марии, умоляю вас, как католик католичку!"
  Спасовав, ты бы потеряла четыре тысячи, но у тебя бы осталось три – то же, с чем ты сюда пришла, и ещё, может, полчаса или час, чтобы нащипать тысячу с Фрэнка Аллена, да и дон Мигель в благодарность наверняка подкинул бы тебе сотен пять.
  Но... как было не поддаться такому искушению и не сыграть-то? Тебе двадцать лет, а пятидесятилетний дон ставит против тебя своё стадо. И хочет, чтобы ты спасовала. И если ты выиграешь, ты прямо в этой комнате обналичишь скот, и получишь четырнадцать тысяч! Ты смело сможешь выкупить дедушкину ферму, заняться музыкой, поехать куда хочешь, может, даже уже начать думать, как бы там разобраться с ненавистным муженьком.

  Ты с достоинством кивнула и сказала одними губами:
  – Олл-ин, – и двинула на середину стола весь стэк.
  Тысячи "убитых оленей" поскакали навстречу трем тысячам живых техасских лонгхорнов!
  Люди вокруг ахнули и замерли, повскакали с мест, стоящие перегнулись через сидящих, фрэнк Аллен принялся яростно теребить свои бакенбарды, даже всегда спокойный Сэнти аж ус прикусил.

  Вы открыли карты.
  Стрит с семерки до валета. И... крестовый флэш с пятерки до девятки!
  Ты проиграла. У всех раздался стон разочарования.
  Лонгхорны затоптали оленей.
  За этим стоном и за этим "топотом" никто, кроме тебя, не заметил, как с облегчением выдохнул дон Мигель. Стада его были, конечно, побольше трех тысяч голов, но все же проиграй он, это был бы по его бизнесу серьезный удар.

  – Было очень приятно, синьорита, – сказал он тебе позже. – Я буду просто счастлив снова видеть вас у себя в доме.
  Хотя ты не была уверена, что будь он менее воспитан, он не сказал бы что-то вроде: "Дева Мария сохрани меня от этого дьявола в юбке! Эту бешеную ирландку к моему дому больше не подпускать на пушечный выстрел!"

***

  У тебя была ещё тысяча долларов (кстати, в этот момент ты очень сильно пожалела, что другая тысяча лежит в банке в пятистах милях к Востоку, а не под рукой), и нужно было начинать сначала.
  Ты поехала на Восток – за почти полгода ты подустала от Техаса, а зимой он, вероятно, был довольно унылым, даже Сан Антонио, и особенно когда финансы поют романсы, чего уж там. Через Хьюстон ты добралась до Миссисипи и решила пару месяцев пособирать деньги на речных играх – они были привычные, знакомые, ты даже расписания пароходов иногда вспоминала по памяти.
  Но тут оказалось, что после перерыва в несколько месяцев, проведенных на суше, путешествия в одиночку на кораблях вызывают у тебя ночные кошмары ещё похуже, чем те, что были раньше. Когда в коридоре кто-то хлопал ночью дверью, ты просыпалась с диким криком, вскакивала и выглядывала из каюты в одной сорочке, только чтобы убедиться, что корабль не горит, на полном серьезе ожидая почуять запах гари или услышать треск пламени. Потом ты ещё долго приходила в себя, обняв колени в каюте, прислушиваясь к ровному гулу корабельной машины, и не в силах заснуть, дрожащими руками капала забытый было лауданум в стакан с водой. Однако маленькие дозы тебя уже не брали, а после больших настроение, конечно, поднималось, но ты начала плохо играть – слишком рисково и со случайными ошибками. Обидно проиграв так несколько раз противникам, которых ты вполне заслуженно считала не более, чем жертвами, ты поняла, что надо выбирать – карты или пароходы.
  Ты добралась до Сент-Луиса, но и там не снискала успеха – в этом чопорном, слишком приличном, слишком немецком городе одной, без мужчины, без убедительной истории, без мало-мальских связей и рекомендаций получить приглашение в высшее общество было трудно, а "будничные" игры обычных горожан были слишком незначительными, чтобы "прокормиться" – со средним классом тут было не очень, а немцы вообще не очень любили покер, а играли в свой дурацкий скат. Скат был игрой не азартной, а с фиксированным выигрышем и проигрышем, как какой-нибудь бридж или червы. Короче, вообще не то! В казино же в Сент-Луисе было полно профессионалов, и, как тебе показалось, всё давно поделено между ними и дилерами. Ну, или тебе просто не везло. В общем, тебя там нехило так обчистили.
  Ну что, ехать на север, в Чикаго? А вдруг Лэроу ещё там... что ты ему скажешь? "Извините, я взяла ваши четыре тысячи, но у меня ничего не вышло? Я как мисс Грейвз, только послабее оказалась"?
  Но раскисать было рано: у тебя вполне оставался шанс на ещё одну попытку попробовать Запад (а заодно и себя) на прочность. Ты поехала в Канзас Сити. Если представить Великие Равнины как огромное ранчо, то Канзас Сити был, безусловно, воротами этого ранчо.

***

  До сих пор многие люди, и даже американцы (и даже один американский президент, не будем показывать пальцем), часто думают, что Канзас Сити находится в Канзасе (и даже является его столицей), хотя на самом деле он расположен в Миссури, у самой границы Канзаса. По законченной всего год назад ветке железной дороги Пасифик Рэйлроад (будущей Миссури Пасифик, первой железной дороги к Западу от Миссисипи), ты пролетела на поезде через разоренный войной, обнищавший и жалкий Миссури, который получил от северян на всю катушку за неспособность определиться со стороной в войне.

  Ты сошла с поезда в декабре на вокзале, с пятьюстами долларами за душой, полная тревоги и надежды. Ты огляделась. И подумала: "Матерь Божья, ну и деревня!"

  Однако это впечатление было верным лишь отчасти. Если Чикаго походил на серьезного бизнесмена в расцвете лет, смело глядящего в будущее, а Сан Антонио – на скотовода-техано слегка из прошлого, то Канзас Сити выглядел, как молодой, нацеленный на успех юноша.
  Город развивался.
  Тут, конечно, всё ещё вспыхивали застарелые тёрки между северянами и южанами, когда ребята с одной улицы напоминали ребятам с другой улицы с помощью кулака или даже ножа, кто, кого именно и сколько раз "джейхокнул" во времена даже не войны, а ещё Кровавого Канзаса. Но в основном люди были увлечены амбициозным проектом, обещавшим превратить Канзас Сити в крупный региональный центр не хуже Сент-Луиса: мост Ганнибал, первый железнодорожный мост через Миссури! Город выиграл грант на постройку этого моста у Левенуорта меньше года назад, и народ повалил сюда толпами.
  Вокруг моста всё и крутилось, работы не прекращались даже в зимнее время.

  Кроме того, в городе был один из крупнейших на Среднем Западе рынков сельскохозяйственной продукции, сюда часто приезжали фермеры, и как-то незаметно для всех он разросся до размеров Сан Антонио и постоянно прирастал. Да, это пока что была деревня, которая, однако, на глазах превращалась в город, причем современный и красивый.

  Для тебя же, как для игрока, важнейшим был тот факт, что рядом с Канзас Сити пролегали все основные пути на Запад – Орегонская Тропа, южная почтовая линия Баттерфилда и Тропа Санта Фе. И поэтому, разумеется, тут было много переселенцев, спешащих на Запад. Вернее, уже не спешащих – зимой накапливались те, кто либо приехал заранее ждать караванов по Орегонской тропе, либо опоздал на "осенние" и застрял в городе, либо по каким-либо причинам повернул назад с полдороги и временно вернулся к цивилизации.
  Да, переселенцы были люди семейные. Да, у них было не так много денег. Но обеспечить их всех работой Канзас Сити, как ни старался, не мог, а деньги им были очень нужны, чтобы не истратить припасенное на дорогу. И поэтому они играли в карты.
  Бог мой, уж лучше бы они этого не делали!
  Разумеется, Кина МакКарти была не одна такая умная – зимой в Канзас Сити слетались стервятники, и начиналось "заклание ягнят". Игры "переселенцы против шулеров" регулярно заканчивались понятно в чью пользу. Ты была не на вершине этой пищевой цепочки, но хотя бы на правильном конце от середины. Вступая в драку, ты зачастую возвращалась в номер, зализывая финансовые раны, но всё же игра стоила свеч, и постепенно, в режиме "шаг вперед, два назад, три вперед" твои дела стали выправляться.
  Играли тут прямо на постоялых дворах при конюшнях и каретных дворах, переполненных переселенцами, в которых продавали нехитрые закуски и паршивый виски. Ещё играли в недорогих кабаках, где отдыхали строители моста – там были ниже ставки, но и шулеров меньше.
  Правда, на сдачу к играми с переселенцам шли жизненные драмы – однажды человек, которого ты (ну, не в одиночку, правда), обыграла, с каменным лицом встал из-за стола, вежливо попрощался с вами, а потом вышел и застрелился за углом.
  Но изредка бывали и обратные истории – например, когда выигравший триста долларов молодой парень, подняв зажатые банкноты в кулаке прокричал "Аллилуйя!", поцеловал их, а уже на следующий день стало известно, что он женился на девушке, чья семья вместе с ним ожидала караван. По слухам юноша зарекся когда-либо ещё брать в руки карты, ведь оказалось, что он играл на сумму больше пяти долларов впервые в жизни!
  Кроме того, тебе очень повезло с пабом "Фредди'з Файнест". Так случилось, что узнав, что ты зарабатываешь на жизнь игрой в карты, хозяин отеля, где ты остановилась, какой-то дубоголовый мужичок, с подачи жены от греха подальше выселил тебя посреди зимы. Ты переехала в другой отель, первый попавшийся, поменьше и похуже, но там не было полного пансиона, а были только завтраки. Выйдя оттуда на улицу, ты обнаружила буквально в соседнем квартале паб "Фредди'з Файнест", где подавали стью, свиную вырезку, омлет и суп по-фермерски, короче говоря всё, что надо голодному человеку, не слишком притязательному по части кулинарных изысков. У тебя в животе было пусто, и ты съела стью с поспешностью, которая больше подходила внучке Хогана МакКарти, чем дочери графа Д'Арбуццо. Паб был очень простой: без зеркал, кучи портретов и памятных вещей на стенах, без медной штанги для ног внизу стойки, и без красивых стульев. Но зато стью было отменное!
  Кроме того, за соседним столиком ты увидела завсегдатая с футляром от флейты подмышкой, и спросила его где он играет. Он сказал, что здесь же, в пабе, только не сегодня, а по субботам. В Ирландии тогда музыки в пабах ещё не было, максимум пение, потому что там пабы по-прежнему были всего лишь пивными. Но в Америке это было не то чтобы принято, но нормально, потому что здесь паб был не только местом сбора, а ещё и уголком далекой родины, к которому хочется прикоснуться, чтобы не раствориться, не потеряться, не забыть, кто ты, в переулках гигантских неприветливых городов и на просторах Великих Равнин.
  Ты решила узнать, не получится ли поиграть здесь. Ты ждала, что хозяином окажется старый ирландец вроде твоего деда, и будет вот это вот всё, начиная от "шомызатица" и заканчивая "шент-луиш так шебе городищще".
  Ничего подобного! Хозяином был улыбчивый молодой человек лет так двадцати восьми, по совместительству бармен. Услышав, что ты "Мисс Кина МакКарти" он хмыкнул и сказал:
  – Я боюсь, это слишком серьезно для моего скромного заведения! У нас тут все по-простому. Предлагаю такую сделку – сегодня обед за мой счет, но отныне – просто Кина и просто Фредди. Идет?
  "Фердди'з Файнест" был главным местом сборища ирландцев Канзас Сити, а ирландцев среди строителей тогда хватало. Тут в карты не играли, но зато тут были три неписанных правила:
- Ирландец – свой.
- Ирландцев наполовину – не бывает.
- Бармен всегда прав, если он ирландец.

  Вообще-то, гитара не входила в традиционные ирландские инструменты, а играли в подобных заведениях почти исключительно на скрипках, волынках или флейтах, ну, в крайнем случае на концертине... Но соблазн заполучить такую красивую даму, аккомпанирующую пусть и на гитаре, по субботним вечерам, да ещё и с голосом, был слишком велик.
  Другая проблема заключалась в том, что ты не играла раньше в ансамблях, но эту проблему Фредди решил – днём, когда посетителей было мало, вы немного поупражнялись, и ты поняла что к чему. Кроме тебя музыкантов было двое. Скрипача звали Демиан, он был молодой веселый чернявый парень, а флейтиста – Фин, он был сильно старше вас обоих, с седой бородой, серьезный и нелюдимый. Но почему-то ладили они очень хорошо, как строгий дядюшка и беспутный племянник.
  Сцены в пабе не было – вы играли за столом, но как же это было душевно! В помещении на сорок мест вас, бывало, собирались послушать человек, наверное, сто! В "Фредди'з Файнест" было не продохнуть.
  Особенно круто у вас получалась баллада "Бреннан с болот". Это была песня о знаменитом ирландском разбойнике (таких людей в Ирландии называли хайвэймены), который ограбил мэра Кэшела, а потом попался, но его выручила жена.
  И на строчках:
  ...Она достала дробовик
  Из под своих одежд

– Демиан, который немного умел исполнять разного рода акробатические трюки, одной рукой спрятав скрипку за спину, бросался на пол, на выставленную вторую руку, змеей приникал к доскам и делал вид, что заглядывает тебе под платье, словно интересуясь, не прячешь ли ты там дробовик. Народ просто ухахатывался с этого коленца!
  Но, кстати, что касается неприличных намеков, люди тут были простые и при этом, вопреки расхожим стереотипам об ирландцах, хорошо воспитанные. Они к тебе относились с легким благоговением (с Фредди-то и с музыкантами ты была на "ты", но для остальных ты выглядела "птицей высокого полета", которая на время залетела в их сарай и красиво поёт, за что ей большое спасибо). Они даже не пытались к тебе подкатывать, при этом были за тебя горой, и не могло быть и речи, чтобы кто-нибудь здесь тебя обидел.
  Платили тебе немного – пять долларов за выступление, плюс в кружку желающие накидывали вам около пяти-шести долларов. Это были, конечно, копейки... Но в месяц получалось двадцать пять на человека! В те годы пол-америки, знаешь ли, жило на такую или меньшую зарплату! К тому же, по субботам у вас был бесплатный обед, бесплатное пиво и бесплатный кофе.
  И не только по субботам. Ты помнишь, как, пропустив завтрак в отеле, потому что накануне закончила играть в четыре утра, входила в паб, бледная, заспанная, разбитая.
  – Омлетик или суп? – спрашивал Фредди.
  Ты кивала, мол, сам выбери, а?
  – Ну как, выиграла вчера? – спрашивал Фредди.
  Ты мотала головой.
  – Ну, тогда кофе за счет заведения! – говорил он. – Не переживай. Может, плеснуть туда бренди? Ложечку? Капельку? М-м-м?
  Ты вздыхала и кивала. И поневоле улыбалась.
  – А-а-а, иди ко мне за стойку, я тебя обниму, пока жена не видит! – говорил он.
  Потом он ставил на стойку кофе, сахар, смотрел тебе в глаза и говорил:
  – Как зовут ирландца, которого пули не берут?
  – Как?
  – Рик О'Ши! – и подмигивал. – А вот ещё. Пожарные приезжают тушить паб. Вытаскивают оттуда ирландца и спрашивают, как начался пожар. А он им: "Я не знаю! Он уже горел, когда я забежал выпить кружечку-другую!"
  А вечером ты шла играть и выигрывала.

  Так, играя в карты и выступая в пабе, ты провела в Канзас Сити остаток зимы и весну.
  Правда, с серьезными играми по приглашениям как-то не складывалось – сложно бренчать в пабе на гитаре по субботам, а по воскресеньями изображать респектабельную леди, а с казино в Канзас Сити было пока туговато. Но зато... зато тебе там было хорошо. И возможно, в тот момент это было важнее.
  Так или иначе, к концу июня у тебя за душой было порядка восьмисот долларов, опять-таки, не считая тех, которые лежали в банке... уже кое-что, ведь когда ты приехала в Канзас Сити после трат на пароходы и нескольких проигрышей твои финансы сократились до пятисот.
  К лету переселенцы разъехались, играть стало не с кем. Более того, в один прекрасный, а вернее ужасный день, Фредди объявил, что решил продать заведение и уехать.
  – Мой дядя в Бостоне разбогател и открывает гостиницу, ему нужен управляющий, вот он и позвал меня! – признался он честно. – Это большое дело, к тому же семейное. Как я откажусь?
  Было понятно, что без самого Фредди паб Фредди'з уже будет не очень Файнест. Демиан тоже нашел работу где-то в другом месте. Что же делать?
  Ты об этом и спросила хозяина.
  – Кина, ты же картежница! Езжай дальше на Запад.
  Ты сказала, что в Ад-на-Колесах не хочешь, там, наверное, опасно одной.
  – И не надо! Попробуй Денвер! Люди рассказывают, там в последнее время пошло-поехало дело. А ещё лучше – попробуй все города до Денвера. Особенно Эбилин. Ты слышала про Эбилин?
  Ты сказала, что не слышала.
  – Не тот, который в Техасе, а тот, что в Канзасе.
  Ты все равно не слышала.
  – А что, и рекламу в газете не видела?
  Господи боже мой, Фредди, какую ещё рекламу?
  – Ну как же! Эбилин! Джо МакКой, ля-ля-тру-ля-ля!
  Ты сказала, что это дыра, где, наверное, и тысяча человек не живет, на кой она тебе?
  – Ну, конечно, дыра. Но в этой дыре Джо МакКой построил загоны на тридцать пять тысяч голов скота, и договорился протянуть туда боковую ветку Канзас Пасифик.
  – И что?
  – Ну, а то, что у нас, в Миссури, тропа Шауни перекрыта. Мы больше скот техасский, видите ли, гнать через Миссури не разрешаем. Клещи, мол, у них, неподходящие. А это значит, что все ковбои ломанутся сейчас в Эбилин. И будут продавать там скот по рыночной цене, а не по той, которую захотят перекупщики, потому что иначе ковбои сами смогут сесть на поезд и довести своё стадо хоть досюда, хоть до Чикаго. Понимаешь? Перекупщики, конечно, поскрипят, но денежки выложат. Ты представь, сколько в этом Эбилине будет пьяных дураков и денег одновременно?
  Резон в этом был.
  Ты попрощалась со своими ирландскими друзьями, собрала вещи, переправилась на пароме через Миссури и села на дилижанс.
  И наконец-то, спустя год после ухода из под крыла Лэроу, ты попала на НАСТОЯЩИЙ Запад. Лет через десять его везде начнут называть диким, но ты-то помнишь, что в шестидесятых его никто не называл, хотя он, конечно, уже был таким.

***

  Эбилин встретил тебя... экхм... оригинально.
  Возница помог тебе спуститься с подножки, сгрузил твой багаж (прямо в пыль, ага, спасибо большое), и дилижанс укатил дальше по своим дилижансовским делам, а ты стала смотреть, куда бы, собственно, направиться. Мимо проходил человек, высокого роста, в шляпе, с бакенбардами, вроде бы приличный.
  – Прошу прощения, сэр...
  – Прощаю! – весело отозвался он.
  – Эмм... сэр, вы не подскажете...
  – Подскажу-оближу, укачаю-накачаю! – пьяной скороговоркой выпалил он и захохотал. – Мисс, а вы с Востока, да? Ха-ха-ха-ха! Хотите пинту целебной настойки или полфунта любви? Настойка дешево, любовь так вообще даром, ха-ха-ха-ха!
  Ты слегка оторопела от такого "здрасьте". И тут между вами вклинился какой-то плотный коротышка, в смешном картузе, надвинутом на уши. Он оттер тебя плечом, словно не заметив, и сразу принялся наезжать на верзилу слегка писклявым и очень злым голосом:
  – Я тебе говорил, чтобы ты здесь не шлялся?! Я тебя предупреждал?!
  – Ну, положим, говорил! – верзила упер руки в боки. Он высился, как башня. – И че?
  – И то! – гаркнул коротышка, и чуть ли не встав на цыпочки одним мастерским ударом в челюсть усадил здоровяка в пыль!
  Но на этом дело не кончилось.
  – Говорил! Говорииил! – твердя эти слова, коротышка начал избивать ошалевшего верзилу сапогами. По голове. Тот повалился на бок и захрипел. Ты видела драки в Техасе, но... там-то дрались незнакомцы из-за карт, а тут...
  – Н-на! – крикнул мелкий, и ты увидела, как в пыль брызнули выбитые зубы. – Отдохни теперь!
  – Кхм... Простите, сэр... – сказала ты, всё ещё надеясь, что тебя проводят до отеля или хотя бы укажут путь. Вы стояли посреди улицы, мимо проезжали повозки и всадники.
  – А вам чего? – рявкнул коротышка, повернувшись к тебе, и только тут увидел, что перед ним леди.
  – Да, я просто отель искала...
  – О-о-о, ну извините! – истерично поклонился он, раскинув руки в несколько театральном поклоне. "Простите за то, что я тут вам вид на наш город испортил! Было бы, йопт, на что смотреть!" – читалось в его позе. – Добро пожаловать в Эбилин, мэм! Эбилин – Королева среди скотоводческих городов! – сказал он и резво зашагал прочь.

  Короче, начало было "воодушевляющее".

  Однако Фредди в своих прогнозах не ошибся – Эбилин 1867-го был городом коров, загонов и ковбоев, резко поднявших СТОЛЬКО денег, сколько они никогда в руках не держали. То есть пьяных, лихих и готовых играть в покер. То что надо!

  К сожалению, к шальным деньгам прилагалось насилие. Не то чтобы люди палили друг в друга регулярно, но дураков с револьверами хватало. В ночи иногда раздавалась пальба, топот копыт, дикие крики, пьяные песни, ругань, звенели разбитые окна. Причем хорошо, если звенели они не в вашем отеле.
  Бывало, что стрельба раздавалась и днем: какой-нибудь подвыпивший лихач, встретив на пути пижона в красивом костюмчике, доставал пушку и предлагал ему "станцевать", стреляя под ноги в ритме пьяной польки. Иногда пуля попадала в ногу. "Упс! Переборщил я, приятель."
  Да и убийства тоже случались – именно тут ты увидела, как убивают прямо за карточным столом. Один мужчина с весьма запущенной бородой у тебя на глазах истыкал здоровенным, жутко выглядяшим ножом Боуи очень приличного на вид господина лет сорока пяти, а потом распорол лезвием рукав на трупе и обнаружил под материей червонную даму. Знаешь, как наказали убийцу?
  А никак. Шулеров не любили, к тому же у господина в руке под столом оказался револьвер, который тот, видимо, успел вытащить из сапога, но не успел использовать. Что было дальше? Пришел какой-то мужик со звездой, спросил, что случилось, ему объяснили, и бородатого даже в тюрьму не отправили.
  И всё равно шулера тут были через одного, но, правда, дилерам хватало денег, получаемых с фаро, монте и блэк-джека, и мошенники их прикормить пока не успели, поэтому игры с дилерами от казино были, в основном, честные.

  Именно в Эбилине ты поняла, в чем главная разница между Востоком и Западом. Она была вообще-то не в стрельбе, не в насилии, не в коровах и не в ковбоях.
  Глубинная разница заключалась в том, что на востоке всё красивое было ярким, все будничное – скучным и унылым. На Западе – ровно наоборот. Всё яркое здесь на поверку оборачивалось дешевкой и показухой, мишурой, на которую ловили ничего в жизни не видевших простаков. Зато обычное, серое, будничное, могло скрывать в себе печать сильного характера, ту силу, отвагу и искренность, которой не найти было теперь, после войны, на Востоке.
  Взять хотя бы те же загоны, которые построил Джозеф МакКой. Ну, казалось бы, да, большие, и что? Ведь это просто дощатые заборы! А не так всё было просто! Ведь если посмотреть пристальнее, даже доски сюда привести через глушь, прерии и дикие места было трудно и рискованно. Нанять фрахтовиков, убедить железнодорожников, договориться с властями округа, уболтать пол-Техаса, кого надо – бортануть, кому надо – не отдавить ноги... Но он сделал, он построил, он рискнул. И на том месте, где год назад был жалкий, нищий поселок с всего одной (!!!) крышей, крытой не дерном, а черепицей, вырос целый город! Как волшебный цветок, на который человек подул – и он распустился. Да, цветок оказался колючим, а аромат его немного отдавал кровью, но зато он был настоящий и живой. Вот какая история стояла за этими ладно сколоченными загонами, где толклись лонгхорны (может быть, те самые, дона Мигеля, которые ты так и не выиграла год назад в Техасе).
  И в этом был весь Запад. Люди тут преодолевали трудности и огромные расстояния, боролись с природой, с индейцами, с выродками из собственного числа, дичали, но все же оставались людьми, становясь при этом гораздо более искренними, чем жители Сент-Луиса, Чикаго или Нового Орлеана. И ещё – чуждыми всякой вычурности. На Востоке человек, переживший, скажем, снежную бурю, которого попросили бы об этом рассказать, не затыкался бы полчаса! На Западе он сказал бы: "Да-а-а, пришлось несладко, навалило снега вчера порядочно. Слава Богу, я жив!" – и весь сказ. Не потому что снежные бури были здесь обычным делом, а потому что не рассказ был ценен, а сам человек – то, что ты его знаешь, видела (и может быть даже трогала), то что история была правдивая, а человек – жив.
  Ты помнишь, как в одном салуне, "Прэйри Рест" или как-то так, тебе подавали кофе, черный, как паровозная сажа, крепкий, как сжатый кулак кузнеца. Сначала он тебе не нравился, ты не понимала – зачем его так заваривать? А потом поняла – потому что кофе должен человека прошибить, сделать ему "ух"! Это что-то вроде безалкогольного виски. Потому что кофе тут пили не для вкуса, а чтобы настроиться на борьбу с природой, миром и вообще с кем понадобится.
  И однажды ты поняла, что если вернешься на восток, то будешь скучать по этому "невкусному" кофе, в котором, согласно знаменитой присказке "не должна тонуть подкова". Было что-то неповторимое в том, как ощущался его аромат, как поднимался над ним пар, когда ты брала в руки, прости господи, даже не чашку, а жестяную кружку, потому что заказанные хозяином чашки разбились по дороге где-то между Канзас Сити и Топекой.

  Что касается игр, то они тут были сразу и дикими, и будничными – мест для игры было немного, потому что сам город-то был небольшой: тысячи на две жителей. Дорогу ещё только строили, но загоны постепенно заполнялись, но люди уже съезжались сюда с каждым днем, перекупщики принимали стада у перегонщиков, и все они пили, и играли, чувствуя первые капли денежного дождя, который скоро должен был хлынуть ливнем. Получалось, что в каждой игре были и завсегдатаи, которых ты хорошо знала, и новые люди. Это было интересно!
  Игр по приглашениям тут не было в принципе, потому что в городе не было "элиты". То есть она была, но... Короче, раза три ты просто играла за одним столом с Джо МакКоем, потому что он не считал зазорным перекинуться в карты с жителями "его" города, вот и всё! Ему тут помимо загонов принадлежали банк, отель и офис.

  Ты играла много, с азартом, иногда обжигаясь, но сделав выводы из своих прежних ошибок, чаще оставалась в плюсе.

  Что касается манер, то само собой, низкопробной публики В Эбилине имелось в достатке. Бывало, что тебя хватали за руки и куда-то тащили, а бывало, что и не за руки. Ни в Техасе, ни в Канзас Сити такого не бывало, в вот в Эбилине – ещё как. Это было не слишком приятно.
  К счастью, Фредди перед твоим отъездом, научил тебя фразе, которую должна произносить леди на Западе в подобной ситуации. Не надо было ни визжать, ни кричать "помогите" – в казино, которые часто соседствовали с борделями, мужчины частенько не обращали на такое внимания, мол, подумаешь, какая-то "порченная голубка" ломается, и вообще, "это какие-то разборки, неизвестно кого, неизвестно с кем, зачем в них лезть"... А надо было сказать громко, звонко и с достоинством, практически рявкнуть:
  – Джентльмены! Кто избавит меня от этого хама?!
  При твоей внешности даже для людей, которые видели тебя впервые, это работало, как сигнал военного горна: "Тревога! Рота в ружье! Тут обижают настоящую леди!" Фраза эта производила замечательный эффект. Обычно мужчины всей толпой выбрасывали твоего обидчика за двери прямо в пыль, а следом выбрасывали его шляпу. А однажды после этой фразы человеку, который к тебе приставал, без особых церемоний с размаху разбили лицо о барную стойку. И потом извинились... перед тобой, естественно!

  Но хватало и весьма приятных кавалеров, причем они могли быть из какого угодно штата, но чаще всего из Теннеси, Вирджинии или Северной Каролины.
  Многим из них твоё общество очень импонировало, и в этом было просто разительное отличие от Востока. Там ты была, мягко говоря, нетипичным человеком – молодая девушка, одна, играет в карты... А кто поручится, что она не... не кто угодно!
  Здесь это никого не волновало. Честно говоря, мало кто спрашивал о твоем прошлом – тут вообще о прошлом спрашивать было не очень принято, разве что если вы были уже хорошо знакомы. Более того, ответ: "Я бы не хотела об этом говорить" – вполне устраивал большинство. Ты была красива, неглупа, не ханжа – что ещё нужно, чтобы наслаждаться твоим обществом?!
  Был например такой человек, как Майкл Огден – он был из Вирджинии, лет на пять старше тебя. Он работал на МакКоя, занимался этими самыми загонами, следил, чтобы скот в них содержался как надо. Майкл играл на небольшие суммы, пожалуй, хуже чем ты, но проигрывал тебе всегда так, что было понятно – ему ПРИЯТНО тебе проиграть, а выигрывая у тебя он то ли взаправду чувствовал легкую неловкость, то ли очень здорово её изображал.
  Он очень любил, когда ты пела – его голубые глаза становились при этом такими мягкими, светлыми, и он всегда коротко разводил руками перед тем, как похлопать, дескать, ну да, что тут скажешь, искусство! В случае чего на него можно было положиться.
  Он же подарил тебе маленький пистолет – двуствольный карманный ремингтон "Модель 95".
  – Если позволите, мисс МакКарти, у такой пчелки как вы должно быть жало! – сказал он в шутку. И не добавил какой-нибудь обидной глупой фразы, вроде "только помните, что оружие – не игрушка", как будто ты была маленькая.

  Был ещё Чарли Аден – теннесиец, постарше, лет тридцати, с красивыми усами – не толстыми, не тонкими, а в самый раз к его волевому подбородку. Это был профессиональный игрок, и очень хороший, но играл он, насколько ты знала, исключительно честно, без всяких флоришей и выкрутасов, так любимых жуликами. Некоторые шулера из-за этого даже считали его простаком и, бывало, жестоко ошибались. А вот при игре в кости он, говорят, трюкачил, и к столам с костями его дилеры подпускать боялись. Но он и не рвался.
  – Все эти игры в кости – чистое мошенничество, – говорил он. – То ли дело старый добрый покер!
  Вы с ним сражались много раз за одним столом. Он играл, если честно, посильнее тебя, но не на голову, относился к тебе, как к игроку, с уважением, и в то же время мог и поддеть. Только не как Лэроу, а так, что можно было ответить той же монетой, а можно – вообще не отвечать. Что-то вроде:
  – У вас такие прелестные руки, но за столом вы постоянно выпускаете когти.
  Или:
  – После такого блефа, мисс МакКарти, я не знаю, можно ли верить ирландцам в принципе!
  Если он видел, что ты не в настроении, он присылал тебе в отель цветы – анонимно. Вернее, ну, как анонимно... "Это от джентльмена в полосатой жилетке. Он велел пожелать вам доброго утра", – говорил портье. Полосатые жилетки носило полгорода, но кто ещё это мог быть? И кто ещё, кроме Чарли, мог, неизвестно какими способами, достать для тебя розы в Эбилине?

  К сожалению, с Чарли произошла нехорошая история.

  Это случилось уже осенью, когда, наконец, Канзас Пасифик в сентябре дотянула до города свою ветку и с огромной помпой прибыл первый паровоз. Денег, коров, людей, виски и стрельбы в Эбилине стало ещё больше, а ставки в твоих играх выросли и уже доходили до тысячи.


  Как-то раз в салуне "Аламо" к нему прицепился один юнец, Йен Холт, который занимался непойми чем и непойми у кого работал. Это был крикливый неприятный тип, с длинными волосами, которому, в общем-то, стоило преподать урок. Но он хвастал, что в войну был у Куонтрилла в партизанах, и один человек говорил, что да, он там и правда был, хотя подробностей не знал. Об отряде Куонтрилла ходила очень нехорошая слава – все там сплошь были головорезы и убийцы.
  – Господи, да какой он головорез!? – говорил Чарли. – Просто хвастун. Мало ли у кого он там служил... У него руки трясутся, когда он карты в них берёт, а уж револьвер-то! Вы что, ребята, настоящих убийц никогда не видели что ли?
  Чарли и Холт сразу невзлюбили друг друга, а Холт, к тому же, сильно ему проигрался. И так дошло дело до единственной "настоящей" дуэли в Западном стиле, прямо на улице, которую ты видела своими глазами в Эбилине. Они вдвоем стояли у стойки и спорили вполголоса, а потом Холт сказал чуть ли не на весь зал:
  – Ну, мистер, после таких словечек либо вы признаёте, что вы – лживый, грязный, трусливый болван, либо доставайте револьвер, коли он у вас не для красоты болтается, и идем-те на улицу.
  Чарли пожал плечами.
  – С тридцати шагов устроит?
  – Устроит!
  – Оставь долларов пять на гроб у бармена, – посоветовал Аден спокойно.
  Они вышли – и все вышли за ними.
  Соперники разошлись.
  – Готов? Чтоб никто не сказал, что я застрелил тебя просто так.
  – Да!
  Чарли выхватил револьвер и наставил на противника. Но Холт выстрелил первым, от бедра, очень-очень быстро... слишком быстро...
  Слишком быстро, чтобы попасть! Он стрелял, и стрелял, и стрелял – и выпустил все пять зарядов, а Чарли не сделал ни одного выстрела, только целился – и всё!
  Когда патроны у Холта в барабане кончились, Чарли опустил оружие и спокойненько, но бодро пошел на противника, насвистывая "Бонни Блю Флэг".
  Хойт чертыхался, пытался перезарядить револьвер, но револьвер был капсюльный, а зарядить даже один патрон, вдавить пулю рычагом, найти капсюль в кармане, надеть его, провернуть барабан в нужную позицию – всё это занимало время, и делать это надо было сосредоточенно. А Холт не мог не смотреть на приближающегося противника, и на ощупь никак не мог надеть капсюль на брандтрубку. Короче говоря, раньше, чем его револьвер оказался заряжен, ствол армейского кольта Адена уперся юнцу в лоб. Тому ничего не оставалось, кроме как бросить бесполезное оружие.
  – Ну что, оставил пять долларов-то бармену? – спросил Чарли, выдержал драматическую паузу и от души врезал Холту стволом револьвера, мушкой, по щеке. Хойт вскрикнул, схватился за неё, и вы увидели между пальцами кровь. И по другой щеке его Аден тоже приложил мушкой.**

  Боль, должно быть, была страшная, потому что Хойт упал в пыль и под свист и улюлюканье толпы пополз прочь.
  Чарли дал ему прощального пинка, подобрал его револьвер, зашвырнул кому-то на задний двор, и вернулся в "Аламо".

  На следующий день вы с Чарли встретились за карточным столом. Так вышло, что ты пришла раньше и села на его обычное место, спиной к стене.
  Когда он подошел к столу, кто-то сказал:
  – Чарли, увы, леди уже заняла твой насест!
  Он рассмеялся и сказал, по-теннесийски растягивая слова и вставляя в эти промежутки "р" где надо и где не надо:
  – Я сажусь спиной к стене, чтобы видеть, не пройдет ли по залу красивая девушка. А поскольку самая красивая леди в Эбилине уже за столом, мне это ни к чему!
  Кто-то после такого даже присвистнул со значением, навроде "тили-тили-тесто, жених-и-невеста!" Чарли даже бросил в его сторону осуждающий взгляд, дескать, ну кто свистит при даме, деревенщина!
  – О, я вижу, мисс МакКарти, вы времени зря не теряли, – заметил Чарли с усмешкой, оглядывая "поле боя" и выкладывая деньги в стек.
  У теннесийцев аппалачский акцент выходил так, как будто слова были довольно твердым печеньем, которое надо как следует разжевать перед собеседником, а жуют настоящие джентльмены не торопясь, и в этом самом было что-то невероятно милое. Пока какой-нибудь господин из Новой Англии своей скороговоркой выдавал три фразы, Чарли Аден говорил одну, зато если он говорил её тебе, он успевал приложить к ней две улыбки ради одной твоей.
  – Да уж! – ответил какой-то погонщик. – Леди-то с зубками! Видно, что из большого города! – и все снова засмеялись.
  Чарли взял карты.

  Ты подумала, что бы такое ответить и стоит ли вообще что-то отвечать, усмехнулась про себя, подняла глаза и вдруг увидела, что за спиной у Чарли стоит кто-то в плаще и надвинутой на лоб шляпе. Денёк был дождливый, и ты не удивилась этому. Однако слова застряли у тебя во рту, когда этот кто-то поднял из под полы ружье с отпиленными стволами.
  Это был Йен Холт.
  Раньше, чем кто-либо успел что-либо сказать или сделать раздалось страшное КРА-ААААХ! – как будто скала обвалилась в пропасть. Повисла звенящая, пахнущая порохом тишина.
  Чарли упал вперед, на стол лицом. Вернее, тем что от него осталось.

  – У меня тут ещё заряд! Всем сидеть! Убью! – крикнул Холт. Язык у него заплетался – то ли от виски, то ли от страха. Никто не пошевелился. Никто ничего не сказал.
  – Вот так и сидите! – он вышел, пятясь, и хлопнул дверью. Несколько человек переглянулись, кивнули друг другу, встали из-за столов и направились к выходу, надевая плащи, беря у стойки оставленные там карабины и на ходу проверяя барабаны.

  А ты сидела, даже не заметив, что одна из картечин попала в стену в футе от тебя. Твое платье было забрызгано его кровью, и карты в руках тоже, и даже на щеке была кровь.
  Два человека подхватили Чарли за плечи и куда-то поволокли. Кто-то подал тебе чистое полотенце. Кто-то взял тебя под локоть и отвел в номер.

  Холта вскоре поймали и повесили. Но Чарли от этого не воскрес.

***

  Какое-то время ты отходила от этого случая. Потом решила на некторое время покинуть Эбилин – ещё не все сливки были тут сняты, но не было настроения пока что продолжать играть тут. Ты разложила в номере на столике все деньги, пересчитала... и сначала даже не поверила! Пересчитала ещё раз – нет, всё верно! У тебя было три тысячи с небольшим! Неплохо, очень неплохо, даже здорово!

  Решив вернуться в Эбилин, может быть, зимой (должны же будут ковбои, когда последний перегон закончится, что-то делать с деньгами!) ты отправилась дальше на Запад.
  До Денвера от Эбилина пролегала почтовая линия почти по прямой. Ехать туда сразу выходило дороговато, но можно было остановиться в нескольких городках по дороге, посмотреть, что происходит там, возможно, наиграть на билет.

  В общем, в начале октября, ты сошла с очередного дилижанса в городке под названием Эллсворт. По сути это был Эбилин в формате "труба пониже, дым пожиже" – здесь тоже были загоны для скота, перекупщики и всё, что шло с ними в комплекте, только станции ещё не было.
  Однако при этом за Эллсвортом ходила дурная слава. Почему-то этот городок называли "самым развращенным городом Запада". Лет так через пять возникнет даже поговорка: Abilene, the first, Dodge City, the last, but Ellsworth the wickedest. Пока про Додж-Сити никто слыхом не слыхивал, но про Эллсворт уже так говорили.

  Ты приехала сюда под вечер, и твои впечатления от города начались с того, что ты... провалилась по щиколотку в жирную грязь. Ты сразу же решила, что слухи о городе преувеличены, и это просто дыра. Господи Иисусе, ну и грязища, какой ужас! Самим-то не противно в таком месте жить?!
  Оставив чемоданы в грязи (а что делать?), ты кое-как выбралась из неё и дошла до ближайшего отеля, благо возница по твоей просьбе и остановил свою колымагу напротив него. Как он назывался? Сейчас уже не вспомнишь.
  Портье послал какого-то бездельника за твоими вещами, показал тебе номер, на удивление приличный, хотя и довольно безвкусный.
  Ванну! Ужин и кофе в номер! Почистить чемоданы и мои туфли***!

  – Все будет исполнено. Что-нибудь ещё, мэм?
  Ты спросила, где тут играют в карты.
  – А вам так, развлечься, или вы с интересом? – спросил портье.
  – А что?
  – Ну, у нас в отеле играют. Внизу, в баре, есть игра, но там так, по маленькой. А ещё есть игра в курительной комнате, тут, по коридору. Если хотите, я поговорю с джентльменами.
  С ума сойти, у них даже курительная комната тут есть! Ну надо же!
  – Поговорите. Но сначала ванну.
  Ты приняла ванну (блаженство), приоделась, приободрилась, выпила кофе, собралась с мыслями и пошла в эту курительную комнату. При твоем появлении мужчины, их было четверо, затушили сигары. Приятная неожиданность! Вонять, конечно, сразу не перестало, но все-таки, кто-то заметил, что в комнате леди!
  Снизу доносилось бренчание раздолбанного фортепьяно.
  Ты спросила, на сколько играют.
  – Мы играем по-крупному, мэм. Вас предупредили?
  – Да-да. Во что и на сколько?
  – В пятикарточный дро. Вход полторы тысячи, анте сотня, без лимита. Игра до полуночи.
  "ОГО!" – подумала ты. Эллсворт начал нравиться тебе чуточку больше. Даже в Эбилине случайно зайти в такую игру было удачей!
  – Устраивает.
  Ты села и дело пошло.

  Как я уже сказал, игроков было четверо. Двоих ты раскусила быстро – один был хмурый скотовод, из перекупщиков, не очень матерый, не очень умелый. Другой – ну, явно хозяин преуспевающего магазина, тут без вариантов. Это был такой позитивный розовощекий мужчина в клетчатом костюме, и чувствовалось, что в этом же клетчатом костюме, с передником поверх него, он и стоит за прилавком и отпускает кофе и муку домохозяйкам, нахваливая свой товар. Он выглядел приятно. С ними было всё ясно, это была для тебя легкая пожива. А вот двое других... А вот... черт знает, кто они были!
  Они не были ковбоями. Они не были бизнесменами. Они не были адвокатами или клерками. Они были похожи на наемных управляющих каким-то небольшим, но важным предприятием, вроде Майкла Огдена, но... но было в них и что-то совсем другое. Чувствовалось, что они оба играют хорошо, но не профи, вернее, карты для них явно не были основным заработком. И ещё ты поняла, что оба сейчас в свободном полёте – хорошо заработали и ехали куда-то, а поиграть сели по дороге. И они... не были напарниками по игре. Они не всегда пасовали друг перед другом, хотя чаще играли против кого-то, чем вдвоем. Никаких сигналов друг другу не подавали, в игре особо никак друг друга не поддерживали. И даже, честно говоря, было непонятно, друзья они или просто люди из одного теста. Тасовали они просто, сдавали четко, без дурацких флоришей, без дешевых джогов в стиле дедушки Хогана. Нормальная, хорошая игра.
  Один из них был постарше, глаза у него были серые, бесцветные. Он явно очень хотел курить и слегка раздражался, что при тебе все решили этого не делать.
  Второй же был молодой под тридцать или около того, с красивым, гладко выбритым лицом без усов, с интересными глазами – карими с янтарными прожилками. Глаза у него были смеющиеся, и сам он был весь такой слегка нахальный, уверенный в себе. От таких ещё обычно бабы без ума, а им самим хоть бы хны... наверняка самовлюбленный, но достаточно умный, чтобы эту самовлюбленность не пихать куда попало. Такие мужчины тебе за карточным столом попадались редко, да и вообще в жизни встречались нечасто.
  За столом пили, но умеренно. Джентльмены пили бурбон, для тебя нашлось шампанское, не ледяное, но хотя бы прохладное.
  Вы обчистили перекупщика в два счета на пару с кареглазеньким. Его стек, в котором и так было за две тысячи, подрос до трех с половиной, а твой – до двух. Потом ты принялась за "полосатого" и чуть не расчехвостила его в пух и прах. Он проиграл, доложил денег в стек, опять стал играть и соскочив в самый последний момент: остался где-то с восьмьюстами долларами, не став принимать последнюю ставку. У тебя теперь было три семьсот, у кареглазого четыре. Неплохо! Но до полуночи ещё оставалось больше часа.
  – Иногда нужно вовремя спасовать! – сказал клетчатый, докладывая деньги в стек. – Правильно, джентльмены?
  – Аминь, – согласился бесцветный.
  – Иногда нужно вовремя встать из-за стола! – вдруг хохотнул кареглазый. Это было подано, как шутка, впроброс, но грубовато, и клетчатый костюм, который, кажется, был чувствительный малый, напрягся, так что усики у него встопорщились.
  – Что?
  – Что?
  – Вы сказали... мне показалось...
  – Он сказал, что надо вовремя встать из-за стола, – вдруг повторил бесцветный ровно, почти без выражения, с легким раздражением.
  – М-м-м... в смысле?
  – А что? – улыбнулся даже как-то ласково кареглазый.
  – Вы меня выпроваживаете?
  – А вам так показалось?
  – Нет, но...
  – Да нет, конечно, Господи Иисусе! – рассмеялся кареглазый. "Господи Иисусе" прозвучало так, как будто он только что похлопал Господа по плечу. – Что вы в самом деле?
  – Но я просто... ладно... не важно... просто вы сказали... и я подумал...
  – Да, сказал!!! – и вдруг ты услышала металл в голосе кареглазого. Чистый свинец. Такой свинец, что клетчатый аж вздрогнул.
  – Ну, вы же не имели в виду... – жалко улыбнулся он, – что...
  Кареглазый отложил карты, подпер щеку кулаком и уставился на клетчатого взглядом, мол, ты что, придурок или прикидываешься?
  Тот смешался, потом вскочил, уронил стул, поднял, буркнул:
  – Удачи, мэм! – и ушел, хлопнув дверью.
  – Решил оказать ему услугу! – улыбнулся кареглазый. – Его же жена ругать будет, если он все до цента проиграет. Как считаете, мисс?
  Ты ничего по этому поводу не считала.
  – Продолжим.
  – А вы не против, если я закурю? – спросил бесцветный.
  – Джетро, это некрасиво! – деланно возмутился кареглазый, первый раз назвав его по имени. Значит, все-таки знакомы. Человека, с которым только что познакомился, не называют по имени.
  – Ну да, ну да.

  Игра пошла втроем, вернее, ты по очереди играла с ними, когда кто-то из них сдавал, а когда сдавала ты, они отпасовывались. Ты видела, что они не передергивают: карты тебе шли нормальные, средние. Да и вообще... ну, не профи они были! А потом тебе пришло каре на валетах.
  Играл против тебя кареглазый. Вы быстро доторговались до полутора тысяч, он поднял до двух, и тогда ты повысила на все – примерно столько у него на руках и оставалось. Он явно блефовал. Ну что у него там было? Три короля? Дамы поверх троек? Что-нибудь такое. Он вообще, как ты заметила, любил поблефовать не меньше тебя. А каре на валетах – это круто!
  – Сдается мне, леди слегка улучшила свою руку, – сказал он вдруг всё так же нахально.
  – Что, простите? – удивилась ты.
  Но он как будто бы говорил не с тобой.
  – У леди должна быть серьезная карта, чтобы так повышать. Что если она пришла к леди не из колоды?
  – На кону серьезная сумма. Я бы не исключал такую возможность, – пожал плечами бесцветный.
  – Леди, в такой ситуации нам ничего не остается, кроме как обыскать вас! – рассмеялся кареглазый.
  – Предложение весьма фривольное! – заметил второй. – Но не лишенное смысла.

  Проблем было две. Во-первых, это была "шутка-да-не-шутка": кареглазый говорил с такой развязностью, с какой обычно девушкам куда доступнее тебя втирали что-то вроде "ой, да не ломайся! первый раз что ли?" Ты не могла даже представить, что тебе такое и так сказал бы покойный Чарли Аден или Огден или вообще кто угодно в ладах с головой. Он что, действительно собирался тебя обыскать?!
  А во-вторых, у тебя, если честно, и правда была припрятана карта, еще давно, про запас. Спрятана она была хорошо. Это был туз червей, к текущей руке он ничего не добавлял, и он был из другой колоды, правда, с такой же рубашкой, но чуть темнее... Короче, если бы его нашли, это даже вроде как и нарушением правил бы считаться не могло – носишь ты карту и носишь, может, тебе так нравится? Ну, в общем... Как-то это всё было...

  Некрасиво! И за бренчанием дурацкого фортепиано твоего "Джентльмены! Избавьте меня от этого хама!" никто бы внизу не услышал. Да и кареглазый не выглядел, как человек, лицо которого легко разбить о барную стойку. Он выглядел, как человек, который чужие лица об неё разбивает.

  Он с любопытством ждал, что ты сделаешь. Твоего хода. В этот момент ты поняла, что ему плевать на три тысячи, он сейчас играет не в карты, а в тебя. Ему страшно интересно, как ты будешь выкручиваться.
  Он в чем-то был, как Лэроу, только хуже. Недобрый, взбалмошный, развращенный Лэроу в молодости.
  Надо было что-то ответить, и ответ: "Джентльмены, а вы не охренели с такими шутками?! Играйте или пасуйте!" – явно не разрядил бы ситуацию.
Вот путь, который проделала Кина.

Чтобы дать какой-то ориентир, и просто потому что это может быть полезно, приведу примерные цены. Цены имеют условное отношение к историческим, но порядок цен такой.
- От Батон Ружа до Шривпорта первым классом на пароходе - порядка 75$, 230-250 миль (около недели против течения).
- От Шривпорта до Сан Антонио на дилижансе - около $70-80, 200 миль до Далласа на Запад, 280 миль на юг (тут время не скажу, потому что много где останавливалась по дороге).
- От Сан Антонио до Батон Ружа на дилижансе - около $70-80, около 500 миль (около недели).
- От Батон Ружа до Сент-Луиса первым классом на пароходе - около $ 200, 600-650 миль (дней 10-12 против течения).
- От Сент-Луиса до Канзас-Сити на поезде (первым классом) - порядка $30, 270 миль (около суток).
- От Канзас Сити до Эбилина на дилижансе - около $40, 150 миль (пара дней).
Понятно, почему так бодались за эту проклятую железную дорогу. Если дилижанс с пароходом стоили друг друга (пароход против течения был сильно медленнее, но удобнее и дешевле), то ж/д была просто вне конкуренции – ехать по ней было и дешевле, и удобнее, и быстрее!
Все это не включает расходов на еду. Но в общем понятно, что суммы ощутимые (всего в сумме около $500), но для Кины, ворочающей тысячами, не проблема (в отличие от бедняжки Кейт, которой не хватило на дилижанс).

Итак, 1867 год, октябрь.
Ты побывала в Техасе (нельзя сказать, что исколесила, но составила полноценное впечатление), перезимовала в Канзас Сити, и теперь "покоряешь Канзас" по пути в Колорадо.

Выборы.

1) Пару слов о репутации.
(Важно: это не окончательное решение на всю последующую игру, но пока ты сама не заявишь это в посте, события будут развиваться с учетом того, что Кина ведёт себя чаще всего так).

1.1) У тебя была какая-нибудь легенда?
Ну, что ты отвечала на вопрос: "Кто вы и откуда?" даже если его задавали не так прямолинейно.
Потому что ответ "вы знаете, я была шпионкой, потом застрелила брата и сбежала из Нового Орлеана, чтобы меня не повесили, а потом один жулик научил меня, как мухлевать в карты" – это крайне плохой ответ.
- Собственно, я везде пишу, мисс/синьорита, но по легенде ты можешь быть и замужем (тем более, что де юре это пока ещё так). Если ты будешь подавать себя так, я перепишу.
- Ну и вообще. Почему девушка в 20 лет ездит черте где вдали от дома и играет в карты на деньги, причем немалые?
- Никакой внятной легенды не было, на все расспросы я загадочно улыбалась – тоже вариант. Такой себе, но вариант.

2.1) Что с мужчинами?
- Как у истинной леди – если кто-то выказывал тебе знаки внимания, выходившие за рамки простых приличий, ты в лучшем случае лишь легко улыбалась ему, чаще – отвечала холодностью. Да, ты играла в карты! Но в остальном
у тебя была безупречная репутация. Тебя даже иногда приглашали в гости местные дамы, конечно, нечасто, но бывало. Это помогало справиться со скукой.
- Случались случайные связи. Случайно. На раз. Ты старалась хранить это в секрете, но города были небольшие, а твои чаевые портье – недостаточно велики. Слухи ползли. Тебя никуда не приглашали, но хотя бы не переходили при встрече с тобой на другую сторону улицы.
- У тебя был любовник/любовники, один на город, но постоянный. Ты, скажем так, не кричала об этом на каждом углу, но особо не пряталась (оно в общем-то было бесполезно). Репутация твоя страдала, но, во-первых, ты ведь и не планировала сидеть на одном месте, а во-вторых, это отлично помогало бороться со скукой! Кстати, кого ты обычно выбирала? Твоя репутация была, как решето, дамы тебя сторонились и иногда обсуждали за глаза.
- Репутация? Не, не слышала! Ой, честно говоря, в твоей постели кто только не побывал! После хорошего выигрыша или большого проигрыша это было прямо то, что нужно. Да и во все остальные дни тоже. И потом, из мужчин много чего можно вытащить через постель, не так ли? Да, конечно, тебя называли... дальше там нехорошее слово, но я не буду его писать – я то знаю что Кина все равно леди высшей пробы, ма пароль!

2) За год ты так и не обзавелась напарником. А вообще на будущее какие планы на этот счет?
- На каких условиях?
- - Напарник нужен, в виду своего небольшого опыта ты готова была на подчиненную роль и доходы 1 к 2.
- - Напарник был нужен, но только 50 на 50.
- - 2 к 1. Кина МакКарти любит быть сверху.
- - Не нужен тебе напарник! Тебе и так зашибись!
- А к кому ты присматривалась?
- - Ах, верните мне Лэроу! Типа Лэроу, джентльмена лет за сорок. Old school is the best school. Серьезный, сдержанный, опытный.
- - Женщину. Она не пристанет к тебе, она не нажрется, она не сбежит от тебя к другой женщине. В конце-концов, это неожиданно – женщин игроков и так мало, кто заподозрит, что вы вместе?
- - Средних лет, интересный, хорош в постели, шести футов и без бороды. И чтоб в глаз дать мог, если что (не тебе). Короче, ты искала не столько напарника, сколько мужчину.
- - Юнца. Его легче убедить, что ты должна получать больше, чем он. Тебе и самой-то лет всего ничего.
- - Без разницы.
- - Только Кейт Уолкер! Надо бы её поискать...
- Честно говоря, ты чувствовала, что самый стабильный доход не у игроков, а у дилеров на зарплате в каком-нибудь казино. Ты решила поискать место, куда тебя возьмут дилером без опыта.

3) В разных городах ты занималась разными вещами. Выбери 1 в каждом пункте.
3.1) Техас - там было жарко.
- Немного выучила испанский. Вернее, конечно, мексиканский испанский.
- Конные прогулки. Для них в Сан Антонио ты взяла несколько уроков. У дедушки на ферме ты научилась просто сидеть на лошади, как мужик – это было полезно на крайний случай, но, мягко говоря, невозможно, если ты носила кринолин. Теперь же в багаже у тебя появилось легкое дамское седло и костюм для верховой езды. Нельзя сказать, что ты стала хорошей наездницей, но в принципе научилась ездить так и даже скакать галопом.
- Именно в Техасе ты поняла, что игры по приглашениям – это не только возможность сыграть на большую сумму. Люди-то не зря кого попало туда не звали. Там обсуждались важные секреты, там можно было узнать расположение комнат в доме... да кому я рассказываю, ты же была шпионкой. Короче, оставалось понять, кому такие вещи можно продать, да? Если, конечно, тебя это интересовало.

3.2) Канзас Сити - там было хорошо.
- Ты больше занималась музыкой. Возможно даже попробовала другой инструмент. Разучила популярные песни, а не только ирландское старье.
- Ты полностью избавилась от зависимости и решила больше лауданум не употреблять. А то чет напрягать стало.
- К тому времени ты, наконец, научилась сносно прятать карты в одежде. Не злоупотребляла, но... лучше уметь, чем не уметь, верно?

3.3) Эбилин - там был Запад.
- Потратила кучу времени на то, чтобы научиться выхватывать пистолетик, подаренный Майклом, и расстреляла из него целую коробку патронов. Получалось вроде бы сносно...
- Чарли успел провести тебе обзор по казиношным играм – блэк джек, фаро, монте, крэпс (кости). Ну и пару трюков рассказал, конечно. Без практики это всё – не более чем любопытная информация, но если ты хочешь быть дилером – пригодится.
- Один оставшийся в этой истории безымянным парень, желая видимо похвастаться, объяснил тебе, как ударить человека по башке сзади так, чтобы не убить, но он бы "отдохнул минут пять точно". Полезное знание.

4) А как ты относилась к криминалу?
- Никак. Передергивать в игре в карты – это одно, а все остальное – это другое. Тебе хватило шпионских игр в Новом Орлеане.
- Нормально. Если бы тебе что-то предложили, ты бы обдумала такое предложение.
- Да, вполне! Нарушать закон для тебя было естественно. Чего там, тебя за убийство разыскивают в Луизиане, наверное... или уже нет? В любом случае ты решила, что одними картами сыт не будешь. Какой вид криминальной деятельности тебя привлекал?

5) Кстати, а где ты носила дерринджер? (если носила).
- - На подвязке под платьем – стандартный вариант: удобно потихоньку незаметно доставать под столом. Правда, когда ты не за столом – неудобно, особенно если кринолин (а их ещё носят).
- - Пфф! В декольте! Он там так удачно вписался между двумя подругами...
- - В шляпке – поэкзотичнее, быстро не достанешь, да, зато очень неожиданно.
- - У тебя была специальная замаскированная прорезь на платье и кармашек на внутренней стороне корсета – доставать за столом не так незаметно, зато очень удобно доставать, когда ты не за столом.
- - Да в кошельке, чего изображать-то? Клала его на стол во время игры. Всегда под рукой.

6) В Эллсворте ты попала в двусмысленную ситуацию. На кону, в общем, офигенно солидная сумма: 5700 долларов, из них 3700 твои, но больше половины из них – это деньги проигравших. Ему надо поставить ещё 1700, чтобы уравнять. Вне игры у тебя где-то 1600 долларов (не считая тех, что в банке). Потерять весь пот было бы неприятно, но несмертельно, но главное, если Кареглазый уравняет ставку, ты скорее всего выиграешь.
- "Джентльмены, простите меня, дуру грешную." Ты вдруг сильно испугалась. Ты оставила им деньги, извинилась, попрощалась, побежала в свой номер и заперлась на ключ. Тебя аж трясло.
- "Валяйте, обыскивайте! Посмотрим ещё, что вы найдете." Не в декольте же они тебе полезут, в самом деле! Так, кареглазый дурачка поваляет небось и вы вернетесь к игре.
- "Переговоры?" Ты предложила, раз у них такие, ничем не обоснованные подозрения, карты не открывать, а разделить текущий пот пополам (ты при этом потеряешь, но выйдешь с плюсом почти в полторы штуки) и разойтись с миром. Очень хотелось, чтобы они согласились. (Опционально: "Кареглазенький, а если хочешь меня обыскать, пошли ко мне в номер... может, что-нибудь поинтереснее карт там найдешь...")
- "Вечер перестает быть томным." Ты решила, что джентльмены охренели в конец, и надо поставить их на место: достать дерринджер, наставить на них, и сказать, что игра окончена, и что ты расцениваешь предложение кареглазого, как неучтивый способ спасовать. Оревуар, месье, а лучше бы даже адьё! Забрать деньги и с достоинством удалиться. При этом:
- - Но вообще-то ты не собиралась стрелять. Это был блеф чистой воды.
- - Ты готова была стрелять, если что, но лучше уж там по конечностям.
- - Да вообще-то ты готова была стрелять наповал. Если уж достаешь оружие...
- "Вечер перестает быть томным" на максималках. Да зачем какие-то предложения? Ты просто решила их убить. Без предупреждения. Не первый раз на этих танцах, да, Марко? Пиф-паф! Как раз два патрона. А ты опасная. Правда, что потом с трупами делать?

Отредактировано 08.11.2022 в 14:55
31

Kyna McCarthy Francesco Donna
21.11.2022 09:08
  =  
  О том, как пьянит аромат легких денег, Кина хорошо знала. Это для нее карты стали работой, приятной, приносящей удовлетворение, но выматывающей, а вот для тех, кто привык брать свое в других сферах, а за зеленое сукно сил с целью разыграть лопухов и отправиться дальше по своим делам, карты были сродни алкоголю. Знала – и все равно не ожидала, когда эти парочка-два подарочка фактически поставили ей ультиматум. В то, что подобное может случиться в принципе, картежница верила – еще бы, насмотрелась уже, но вот в то, что жертвой станет она сама… Нет, о подобном Кина никогда не думала даже, и теперь пребывала в смятении.
  - Г-господа, п-позвольте! – только и нашла она в себе силы пробормотать, пока мозг лихорадочно просчитывал варианты действий.

  По всему выходило, что приемлемых путей оставалось всего ничего. Идти у них на поводу она не собиралась: вот еще! И дело даже не в том, что стыдно было, или непристойно – Лэроу хорошо отучил от подобных чувств. Для дела бы она и голой прошлась через весь город, и даже не покраснела бы, но сдаваться шантажистам, особенно когда есть шанс, что найдут карту из резерва – увольте! Делить банк пополам – расписываться в своем опасении и бессилии, то есть опозориться, как профессионалка, перед самой собой. Спасует сегодня, потом завтра, а потом что? Страх играть и выигрывать? Нет уж, перетопчитесь, господа хорошие!
  Оставалось только вспомнить Шекспира: «Я буду драться до тех пор, пока есть мясо на костях». А говоря проще, ни в коем разе не отдавать негодяям честно выигранное, пускай это и опасненько. Но игра в карты – это и без того риск, так что стоит ли опасаться поднять ставки? Да, их двое. Да, они мужчины и сильнее. Да, кареглазенький красавчик нахрапист и так и источает угрозу, что, к слову, добавляет ему магнетизма, притягивающего и отталкивающего одновременно. Но, слава Богу и Деве Марии, пистолет уравнивает шансы – зря, что ли, в Эбилине она семь потов спустила и угрохала целую пачку честно выигранных долларов на патроны, чтобы научиться стрелять и не промахиваться?
  Никаких душевных терзаний от того, что, может, придется стрелять в живых людей, девушка не испытывала: они покусились на святое – на ее честь, на ее деньги, на ее будущее, наконец! Они хотели отнять память о дедушке и право на месть, а такое не прощается. Естественно, убивать этих кретинов она не собиралась – достаточно прострелить загребущие грабли, и они отстанут. Ну, наверное. Если нет – то и во вторую корявку придется всадить пулю, что уж делать? Она и без того уже раз совершила смертный грех, который вовек не отмолить, не усугублять же его? Да и проблемы с законом за двойное убийство не нужны – будет непросто доказать, что она лишь защищалась.
  - Уф-ф… Ах… М-момент… - изобразить испуг и смятение не так уж и сложно, это одновременно и расслабит оппонентов, и усыпит их бдительность, и даст время выхватить предусмотрительно носимый с собой дерринджер.

  Дальше уже – дело техники. Наставить ствол на кареглазого, глаз не спускать, говорить убедительно, чтобы не рискнули проверить. Объяснить, что джентльмены, pardonne moi, ведут себя совершенно не по-джентльменски, и не умеют ни проигрывать, ни вызывать у леди желание раздеться. А если они желают проверить, не блефует ли сейчас она, целясь в них, то милости просим! А пока что лучше бы им держать ладони прижатыми к столу и не заставлять ее нервничать и делать то, что потом придется долго отмаливать.
  Правда – и тут уроки планирования от Лэроу не прошли даром – на этом история точно не закончится. Мальчики наверняка захотят взять свое, поэтому придется или бежать из города, или нанимать пару крепких молодчиков, которые в случае чего прикроют ее от мести негодяев, посмевших обвинить ее, Кину МакКарти, в жульничестве! А это уже определенный дискомфорт для нее, как для девушки, привыкшей уже быть одной. Да и за спину постоянно оглядываться не хочется. Но, в любом случае, все подобные проблемы – не повод сдаваться. А посему пора начинать выступление, и да помогут ей в том Бог и святой Бальтазар!

  Кина была свято уверена, что настоящая леди никогда не склонится перед угрозой. Но вот была ли настоящей леди она сама? На подобный вопрос она бы, не сомневаясь, ответила: «Конечно же!», но потом бы задумалась. Она как Камилла, спящая под личиной Кины, безусловно была чистой воды благородной дамой, но вот та, кем она стала… Тут было все сложно. Тут, положа руку на сердце, пришлось бы ответить и да, и нет. Чтобы быть леди, надо иметь свою землю, свой дом, место, где ты – хозяйка, и куда в случае чего, можешь вернуться. А она пока что была перекати-полем, и жила дорогой. В этом была своя романтика и очарование: каждое новое место – как следующая страница романа, рассказывающая новую увлекательную историю, а предвкушение неизвестности за поворотом – как желание узнать, что произойдет дальше. Девушке безумно нравилось смотреть на меняющиеся пейзажи, общаться с новыми людьми, открывать окно и смотреть на раннее невиданное место – но все же это было удовольствие для авантюристки, мошенницы, которой она, положа руку на сердце, и являлась.
  В этом плане Кина достойной представительницей общества не была. Ее азартность, тяга к риску, златолюбие, чего уж греха таить, и умение чувствовать себя на равных с людьми простыми, а также, как она сама считала, весьма подвижные принципы делали ее простой девочкой с фермы. Но при этом она понимала, что дочке фермера, сколь бы она ни была симпатична и умна, делать в высшем обществе, где идет игра на реально крупные суммы, нечего. Там – место для леди. И Кина была таковой, не считая при этом себя подлинной представительницей света. Она не играла в леди – фальшь мигом почувствуют, а была ей – и вместе с тем оставалась собой, простой девчонкой, наслаждающейся свободой и почти позабывшей и о том, что она дочь графа, пускай и фальшивого, дочь плантатора и жена предпринимателя.
  Стоит добавить при этом, что все то уважение, что оказывали ей, как леди, она воспринимала, как должное, и считала совершенно естественным, что ей помогают, относятся с уважением, не курят в ее присутствии и так далее. Посмей кто поступиться этими правилами, и обращаться с ней, как с простушкой, буря негодования была бы обеспечена. А укажи кто, что ее мнение о себе «истинной», и те требования этикета, которые она предъявляет к окружающим, сильно рознятся, она бы искренне удивилась. Как итог, она вела себя, как подобает благовоспитанной девушке из приличной семьи, а все мысли о «просто внучке дедули Хогана» так и оставались мыслями, которыми она себя успокаивала, не имея необходимых для леди владений и живя, полагаясь исключительно на свой талант и простоту окружающих. Все это было наравне с сетованиями «жизнь – боль, и мне так тяжко, надо уйти в монастырь и замолить грехи, ведь именно они мешают мне дышать полной грудью». Представлять подобное она могла сколько угодно, но вот реализовывать подобный жизненный путь на практике не собиралась. Без крайней на то необходимости, по крайней мере: так-то монашеская жизнь лучше сумы нищенки или арестантских одежд.

  Подобный подход – необходимость быть достойной девушкой, накладывал отпечаток и на личную жизнь Кины. Хоть она и скучала по чужим рукам, хоть ей и не хватало ласки, она просто не могла себе позволить удариться в разгул. Репутация и самоуважение останавливали ее, и часто, засыпая в холодной постели, она мечтала о своем Нате. Иногда, однако же, возникал образ Кейт – но если фантазии с участием Деверо были жарки и горячи, то с девицей Уолкер они просто засыпали в объятиях, подобно сестрам.
  Помимо чувства собственного достоинства останавливало ее еще одно. В Батон-Руже, напившись с горя после отказа ублюдка-Крэнстона она, напившись с горя, соблазнилась каким-то типом, чьего лица даже не помнила, и отдалась ему. На утро выяснилось, что ожидаемого смущения в помине нет – сломал, все же сломал ее Лэроу, когда заставил играть с ним обнаженной. Но при этом нет и никакого удовольствия: хоть телу и было приятно, сердце осталось холодно и черство. Это напоминало последние ночи с Мишелем – смесь брезгливости и грусти. Где тот пожар, что будил Натаниэль, где та обжигающая страсть, от которой щемит сердце, а на глаза наворачиваются слезы, где тот сумасшедший экстаз, подлинный катарсис плоти и духа? Все было пусто и уныло, как ночное бдение в пустыне.
  Для чистоты эксперимента в Далласе, стремясь проверить свои догадки и пытаясь забыть сухой хруст пальцев под ударами канделябра, она сошлась с одним милым мальчиком-лейтенантиком, едва ли старшее ее. Тот был очарован Киной, восторгался ей, но… Все это было не то: ей-то он был безразличен. В итоге дальше поцелуев и объятий дело не дошло: мисс МакКарти «вспомнила о приличиях», и раздосадованный юноша остался, с точки зрения привыкшей к более свободным нравам Города Полумесяца ирландки, без романтического вечера. Кина же пол-ночи проплакала в постели от того, что в сердце ее пустота, и что она такая разборчивая, и не может просто получить то, чего желает, без лишних премудростей. Молодой офицер, же, который, в отличие от картежницы, был в восторге от подобной близости, с его точки зрения, практически непристойно-интимной, потом еще несколько дней досаждал девушке хоть и куртуазными, но назойливыми просьбами сказать ему адрес, куда он может писать письма очаровавшей его изящной прелестнице. Жертва влюбленности была вынуждена указать на придуманный адрес, после чего немного поспешно покинула Даллас.
  Утерев, наконец, слезки, девушка решила, что лучше пока что обойдется без мужчин: разве что понадобится разделить с кем-то постель для дела. Правда, такой подход отчетливо попахивал «древнейшей профессией», но что поделать, никто не совершенен! Ведь, в конце-то концов, это будет только в крайнем случае, когда все остальные варианты будут исчерпаны! Само собой, если найдется Нат, или кто-то тронет ее сердце также ярко и чувственно, то она строить из себя невинность не будет. Ну а если таковых не попадется, то специально искать она не будет: время всякой вещи на земле. И пускай иногда до одури хочется забыться в чужом тепле, но подобные порывы она переживет – уж лучше никак, чем как-нибудь. А скуку можно развеять музыкой и книгами, алкоголем, наконец. Или, если уже на стенку захочется лезть от одиночества, можно и рискнуть увеличить дозу лауданума: исследование нового мира наверняка увлечет ее – главное, не потеряться в грезах без возврата.

  Впрочем, иногда накатывающее чувство одиночества было самой масштабной из проблем, пускай и не единственной. Были и «внешние» затруднения – как себя позиционировать. При игре с Лэроу она сменила множество личин, но все они были для «простых» игр. Когда карты бросали на стол в высшем обществе, легенду на себя брал наставник, и сам же служил зеркальным щитом, отвлекая внимание от Кины на себя. Ныне же, став самой себе голова, девушке предстояло придумать обоснованную и не вызывающую сомнений легенду, причем такую, которую можно с минимальными изменениями повторять от города к городу, чтобы не ошибиться. С незначительными изменениями к моменту приезда в Остин картежница наконец сформулировала непротиворечивую версию событий.
  Теперь, если к ней был неподдельный интерес, в котором только вежливость мешала спросить в лоб, она без стеснения с милой улыбкой отвечала примерно так:
  - Вы, наверное, хотели бы поинтересоваться, почему я здесь совершенно одна? Ах, скажи мне кто, что я буду в другом городе без слуг и родни полгода назад, я бы и сама не поверила! Однако же так сложились звезды: дядюшка мой, Льюис МакКарти, скончался, не оставив детей, и по завещанию все ушло моему отцу, Филиппу. И, конечно же, встал вопрос о том, что кто-то должен вступить в права, как же иначе? Случилось так, что брат мой ныне в la Belle France, в Марселе, по делам бизнеса – я не сильно понимаю, в чем тем дело, но, кажется, что-то, связанное со станками, а papa уже стар, к тому же ранен на войне еще с мексиканцами, и долгий путь из-под Александрии будет ему в тягость.
  Но ведь кто-то должен, верно? Вот я, поразмыслив, и попросила папеньку отпустить меня. Ох и долго они с мамой ругались, но разрешили все же: сами понимаете. Тем паче, что наследство это, как планируется, как раз отойдет мне, как приданное. В таком случае, дайте угадаю, вам наверняка любопытно, почему же я задержалась здесь, а не мчу на всех парах обрести право собственности? Что же, все просто и даже банально: признаться, я так устала от долгой дороги, что хочется немного передохнуть, к тому же ваш город мил и приятен: почему бы в нем не задержаться на пару недель? К тому же батюшка всегда говорил, что чем шире кругозор, чем больше человек видел, тем больше ему по плечу! Правда, он говорил это чаще Джеймсу, моему брату, но я полагаю, что к приличной леди это можно отнести не в меньшей степени!
  Правда, есть еще одно, но, прошу, никому ни слова: это же такой удар! Кеннет, наш домашний слуга, который должен был меня охранять, сбежал с какой-то креолкой, представляете? Даже расчета не попросил, стервец: у него любовь, видите ли. Ну а я, как вы понимаете, не могу позволить себе отступиться. Так что приходится, фактически, бросать обществу некоторый, я бы сказала, вызов. И это в чем-то даже интригует: смогу ли, не сломаюсь ли? Ведь, право дело, если не справлюсь с таким, как я смогу быть хозяйкой дома, вы согласны?

  Первым испытанием легенды на прочность для «отправляющейся в Калифорнию» Кины стал Сан Антонио. В этот город итало-ирландка сразу и незамедлительно влюбилась: он чем-то напоминал ей сводного брата Города Полумесяца – такой же аристократичный, манерный и чувственный. Его архитектура, люди, говор были словно родные, и впервые за долгое время Кина ощутила себя на своем месте. Ей импонировали техано с загнутыми кверху усами, в широких сомбреро и пестрых жилетках, и старое испанское дворянство, столь естественно чопорное и одновременно горячее, что это завораживало.
  Она пьянела от фанданго и веселых напевов, и не раз, не удержавшись, пускалась в пляс, светя нижними юбками и не думая ни о чем, кроме захватившего ее ритма. Она танцевала и хлопала, смеялась искренне и беззаботно, и вся прежняя тоска, пускай и не ушла совсем, но отодвинулась на второй план. Стоит ли упоминать, что Кина, как любительница музыки, не отстала от местных музыкантов, пока не разучила с их помощью правильное исполнение «Желтой Розы», «Одинокой звезды», «Память Аламо» и других, столь же популярных песен? Естественно, тягаться с местными ансамблями она не собиралась, и зарабатывать музыкой на жизнь пока что тоже – но для себя любимой была просто обязана накрепко запомнить подобные композиции и, чем черт не шутит, как-нибудь сыграть их в достойном обществе и насладиться всеобщим вниманием и тишиной, когда она будет выводить красивым голосом всем известныестроки.
  Город бурлил жизнью, он кипел эмоциями и страстями, и тем покорял восторженную путешественницу. Он был очарователен, и перед таким «кавалером» Кина не могла устоять. К тому же Сан Антонио был хорош и для серьезной игры – а это было немаловажно, ведь любоваться красотами и дышать полной хорошо тогда, когда у тебя достаточно долларов. Как, наверное, и все места в этом мире, Сан Антонио был беспощаден к низшим – и ознакамливаться с этой его стороной авантюристка не собиралась.

  Большим плюсом стало то, что Сан Антонио был все же не столь требователен к статусу игроков: без этого было бы затруднительно получить доступ к настоящим играм. Средний класс, что составлял основу «дойных коровок», не требовал подтверждения безупречного статуса – а значит, можно было учиться соответствовать ему, не боясь остаться без средств к существованию. И ладно бы только это мешало вести игру самостоятельно! Как подтвердила практика, Лэроу тащил на себе целый воз не самых заметных, зато важных дел, оставшихся вне сферы обучения, и изучать их пришлось, что говорится, «в поле».
  Кина, когда это осознала, поначалу долго ругалась: скорее на себя, чем на наставника. Однако же бесполезные сотрясения воздуха ничем не могли помочь, и девушка договорилась сама с собой, что этот прелестный городок и станет тем полигоном, на котором она отточит недостающие умения. Голова на плечах есть, руки растут, откуда должно, обаяние по-прежнему при ней – а значит, все ингредиенты будущего блюда под названием успех при ней. Учитель дал необходимые базу и понимание, а дальше уж она справится сама, без посторонней помощи. Раз уж она сама, почти без посторонней помощи, выучилась шпионским играм, и на пару с одним майором нанесла янки урона не меньше, чем полноценная бригада, то и жизни успешного игрока научится!
  Скрепя сердце, девушка приняла решение, что может спустить до тысячи долларов на учебу на ошибках. Это обидно, но не смертельно: лучше выявить свои слабые стороны и научиться с ними либо бороться, либо жить, а потом отыграть потраченное, чем вечно обжигаться на одном и том же, или чем игнорировать один из способов преумножения благосостояния.

  Фактически, интересные игры делились на нее два типа: будничные игры, стратегия игры в которых была быстро выработана, являлись лишь работой, направленной на обеспечение текущего статуса, а не на преумножение богатств.
  Для настоящего дохода существовали игры по приглашениям, где от одной суммы банка текли слюнки. И вот по отношению к ним самой главной работой являлась не игра, но подготовка к ней – создать себе такую репутацию, чтобы благородные и обеспеченные господа сами ли, через супруг ли решили, что присутствие мисс МакКарти как игрока будет не просто приемлемо, но станет чем-то самим собой разумеющимся. Это требовало особой бдительности в выборе круга общения и особого подхода и к себе, и к окружающим. Она должна была быть как жена Цезаря, вне подозрений. Но только доброй репутации было мало: она должна быть умна и интересна, как собеседник, а не как фарфоровая кукла. Но даже общение не было гарантией приглашения – она должна была интриговать и вызывать любопытство, и вместе с тем не выходить за рамки приличий. Это было сродни игре на каком-то изящном и требовательном музыкальном инструменте: недожмешь или пережмешь – выйдет фальшь. Сыграешь, как по нотам, что-то обыденное – и никого не заинтересуешь. Это был вызов, а вызовы Кина сердечно любила. Успех же обещал большой приз – а подарочки от судьбы тоже были ей по душе.
  Забегая вперед, стоит заметить, что игра в высшем свете в Сан Антонио, у дона Мигеля, натолкнула авантюристку на еще одну мысль. А скорее даже, не натолкнула, а пробудила от дремы Камиллу: девушке подумалось, что общение со власть имущими – хороший способ получить информацию, в которой кто-то нуждается, но не может получить. На такие знания наверняка есть спрос, и птичке за то, что та начирикает о том, что услышала и увидела, полагается благодарность: в материальном эквиваленте, естественно. В конце концов, если сенатор и ранчер из крупнейших обсуждают необходимость перегона коров в другой штат, например, или два фабриканта сетуют, что в городе закончилась хорошая пенька, то кто-то сторонний наверняка найдет в этом для себя выгоду!
  Проблема была в том, что получить в аккуратненькие ручки новости было проще, чем избавиться от них: покупатели подобного редкого товара о себе старались не заявлять. Искать их самой было бы долго и не факт, что результативно, а посредники платили бы с немалым дисконтом – и то, их тоже надо было сначала отыскать. Так что Кине оставалось завести обтянутый сафьяном изящный дневничок и привычным убористым шифром вписывать в него все показавшееся важным и интересным в надежде, что оно когда-то пригодиться – слухи, деловые вопросы, планы домов, вкусы и интересы достойных персон и тому подобное. А пока – не гнать лошадей и прислушиваться да приглядываться к окружающим, искать подходящих покупателей на слова и пытаться сформировать их типажи и отличительные признаки по концепции, отработанной еще с Лэроу: в будущем это должно помочь быстро находить нужных и полезных людей.

  Для подогревания же азарта и общей бодрости, равно как и для развеивания скуки, существовали игры в казино. Кине хватило ума быстро понять, что использовать их как альтернативу приглашениям затруднительно: как оказалось, вот смех-то!, для них она недостаточно жуликовата. Привычка играть от логики и расчета сыграла дурную шутку: обманная карта просто ломала все планы, словно на дуэль на револьверах кто-то пришел с «Гатлингом». Но зато, помимо немалого бесшабашного куража и дурного, злого, избыточного веселья под маской доброжелательности, подобные дикие игры давали немало ценных уроков для той, кто умеет наблюдать.
  Пускай одним только зорким глазом не научиться профессиональному мухлежу, но можно хотя бы наловчиться понимать, когда тот или иной господинчик призывает на помощь deus ex machina, и своевременно пасовать. К тому же в казино был столь разнообразный контингент, что не соответствующий к тому же классическим типажам, что игнорировать возможность расширить свои знания о людях и том, что у них за душой, было бы просто преступно!
  Пришлось записать в возможные расходы во внутренней бухгалтерии и этот риск: кто сказал, что леди не должна считать, а картежница – планировать траты на играх и потом анализировать их, фиксируя, кто и каким способом вытянул у нее из кошелька пухлую стопочку? Вдохновение и экспромт – это, конечно, два коня хорошей игры, но тысячу раз прав Учитель, что для безупречности нужны иные скакуны: логика и аналитика, учет и контроль. А раз возникают неучтенные переменные, ее дело – устранить их, пускай и с некоторыми потерями. Так что в беседе с самой собой – диалоге Кины и Милы, как шутила сама авантюристка – было принято решение не избегать казино, но и не ставить там слишком много.
  Отметила Кина и то, сколь ей повезло родиться девушкой – к мужчинам за столом было гораздо более пристальное внимание, как к потенциально более опасным соперникам. К тому же она, проштрафившись, поводов к чему, впрочем, она не была намерена давать, отделалась бы, вероятно, конфискацией выигранного и изгнанием, а вот провинившийся мужчина мог заплатить за ошибку дорогую цену, вплоть до того, что стать калекой или вовсе – безмолвным и тихим покойником. «Добрые джентльмены» в казино, особенно те, кто играл более или менее профессионально, обычно были круты нравом и склоны к насилию, что, естественно, пугало девушку, но, слава Богу, выплескивали ярость на представителей своего пола, относясь к леди как к леди, что уже было приятно. И все же, все же… При всех своих плюсах недостатков в подобного рода играх пока что было больше – но с ними приходилось мириться, воспринимая все происходящее как жестокие, но необходимые уроки.

  Остается добавить, что не только игры в казино – бесовские игрища, как весело их называла Кина, пребывая в хорошем настроении – помогали расслабляться, и не только лауданум помогал справиться с унынием и страхами. Не панацеей, но помощником ото всех бед стал алкоголь: девушка и раньше его не чуралась, но теперь, когда следовало взбодриться, бестрепетно заказывала себе еще один бокал. Не какую-нибудь бормотуху, естественно – для этого у нее был слишком взыскательный вкус, и никогда не до потери концентрации – игра требует остроты разума, да и в принципе пьяные люди, особенно женщины, смешны и глупы, если не озлоблены. Нельзя сказать, что она превратилась в тонкого ценителя – но разбираться в хорошем вине, коктейлях и ликерах научилась.
  Ну и, раз уж с безумством в ритме вечных движений не складывалось, а как-то радоваться красоте хотелось, девушка не могла отказать себе в удовольствии обновлять гардероб. Правда, подходить к обновкам пришлось очень избирательно – место в чемодане не безразмерное, а тащить с собой скарб, распиханный по двум десяткам саквояжей и коробочек было попросту глупо для той, кто жила вольным ветром. Вот когда появится свой угол… Тут обычно Кина, предававшаяся мечтаниям перед сном, по-кошачьи тянулась и блаженно щурила глаза, представляя уютное гнездышко с обширным гардеробом разных фасонов на все случаи жизни, от весьма авантажных до самых неброских и незаметных.

  И все же отдых, интеллектуальный и активный, каким бы он ни был, не мог занять главенствующего места в жизни итало-ирландки, особенно когда она поставила перед собой цели, требующие немалых финансовых затрат: выкупить-таки дедовскую ферму и убить мужа, которому она объявила форменную вендетту. В совокупности, по прикидкам Кины, на все про все выходило десять тысяч без учета дополнительных трат. Перестройка фермы во что-то достойное мисс МакКарти тоже требовало вложений, как были необходимы немаленький резерв на игры и на защиту от закона, если его длинные руки потянутся от исполнителей – само собой, стрелять в Мишеля самостоятельно она не планировала – к заказчице. А это, между прочим, еще запросто может достигнуть десятки! Итого, чтобы исполнить все намерения и жить при этом спокойно и комфортно, требовалось без малого тысяч двадцать – астрономическая сумма, даже если бы она играла с Лэроу, и тот отдавал бы ей весь выигрыш до последнего цента!

  Приходилось рисковать, и не всегда этот риск оправдывался. Да и, признаться, не всегда шли рука об руку со здравым смыслом. Но азарт – дело такое, и когда внутри все пылает и кипит, как в пароходном котле, прислушиваться к доводам разума, мягко говоря, затруднительно. Живым примером тому была игра у дона Мигеля, где авантюристка проигралась в пух и прах.
  А как все хорошо начиналось в прекрасном Сан Антонио! Завелись полезные знакомства вроде Сэнти, удалось получить осторожными действиями закрепить достойную репутацию, получить приглашение за столики для «своих» и, как венец всего, попасть туда, где мечтали побывать все местные карточные эксперты! Казалось бы, тут и следовало быть осторожной, как траппер в глубине индейской территории, но вышло так, как вышло.

  Сам дон Мигель умел быть очаровательным – но не тем лоском, который свойственен вирджинцам, не новорлеанской учтивостью, и уж конечно не техасским напором. Более того, он сам, вероятно, до конца не понимал, какое впечатление производит на женщин – осознание и принятие этого шло в разрез с той рыцарственностью, которую он в себе пестовал. Его шарм был совершенно естественным – импозантная внешность, благородство манер и речей, плавность в движениях и ощутимое чувство собственного достоинства могли разбить не один десяток сердец. На удачу Кины, идальго был уже староват, хоть серебро висков и нитяные дорожки морщин ничуть не уменьшили его привлекательности, добавив его чертам некой надежности и еще пуще подчеркнув величавость.
  Право дело, будь ему хотя бы лет на десять помоложе, авантюристка бы сама постаралась намекнуть, что ей будут приятны знаки внимания с его стороны, и даже не имела бы расчета наложить ручку на его богатства: с рыцарственными мужчинами нельзя себя так вести, равно как и нельзя общаться с благородной леди, как с простушкой из Кентукки. Но такая разница в возрасте все же давала о себе знать – воспринимать дона Мигеля, как мужчину, который будет рядом, станет обнимать и целовать, было сложновато. Зато вот возможность пообщаться с ним представлялась Кине чем-то сродни подарку на Рождество: безусловно любопытному и неординарному подарку. В конце концов, когда еще удастся пообщаться не просто с джентльменом, а с самым натуральным рыцарем, словно сошедшим со страниц романов?

  К тому же, стоило чуть пообщаться с настоящим кабальеро и почувствовать, как трепещет сердечко, как оформилась ранее витавшая неоформленной мысль, такая яркая и натуральная, что девушке пришлось попроситься отойти из-за стола, иначе грезы просто не позволяли сосредоточиться. Сидя в белом плетеном кресле на веранде гасиенды с сигареткой и бокалом терпкого вина, она размышляла о показавшейся ей в начале кощунственной идее – наплевать на ферму дедушки, а «сэкономленные» деньги пустить на приобретение скромненькой эстансии в колониальном стиле где-нибудь под Сан Антонио, куда потом приобрести прах Хогана.
  А почему бы, собственно, и нет? Здесь – католическая земля, и она не будет чужачкой среди разного рода лютеран, здесь завораживающе красиво и витает дух, близкий к Новому Орлеану, здесь живут не забывшие о романтичности и благородстве мужчины. И вот, став землевладелицей и извлекая доход не из воздуха, а из своего имущества, она поднимется еще выше по статусу, войдя в круг достойных господ, будет общаться с ними на равных и впитывать кожей эту старомодную учтивость, будет жить и вести себя соответствующе новому положению.
  Конечно же, запираться на маленьком пятачке одного города и окрестных гасиенд она не будет: карты – это яд, который не вытравить из сердца, да и лишаться возможности дополнительно заработать просто глупо. Наняв хорошего управляющего по совету того же Сэнди, можно будет отправиться в путешествие, откуда вернуться с разрывающимся от купюр кошельком в этот прекрасный край, где со временем можно будет, найдя того, кого она полюбит всем сердцем – а среди благородных идальго это сделать проще – остепениться и начать вести жизнь благородной леди, лишь иногда со светлой тоской вспоминая безрассудную рисковую молодость.
  Фантазии были, конечно, завораживающими, но все же Кина была не столько теоретиком, сколько практиком, и нашла в себе силы подавить растекшиеся восторгами мысли и отодвинуть их хотя бы на время в дальний угол. Для того, чтобы вести достойную светскую жизнь, нужно, в сущности, тоже самое, что требуется для войны: деньги, деньги и еще раз деньги. А значит, пора заняться их добычей из чужих карманов, как старатель добывает золото из земли. А вот как они будут в достаточном объеме – тогда и решать, на что их тратить и стоит ли тратить вообще. А то вон как получается: неделю назад она была готова за дедовскую ферму любого удавить, сегодня желает обзавестись гасиендой в Сан Антонио, а завтра увидит еще что-то и решит купить землицы под будущую станцию на железной дороге и жить за счет предоставления приезжающим жрачки и койки?

  Достигнув некоторой душевной гармонии с самой собой, она вернулась за стол с твердым намерением победить, и поначалу все шло, как задумано. Пройдя первый стол и удвоив стек, Кина позволила себе погулять по парку и насладиться пением как павлинов, так и маленьких певчих птичек и мексиканских оркестров. Пребывая в приподнятом, воодушевленном настроении, она даже попросила исполнить что-нибудь староиспанское, что соответствовало бы поместью и его благородному владельцу – и вскоре, замерев, вслушивалась, как вислоусый романсеро под гитарный плач выводит чеканный восьмистрочник об инфантах Лары.
  Картежница даже не представляла, что можно играть так: словно у музыканта в пальцах минимум пять суставов, и гнутся они, как щупальца у спрута – столь затейливы были переливы, кардинально отличающиеся равно как от классической школы, так и от тех песенок, которые она разучила у дедушки. Эти мелодии, чуждые и непонятные, как и слова чужого языка, словно играли на струнах души, одновременно возвышая ее и ввергая в печаль, горькую, но вместе с тем по-христиански светлую. Промокнув платочком непрошенные слезы и поблагодарив музыкантов, Кина летящей походкой вернулась за стол.

  И когда карта пошла, пускай и не самая лучшая, но вполне надежная, окрыленная музыкой и запахом богатства Кина ошиблась. Тут бы ей самой не перегибать палку, а дать дону Мигелю чуть отыграться, потом снова немного проиграть и остаться, как итог, непобежденным. Он бы получил чувство глубокого удовлетворения, она бы – свои законные плюс пять тысяч, и все бы расстались, довольные друг другом. Более того, у нее бы остался самый важный актив – связи и задел на будущие игры. Но… все шло так хорошо, и победа была так близка, что головокружение от успехов просто пьянило. Захваченная этой волной, ирландка больше не думала останавливаться, желая выпить оппонента досуха и уйти отсуда королевой.
  Как итог, она нарушила заветы Лэроу, став играть от сердца, а не от разума, за что и поплатилась. Вседержитель руками дона Мигеля поставил ее на место, показав, что зарываться в игре смерти подобно. Этот проклятый «коровий» медальончик, этот маленький кусочек серебра стал той соломинкой, которая сломала спину верблюду. Пятидолларовая безделушка вмиг стала золотым тельцом – и ослепила ее. Да еще ажиотаж других игроков, страстно желающих ей победы – она была подобно примадонне на сцене, и все глаза были устремлены на нее. Это тешило гордыню, это сводило с ума и заставляло действовать безоглядно, и Кина сломалась.
  Надо было отступиться, надо было быть разумнее и осторожнее, но для этого надо было быть Лэроу, а не Киной. Ну или иметь рядом человека рассудительного. Не ослепленного златом, который отвел бы ее в сторонку и сказал, что иногда мудрее проиграть сейчас, чем совать голову в петлю. Но Кина была одна, и никто не мог накинуть уздечку на скакунов ее страстей. Она бросилась олл-инн, словно в атаку Пикетта, и ровно с таким же итогом.

  Флэш! Флэш, Madonna mia! Оставалось только поставить памятник несбывшимся надеждам и, держа тон, откинуться на спинку кресла, обворожительно улыбнувшись:
  - Ах, это была прекрасная игра! Столько удовольствия от карт я, наверное, никогда не получала! Жаль, конечно, что мне не повезло, но Фортуна любит отважных – и на сей раз она не ошиблась. Ну что же, сеньоры, я думаю, мы сейчас должны поднять наши кубки во славу победителя, no es así?
  И, склонив голову чуть на бок, плавным кивком принять предложение дона Мигеля:
  - Ежели когда-то, после того, как мое путешествие завершится, я снова вернусь в этот город, навек меня покоривший, я обязательно воспользуюсь вашим предложением, если оно еще будет в силе. Ведь счастье не только в победе, но и в самой игре, verdad?

  По возвращении в номер Кина, запершись ото всех, просто и незамысловато напилась, изливая душу зеркалу и коря себя, неудачницу, за все просчеты. Винила она в проигрыше только себя, откровенно не считая, что дело в ком-либо еще. Ну, еще, правда, малек похулила удачу, но быстро остановилась, вспомнив дедовы заповеди о том, что судьба от ругающего ее обязательно отвернется. Перемежая сбивчивую речь плачем, она снова вспоминала монастырские стены, которые наверняка примут такую бесталанную, ни на что не способную дуру, как она.
  Вспомнилась и Кейт, которая, став однажды спасительницей, снова бы оборонила ее от необдуманных поступков и позволила бы уйти из игры если не победительницей, то хотя бы не проигравшейся в пух и прах. Но Кейт сейчас далеко-далече, на письма не отвечает и, может быть, давно забыла о ней, несчастной. Но это не столь важно – она обещала Кейт помочь с картами, и она это сделает, не будь она внучка Хогана! Отступиться – да ни за что!
  Снова выругавшись так, что у благородных сеньоров-картежников уши бы завяли, нетрезвая авантюристка, прикусив кончик языка, принялась писать подруге письмо в этот самый чертов Джулесберг. Расчет картежницы был прост: мисс Уолкер не ответила и собиралась уехать, а значит, письмо пришло после ее отъезда. Дело случая, и только: не могла же Китти оказаться настолько грубой, что получив послание, оставить его без ответа!
  Рассказала о том, что умер дедушка, о том, что за его ферму просят пять тысяч долларов, о том, что сама играет успешно и сейчас в Техасе, но, наверное, скоро отсюда уедет, так что лучше писать ответ… да все в тот же Сент-Луис! Посетовала, что жизнь – череда не только побед, но и поражений, и носа вешать она не намерена, если все же Господь не сподобит ее принять постриг, ниспосылая все семь казней египетских. Честно призналась, что до уровня лучших из профи ей еще далеко, но обычных игроков она уже оставила далеко позади, и теперь, узнав на своей крепкой ирландской шкуре, каково это – играть самостоятельно и быть в ответе за все, с радостью увидит свою спасительницу в напарницах. В последних строках письма, решив, что слишком уж она разошлась, зазывая подругу в игру, Кина сбавила обороты, добавив, что поймет и не обидится, если Кейт откажется, предпочтя мирную добродетельную жизнь пути, полному терний и далекому от звезд, и попросила ответить в любом случае и при любом решении, положительном или нет.
  На утро письмо было сдано на почту, а попутно Кина дала себе зарок, оказавшись в Сент-Луисе, зайти на местный почтамт и проверить, действительно ли письмо не получено. Если все окажется так – забрать его: не оставлять же полсотни долларов в конверте для никого, тем более сейчас, когда она немногим богаче мексиканского вакеро! Заодно можно будет и поспрашивать на удачу у тех же почтальонов, знают ли они Кейт Уолкер – может, подруга заходила к ним, ожидая ответа? Если удастся выйти заодно и на новых знакомых подруги – будет просто прелестно! Ну а коли никто ничего не будет знать, значит, не судьба, и останется только надеяться на то, что письмо достигнет адресата по новому адресу, да на удачу – хотя последней стерве МакКарти последнее время не особо-то доверяла.

  Спустя пару дней добровольного заточения, Кина пришла к выводу, что, написав Китти, сделала все правильно. Посудите сами: даже Лэроу, на что уж мастер своего дела, нуждался в напарнике, а не делал все в одиночку. Значит, и ей следует обзавестись кем-то, с кем можно будет садиться за стол вместе. И мисс Уолкер была для этого лучшим вариантом – ей можно было доверять. Вот только Кейт была далече, и, даже если все сложится в лучшем виде, нескоро сможет сыграть вместе с подругой. А значит, следовало обзавестись кем-то временным, кто поможет ей и кому поможет она, при этом не имея обязательств на долгую совместную игру.
  И вот тут-то начинались проблемы: при всем своем кажущемся дружелюбии и общительности, Кина никак не могла научиться доверять посторонним. Было ли тому виной предательство Марко, или она сама, кинув Лэроу, подсознательно ожидала, что с ней поступят также, она разобраться не могла, но чувствовала, что не может подавить опасения. Пришлось признать, что если она хочет заручиться поддержкой напарника, придется быть весьма избирательной. Отобрать человека, недоверие к которому меньше, чем к остальным, при этом умеющего профессионально играть в карты – задача, признаться, нетривиальная, усугубленная еще тем, что на меньшие условия, чем разделение выигрыша поровну, девушка не собиралась соглашаться.
  Как итог, подлинные мастера своего дела, вроде Лэроу и Грейвз, из обоймы выпадали – они бы попросту не согласились на подобные условия. Оставались только ровесники, небесталанные юноши и девушки, готовые принять требования Кины как по финансам, так и по возможности ограниченного срока сотрудничества. По прикидкам Кины, шансы на то, что таковая личность найдется, были невелики, поэтому поиск напарника следовало признать не самоцелью, но возможностью, за которую следовало ухватиться, но не стоило целенаправленно искать.

  Дисциплинированно зафиксировав в дневничке решение как обязательство перед самой собой, мисс МакКарти решила, что в Сан Антонио ей делать больше нечего – ходить без денег по городу, где она так опозорилась, было нелегко, да и, стоило взяться за карты, руки опускались, а на глаза наворачивались злые слезы. Так что, тепло распрощавшись с Сэнти и другими приятелями, девушка собрала свой невеликий скарб, повесила на плечо гитару и, наиграно-беззаботно насвистывая «Желтую розу», отправилась в тщательно спрогнозированную неизвестность.
  План был прост: ее епархия – пароходы, и на них играть легче всего. Там, конечно, игр по приглашениям не сыскать, зато и риск продуть последнее минимален. А как удастся поднять хотя бы долларов тысячу, тогда и можно будет подумать о том, как дальше покорять Запад. Но снова – гладко было на бумаге: привычка Кины к некоторому верхоглядству, помноженная на порывистость, опять привела к тому, что она учла не все переменные. Хотя, положа руку на сердце, конкретно эту она доподлинно спрогнозировать не могла: до этого, в плаванье рядом с Лэроу, никаких эксцессов практически не было. Но стоило взойти на борт парохода одной, как былые демоны возвращались в гротескных, сюрреалистичных кошмарах. За время на суше они окрепли, вовсе перестали бояться алкоголя, и уже не шарахались от опия, как черт от ладана – просто переставали быть столь настойчивыми и скорыми на появление.
  Большие дозы еще спасали – но с ними не было никакой игры, когда в голове один сплошной туман и луизианские болота. А без них… Со страшным грохотом взрывались котлы, и распахивались врата в Пандемониум, откуда незамедлительно лезли босховские черти, пытающиеся утащить всех вокруг в свое смрадное царство. Стон и плач стоял над утлым суденышком, молитвы переплетались с богохульствами, и голодное пламя пожирало людей заживо. Сколько раз Кина молилась истово, чуть не доводя себя до религиозного экстаза, когда мир реальный меркнет! Сколько раз она выскакивала из клетки каюты как была, в шелковом пеньюаре, и, вцепившись в поручни, не могла отдышаться. Сколько раз ее истошный крик будил окружающих, пытающихся выломать запертые двери, пока она, не в силах проснуться, металась на взбитых простынях, пытаясь спастись!
  На утро снова и снова она поднималась, разбитая, с кругами под глазами и унынием на сердце, и ни кофе, ни коктейли, ни табак не могли вернуть бодрость. Она клевала носом за карточным столом, допускала ошибки, присталые только новичкам, терялась, когда ей задавали вопросы, а однажды даже забыла застегнуть сережку, которую потом искала по всему салону добрая дюжина джентльменов. Изящное украшение – серебряная веточка с мелкими изумрудными листочками, нашлось, но память о собственной невнимательности осталась.
  Передоз лауданума тоже не помогал – ночи становились яркими и необычными, как цыганская шаль, и загадочными, как откровения волхвов, но на утро разум был опьянен грезами, а бодрое приподнятое настроение не помогало сконцентрироваться, и в итоге все было также, как после кошмаров: ошибки, путаница, разгильдяйство и рассеянность. И неизвестно, что лучше – на безудержном веселье проигрывалось легче, но и суммы были весомее.
  В общем, с пароходами пришлось завязать. Единственное, что в этой попытке оказалось позитивным, так это визит в «Шентлуиш», на который у нее все равно были планы. Теперь их можно было с чистой совестью вычеркнуть из заметок и двигаться дальше, навстречу судьбе, испытаниям и – иного и быть не может! – грядущему счастью. С легкой улыбкой, в новой шляпке и изумрудном платье, с объемистыми саквояжами и верной гитарой Кина села на поезд до Канзас Сити, и когда тот тронулся в путь, напевала «Лорену» и «Аура Леа». Край, с которым столь многое было связано, уходил за горизонт.

  Канзас Сити оказался форменной деревней, при одной мысли о которой приличные девушки должны морщить носик и говорить «фи!» - в общем, самое подходящее место для обнищавшей картежницы. Что такое пятьсот долларов в кармане – три, ну край четыре месяца пристойно жизни и все, дальше тьма и беспросветное существование. К хорошему быстро привыкаешь – и внучка Хогана уже и забыла о том, как трудилась на дедовской ферме. Но Господь был милостив, напомнив ей, что счастье не исчерпывается роскошью, а гармонию можно найти там, где ее не ожидаешь. Сан Антонио напомнил ей о высоком духе и горячности нравов, Канзас Сити же – о домашнем, родственном тепле, и это было бесценно.
  Поначалу город вызвал в ней стойкую неприязнь: его грязные, пыльные улочки не могли вызвать ничего, кроме сдержанного отвращения, и даже осознание того, что он из них скоро вырастет и станет красивым и пристойным, не помогало – сейчас-то этого нет! Праздно шатающиеся толпы переселенцев, большинство из которых не имели за душой ни цента, раздражали не меньше – их было слишком много, они были слишком шумными и считали, что их мелкие беды важнее, чем несчастье, постигшее Кину. К тому же, обирая их, как липку, ирландка поначалу испытывала жалость и муки совести: как же, отбирает у людей последнее и ставит их на грань голодной смерти, причем не только мужчин-игроков, но и их семьи. Страдать от побед было глупо, и девушка быстро убедила себя, что за ней греха в этом нет: посудите сами – мигранты сами добровольно садятся за стол, их за руку никто не тянет, а значит, именно они и отвечают за все, что произойдет. К тому же своими невеликими сбережениями они помогают ей идти навстречу мечте и спокойствию – вот и смысл мучиться и терзать себя переживаниями?

  Но даже такая позиция, помогающая спокойно спать даже после того, как незадачливый визави пускает себе пулю в лоб, не позволяла наслаждаться пребыванием в Канзас Сити. Но не было счастья, да несчастье помогло. Встреча с Фредди и ирландской общиной в очередной раз перевернула мир мисс МакКарти. Впервые за то время, когда она стала профессионально играть в карты, авантюристка сделала выбор не в пользу заработка, а в пользу комфорта – не пригласят ее в высшее общество этой пыльной дыры, ну да и черт с ним! Ну не выиграет она за раз тысячу долларов, так и в чем печаль? Ведь ни за какие деньги не купить той теплоты и заботы, которой окружили ее мамины соотечественники – с ними поневоле вспоминалась та родная, уютная обстановка, в которой росла Кина до того, как стала супругой Мишеля. Среди ирландцев она была своей, и при этом оставалась уважаемой – и сколь дорогого это стоило!
  К тому же, ах!, ей выпала великолепная, нет – божественная возможность играть на гитаре на публику! Это стало подлинной панацеей ото всех бед, лекарством от тоски и пресыщенности картами. Поневоле вспоминался Лэроу, уставший от игр: вот если бы у него в сердце жила музыка, бедняга никогда в жизни не стал бы унывать! Ведь когда в руках поет гитара, когда все взгляды устремлены на тебя, когда ты выводишь хорошо поставленным голосом «Виски во фляге», тогда чувствуешь себя и живой, и нужной – это сродни азарту от предвкушения скорой победы, но, в отличие от него, куда как более чистое и светлое чувство.
  Никогда прежде она не испытывала такого единения с людьми, и посему пела со всем вдохновением, и тренировалась до устатку, разучивая новые тексты, мелодии, переборы. Одной гитары ей показалось мало: для некоторых композиций были хороши две скрипки, для других – перекличка флейт. И Кина не сомневалась ни секунды, восторженно меняя вечер за картами на музыку. Впрочем, сколь бы много восторга не переполняло ее, манкировать играми она не собиралась – в том ее основная работа и заработок, и даже если выступления в «Фредди'з Файнест» и приносят доход, то его категорически недостаточно.
  Чувствуя себя среди простых ирландцев как рыба в воде, авантюристка даже решилась на благое дело – предложила открыть кассу взаимопомощи, где любой уроженец Зеленого Острова мог взять краткосрочный беспроцентный заем до зарплаты. Само собой, первый взнос в полсотни-сотню долларов она собиралась внести туда самостоятельно. Своим надо помогать – в этом она была твердо убеждена, и, кроме того, придя к такому мнению, она решила с ирландцами не играть, а если уж сведет судьба за столом, то охотиться за кошельками других лопухов, а не соотечественников: ведь это же правильно и достойно уважения, не так ли?

  Скрипач Демиан и флейтист Фин обучили ее многим новым песням и напевам, как классическим, так и современным, да еще и научили добавлять в выступления элемент театральности – как же публика плакала от смеха, когда она, пылая, как маков цвет, на два голоса исполнила с Демми «Семь пьяных ночей», в лицах изображая диалог между вечно датым муженьком и неверной женой-вертихвосткой, вечно его обманывающей! Может, конечно, зрители были и невзыскательные, но их искреннее веселье и задорные аплодисменты были подлинной наградой: Кина была на седьмом небе от счастья, когда, все также алая от смущения непристойными строками, принимала благодарности и выражения глубочайшего удовлетворения игрой!
  Когда на тебя неотрывно смотрят сто пар глаз – это настоящая эйфория, катарсис смеси гордости за себя и пищащего восторга: я могу, у меня получается, им нравится! Авантюристка получала подлинное наслаждение от такой жизни, и то высокомерие, что начало у нее было проявляться, растаяло, как лед под солнцем – ну или как девушка в руках умелого любовника. В коем-то разе она могла быть самой собой не наедине с подушкой, но в обществе, и это оказалось захватывающе.
  Но не только отношение к ней, как к певице, делало жизнь светлой – вспыльчивая и эмоциональная, не смотря на все заветы Лэроу, Кина иногда нуждалась в простой и банальной поддержке, успокаивающих и подбадривающих словах. Они могли быть самыми банальными, она могла и без того все это знать и понимать, но все равно – произнесенные чужими губами, слова обретали некую мистическую силу, а подкрепленные стоящей за ними уверенностью, давали девушке столь необходимые успокоение и силы продолжать начатое, не изводя себя постоянными сомнениями.

  Это светлое чувство близости, напомнившее ей о доме, в итоге побудило Кину написать родителям, что она жива и в порядке. Правда, тут была одна загвоздка: по-хорошему, письмо не должно было попасть в руки Тийёля, более того, муженьку о его существовании лучше было бы не знать. Выходило, что прямое направление письма на адрес Дарби было невозможно – его надо было передать черед третьи руки. Это могла сделать тетушка Жозина – дама ответственная, строгих правил и наверняка не пошедшая бы на грех разглашения чужой тайны. Но она была немолода уже в те годы, когда Камилла выходила замуж – кто знает, может, она теперь в райских кущах? Писать ей выходило опасно, как и остальным знакомым, в чей честности Кина не была уверена.
  Оставался один вариант, тот, о котором знал весь Новый Орлеан, но к чьим услугам прибегали немногие, а прибегая – не афишировали. Мари Лаво, оккультистка и вудуистка, всегда была готова помочь страждущим… за вознаграждение, естественно. Свою просьбу – передать письмо лично в руки Флоре Дарби и сохранить это в тайне, а при наличии ответа – отправить и его, Кина, скрепя сердце, оценила в целых пятьдесят долларов. Поначалу она думала написать папе, но быстро передумала: будучи навеселе, тот мог случайно проговориться, так что мама в этом плане была надежнее.
  Письмо было от третьего лица: автор сообщала, что дочь получательницы жива и здорова, ведет хорошую достойную жизнь и ни в чем не нуждается. Указала она и на то, что не след верить супругу означенной дочери: он подставил жену и всех мастерски обманул, выставив себя тем, кем не являлся. В конце письма, оказавшегося, на удивление самой Кины, крайне лаконичным, она написала, что блудная дочь очень любит свою семью и скучает по ним, но, оболганная мужем, не может вернуться домой и упасть перед родителями на колени. Ответ авантюристка попросила передать тем же способом, каким получательница обрела письмо, и направить его в Денвер.
  Подписала все это девушка, по некоторому размышлению, именем «Саломея О'Ши», и потом еще долго хихикала над понятной только ирландцам шуткой.
  На сем свой дочерний долг, равно как долг перед совестью, Кина сочла исполненным, хотя потом еще долго мучилась ночами на холодных простынях, когда ей в красках представлялось, как сенатор Тийёль перехватывает письмо, или еще хлеще – пытками отбирает его у мамы, после чего организовывает в Денвере засаду на нее из трех десятков злобных головорезов, которых ради этого освободил из тюрьмы. Или того хлеще – вспомнив о ее существовании, узнает о вкладе Кины МакКарти и ее потугах купить ферму, после чего организовывает настоящую облаву с единой целью – как можно более жестоким и кровавым способом расправиться с той, кто единственная может разрушить его богатство, построенное на лжи и страхе. Да даже если он отправит по всем штатам слух, что девушка с ее внешностью, скрывающаяся под именем Кины МакКарти – убийца, воровка и диверсантка, ее жизнь будет кончена также верно, как если здоровенный одноглазый убийца с волосатыми руками и гнилым запахом изо рта перережет ей горло ржавым «Боуи», предварительно вместе с толпой таких же отвратительных дружков-подельников надругавшись над ней!
  Накрутив так себя, впечатлительная девушка уже пожалела, что направила письмо, да еще указала обратный адрес. Но сделанного не воротишь – и она дала себе зарок не расставаться с пистолетом и заодно подучиться стрелять из него: а ну как ей удастся все же отбиться от бандитов, выполняющих приказ Мишеля! Ведь Дева Мария на ее стороне, потому что на ее стороне правда!

  Как ни печально, но все хорошее быстротечно. Подошел к концу и полусемейный отдых в Канзас Сити. Разъехались поселенцы – основной источник наживы, разъехалась часть рабочих и собрался в Бостон к дяде Фредди. Это было досадно, но все же ожидаемо: ведь, пока она не обзаведется своим домом, везде ей быть как птице – перелетать с места на место, нигде долго не задерживаясь. К тому же на сей раз можно было не страдать муками выбора – предложение бармена посетить Денвер и все дома до него было весьма занимательно. Тем более, что интуиция ирландки подсказывала, что этот маршрут и вправду пахнет прибылью. Опасностью, правда, тоже, но тут уж приходится принимать риски, как должное. Удача любит отважных – а значит, надо смело бросаться в бой и верить, что у нее все получится. А что там будут толпы пьяных ковбоев, так то не беда: они не посмеют обидеть даму, а если и рискнут, то всегда найдутся заступники, верно?
  В общем, Кина тепло попрощалась с друзьями, устроив им прощальные посиделки, на которых было много музыки и алкоголя, а на утро уже садилась с немного нервной улыбкой в дилижанс, насвистывая «Вступай в кавалерию». В конце концов, за столом наставник учил ее быть кавалеристом, так что не дурно бы самой себе об этом напомнить, запасшись лихой, бравурной силой песни отчаянных рубак.

  Как оказалось, Господь, хоть и играет иногда против нее, все же любит свою заблудшую дочь, хотя иногда и странной любовью. Эбилин оказался раем для игрока, вот только атмосфера в этом Эдеме была сродни Пеклу. Если бы не Канзас Сити с его толпами переселенцев, непролазной грязью и вечной стройкой, если бы не ирландская община, напомнившая о том, что средний класс – не минимальный порог общения, авантюристка не выдержала бы этого упрямого, бодливого, кусающегося и лягающегося городка, где приходилось держать ухо постоянно востро и держать тон перед людьми, которые вилку для рыбы от вилки для мяса отличить не могут, а дешевый виски, от которого воротит даже портовых грузчиков, считают нектаром богов. Если бы не выпавшие на ее долю испытания – она бы не сдюжила, и никакое золото мира не дало бы сил остаться здесь больше, чем на неделю. Но ныне Кина была гораздо более терпима к незамысловатой простоте, и не столь требовательна в части комфорта, как раньше, и все ей вернулось сторицей.
  А, самое главное, она приобрела то, что не купишь ни за какие деньги – опыт игры с суровыми, нетерпимыми людьми в постоянно опасной обстановке. Это позволило мобилизовать на серьезные партии все душевные силы и, зорко наблюдая за столом, не спускать при этом взгляда с окружающих. Логика – залог успеха? Верно: но зоркость и чутье угрозы – залог жизни. Научилась она и немаловажному умению ставить зарвавшихся парвеню на место, или же требовать этого от окружающих: приятно было знать, что люди, сморкающиеся в пальцы, а не в платок, все равно достаточно джентльмены, чтобы прийти на помощь даме.
  К другим людям они, кстати, были не столь учтивы: столько насилия, как в Эбилине, Кина не видила за всю свою жизнь – а она-то считала себя девушкой искушенной в опасностях! Поначалу она ойкала, дергалась, нервничала, когда у нее на глазах одни добрые люди били смертным боем других, но потом привыкла. Жалость к жертвам она растратила в Канзас Сити: раз уж ей стало наплевать на беды переселенцев, то проблемы пьяных ковбоев, любящих нарываться на неприятности, были ей столь же важны, сколь жителю Аппалачей – итоги «опиумной войны». Теперь же милую улыбку с лица не стирал и вид лица, разбитого о барную стойку: внутри все еще ёкало, но уже скорее дежурно, чем испуганно.
  Местные задиры напоминали ей бойцовых петухов, на бои которых она насмотрелась в Сан Антонио: такие же пестрые горлопаны со шпорами, только и ищущие возможность распушить хвост и показать всем, и самим себе в первую очередь, кто тут самый сильный, ловкий, меткий. Они свято верили, что только за одно это женщины должны были в них влюбиться, как мартовские кошки – вот смех-то. На счастье ирландки, петухи забывали о том, что однажды могут попасть в суп: и за карточным столом становились главным блюдом. Уходя с пустыми карманами и поникшими гребешками, они верили, что назавтра-то они ух!, отыграются – и девушка радостно соглашалась с этим, зная, что все повторится вновь и вновь.
  Все было хорошо, и, казалось, переживаниям не найдется места. Но однажды Эбилин смог доказать, что не столь уж Кина невозмутима, как хочет себе казаться… но обо всем по порядку.

  А еще, к вящему удивлению своему, картежница с немалым удивлением осознала, что простота местных людей импонирует ей! Их искренность и не показушное геройство были чем-то непривычным, и потому удивительным. Здесь могли без разговоров двинуть в зубы, но в спину выстрелило бы только отребье. Здесь не умели и не собирались уметь интриговать, и были готовы прийти на выручку незнакомцу не ради денег, а потому что «сегодня я помог тебе, завтра ты поможешь мне». Это было что-то среднее между дикими варварами и древними римлянами – и такие люди или априори нравились, или навсегда оставались в восприятии их увидевшего злобными деревенщинами. И слава Богу, что Кина научилась видеть за мишурой суть – это дорогого стоило.
  Еще, кстати, она поняла, что подобная резкость и решительность ей также по нраву. Она и сама считала себя девушкой рисковой, боевитой и в немалой степени упрямой: и если на Востоке это были не те черты, которые стоит в открытую демонстрировать приличному человеку, то на Западе они почитались за норму – а значит, продолжая вести себя, как подобает истинной леди, можно было быть чуть больше собой истинной: поразительно приятное ощущение!
  Правда, все эти плюсы изрядно подтачивало отсутствие изящества в манерах и действиях – лишь немногие, прибывшие сюда со Старого Юга, могли похвастаться ими. Запад, на вкус Кины, был слишком уж прост и прямолинеен, и, не смотря на все свои достоинства, слишком безыскусен, и пер почти всегда напролом, рискуя сломать шею если не противнику, да себе. Картежнице были по нраву все же несколько более тонкие поступки, и несколько более изысканное отношение ко всему: местные, например, за трудностями прерий просто не видели их красоту, просто потому, что все это любование не могло принести ничего ощутимо полезного. Здесь было царство материалистов и практиков: а Кина полностью отказываться от более чувственного и созерцательного подхода, не смотря на весь свой прагматизм, не собиралась.

  Однако ж не материалистами едиными жил Эбилин, были здесь и достойные господа, при общении с которыми хотелось быть лучше, чем на самом деле, хотелось подниматься над собой и быть достойной тех знаков внимания, которые они ей оказывали. И пускай эти господа по врожденной рыцарственности не дотягивали до дона Мигеля, но их куртуазия в полудиких условиях, среди лонгхорнов и их погонщиков, была сродни глотку свежего воздуха после пропахшего потом и дешевой спотыкаловкой кабака. Она позволяла не увянуть и не переродиться в нечто более простое и приземленное, а всегда оставаться собой: Киной МакКарти, почти леди, чья жизнь – дорога. «Королевой без королевства», как иногда иронично называла себя девушка наедине с самой терпеливой и понимающей собеседницей – с самой собой.
  Беседы с Майклом Огденом, Джефферсоном Перри, Николя Бовэ, Чарли Аденом, Генри Мейером и некоторыми другими достойными людьми убеждали Кину, что можно оставаться человеком даже в самых стесненных условиях; поступки же и внешний вид некоторых других людей убеждали в том, что человек, слабый духом, с легкостью деградирует до полуживотного состояния. Запад был эдакой лакмусовой бумажкой для внутренней сущности: он вытягивал на поверхность все дурное и дистиллировал от примесей все хорошее – и итог обыкновенно выходил весьма необычным. Понаблюдав за остальными, авантюристка даже задалась вопросом – а каким Запад сделает ее, что поднимет к поверхности, а что смоет, как шелуху? Какой она станет безо всего наносного?

  Ответ на это был делом времени, а ныне, пользуясь благоприобретенной толерантностью к пониженным стандартам жизни, можно было посвятить все себя картам, благо в Эбилине ныне неумех при деньгах было больше, чем на всем Юге, вместе взятом. Ошалевшие от свалившегося на нах богатства ковбои пьянствовали, ходили по борделям, играли и стрелялись, не зная, куда потратить деньги. Что же, Кина была готова со всем христианским милосердием избавить их от мук неожиданного богатства и очистить их руки от праха золотого тельца: все равно ей деньги важнее, чем этим охламонам, не знающим, зачем им такие суммы.
  Стричь этих зубастых овечек было одно удовольствие: забывшись, они снова и снова бросали на стол мятые купюры в надежде отыграться – а ей только того и было надо. Тем более – тысячу раз спасибо тебе, Господи, что я женщина и леди! – что на нее озлобленность проигравших почти никогда не изливалась, а если кто-то, вроде того немца с длинной фамилией, и пытался устроить безобразия, всегда находились те, кто готовы были охолонуть дебоширов, потому что «мужиков бей, если хоцца, а баб… леди не трожь, песий сын!». В общем, общая нервозная обстановка не слишком-то мешала играть и восстанавливать равно просевший бюджет и пошатнувшееся душевное равновесие.

  Эбилин оказался примечателен еще и тем, что здесь почти не было женского общества, и уж тем паче не было судачащих обо всем и вся кумушек, чье мнение в других городах нередко становилось решающим. Зато здесь было предостаточно жриц продажной любви, самым изначальным способом помогающим толпе оголтелых мужиков сбросить напряжение. Фактически, наравне с хозяевами салунов, они были главными конкурентами картежников по насосному выкачиванию денег из горожан. Долго Кина присматривалась к «порченным голубкам», долго не решилась заговорить – это же невместно для леди!
  Но все же ей было любопытно, как до такой жизни доходят самые видные и кажущиеся приличными из них, и как они умеют заставлять мужиков пускать слюни одним поворотом головы. Понятное дело, приличной девушке такое знать не подобало, не говоря уже о том, что, о Боже!, делать – но разве это мешало удовлетворить любопытство хотя бы простой «случайной» беседой с кем-то из падших женщин, кто выглядит достойно? Может, интерес был вызван бездельем, может скукой, может тягой к запретному, а, может, просто нехваткой женских разговоров – кто знает? Как бы то ни было, но мисс МакКарти, привычно потерзавшись сомнениями и пострадав по поводу своей распущенности, решила как-нибудь невзначай пообщаться с кем-нибудь из подобных закостенелых грешниц.
  К тому времени к одиночеству Кина почти привыкла, не видя в нем никакой проблемы. Будучи без какого-либо тыла за спиной, без утешения и поддержки, она могла полагаться только на себя – но зато сама решала, что, как и когда делать. Ей никто не указывал, никто ничего не требовал, и она могла когда хочет, играть или бездельничать, наслаждаться закатами и музицировать, выпивать в баре и без оглядки общаться с тем, с кем сочтет нужным. Такая свобода была важна уже сам по себе, но, помимо этого, она гарантировала, что никто не предаст и не ударит в спину в самый важный момент. Кроме того, не имея ничего, кроме денег, она ничего не могла потерять – а значит, душа ее была ограждена от боли и была практически неуязвима: больше никакой Марко не посмеет ранить ее, а Мишель, счет к которому еще не погашен, рано или поздно заплатит за свою ложь!

  Наслаждаясь вкусом убойного кофе, от которого в Новом Орлеане все благородное собрание бежало бы, роняя веера и шляпы, картежница чувствовала себя совершенно удовлетворенной. Пытаясь представить свою жизнь без Деверо, – ах, где ты, любовь моя? – то есть скучное тягомотное бытие жены Тийёля, где балы и сплетни были единственным развлечением, она снова и снова понимала, как же ей повезло: запертая в рамки правил деятельная натура, вынужденное подчинение супругу погасило бы божественную искру в ней, оставив после себя только пустую оболочку.
  Ведь она – истинная дочь своего отца! Граф ли он, нет ли – здесь, за океаном, он сделал сам себя, и достиг всего своими головой и руками. Она – такая же, только пошла дальше, и причина тому – одна: в ней нет тех слабостей, которыми характерен сильный пол, и поэтому она не теряет то, что обрела, а потеряв даже – не вешает руки. В этом вся она: милый Нат показал ей эту дорогу, дедушка дал сил пройти по ней, а Лэроу осветил путь – и теперь она может двигаться вперед самостоятельно, презрев то, что женщина так жить не должна.
  Ведь, не смотря на все трудности, ее жизнь такая интересная, такая разнообразная! Она столько всего увидела, столько узнала, повстречала столько людей! Проверив себя в разных условиях, она не сломалась и не одичала, а лишь расцвела, как цветок. А ведь ей всего два десятка лет, а она прожила больше, чем многие видели за всю жизнь. У нее впереди столько путей, столько предстоит нового: поистине переживать и унывать ей грешно, хотя, признаться, иногда по-иному нельзя.

  Но береженного Бог бережет, и не всегда милая мордашка и приятный нрав могут стать защитой, и не всегда найдутся те, кто придет на помощь. Подарок замечательного мистера Огдена – двуствольный карманный ремингтон «Модель 95» пришелся как нельзя более кстати. Маленький, незаметный, достаточно мощный, чтобы пробить сосновую доску в три четверти дюйма, он был идеальным оружием для тех случаев, когда окажется, что только насилие может решить проблему.
  Сколько коробок с .41 Rimfire извела Кина – не счесть, и это все стало возможным только благодаря ее поклонникам: сама бы она ни в жизни не добыла бы в этой глуши шорт-патроны, тем паче, в таком количестве. Джентльмены ей помогли не только со стрельбой, но и с выхватыванием оружия: здесь, на Западе, чаще побеждал тот, кто успевал первым выстрелить, хотя были и исключения, вроде дуэли душечки-Чарли и негодяя Холта, когда выдержка на голову разгромила скорость и поспешность. Впрочем, не без радости отметив это, картежница не прекратила тренировки: у нее все равно нет такой выдержки и опыта, поэтому лучше не изгаляться и поучиться быстро доставать револьвер из-под платья, чтобы не запутаться и не вляпаться с головой в неприятности, которых в ином случае можно было бы избежать.

  Мистер Аден, коллега по карточному ремеслу, стал ей настоящим другом, и Кина всерьез подумывала предложить ему партнерство. В глубине души она чувствовала, что Чарли, с его учтивостью и легким юмором, с его прекрасными сюрпризами и взглядом, от которого хотелось улыбаться, мог бы стать и больше, чем просто другом. И пускай до этого не дошло, но девушка поняла, что привязанность и комфорт могут, хоть и не столь быстро, породить то же светлейшее из чувств, что страсть и накал страстей. Это понимание ей было в новинку, и немного испугало, из-за чего она не решилась форсировать события: но Господь распорядился так, что такой возможности у нее и не оказалось.
  Она убила Чарли Адена. Вернее, убил его Холт – мерзкая тварь и трус. Убил подло, со спины, без предупреждения. Но он только нажал на курок, а причиной же смерти джентльмена послужило то, что она, именно она заняла его место спиной к стене, и позволила убийце остаться незамеченным. Глупая ошибка, простое желание поддеть ухажера – и все, его больше никогда не вернуть. И то, что его убийцу покарали еще на этом свете, ничего не изменит: тот, кто стоил сотни таких, как он, уже не вернется.
  Когда прогремел выстрел, Кина обомлела вместе со всеми, забыв даже о своем маленьком дерринджере. Только спустя десяток ударов сердца после того, как убийца скрылся, она, бледная, как полотно, поднесла пальцы к лицу, стереть что-то липкое и противное, а когда отняла их – они были все в крови и чем-то еще. И только тогда она закричала от ужаса. Ее, полусомлевшую, кто-то потащил наверх – она сомнамбулически переставляла ноги. Ей заказали горячую ванную – она мылась рваными, неосознанными движениями, вздрагивая от каждого резкого звука. Она терла кожу, пока та не заболела, и ей все казалось, что она до сих пор покрыта кровью несчастного. Когда вода уже остыла, она, не одеваясь, рухнула в постель, забывшись тревожным, болезненным сном, полным повторяющихся кошмаров – новых, и от того куда более страшных.

  Несколько дней она не могла прийти в себя, и сидела, запершись в номере, через силу заставляя себя есть и пить. Она плакала и корила себя, молилась за упокой души Чарли и о себе, грешной, обещала Богу, что приложит все усилия, чтобы из-за ее глупости ни один хороший человек не погиб. Жизнь, казалось, потеряла все краски, кроме серой, и стала пустой. Но прошло время, и снова в окно глядело заходящее красное солнце, снова хотелось крепчайшего кофе и прогулки, снова руки сами тянулись к картам. Чарли не был забыт – но обреченность ушла, и Кина снова была готова жить прежней бурной жизнью, за себя и за покойника. Ведь мистер Аден наверняка не был бы рад, если бы она закопала свой талант в землю, а красивый облик сменила бы на красную от постоянных слез изборожденную морщинами мину с вечно опущенными вниз губами. Он наверняка желал бы, чтобы она оствалась, как и прежде, цветущей и радостной, чтобы он, невинноубиенный, мог наблюдать за ней из райских кущ и тихо радоваться.
  Но, помимо горести, смерть эта преподнесла с собой и урок: лучше всего не рисковать и садиться спиной к стене: так всяко будет безопаснее. Кто знает, может, другой «Холт» наплюет на то, что перед ним девушка, и выстрелит, движимый своим скотским характером? Лучше не проверять, и постараться избежать подобных рисков, тем паче что это не представляется чем-то проблемным: ну какой джентльмен не согласится уступить даме желаемое той место? В общем, лучше садиться у стены, лицом ко входу, но и не забывать о револьверчике в потайном месте – чтобы уж точно быть готовой ко всему.

  Некоторое время после возвращения к людям авантюристка еще поиграла, но поняла, что морально ей пока что слишком тяжко здесь находиться – уж больно ярки были воспоминания о Чарли. Эбилин стоил того, чтобы вернуться, но пока что она тут засиделась – пора и меру знать. Ее ждал дилижанс до следующей точки на пути в Денвер: городка под названием Эллсворт. К слухам о том, что это место – дурное и развращенное, Кина не прислушивалась: Боже мой, это все преувеличения, и то же самое можно сказать что о Канзас Сити, если не общаться с местными ирландцами, что об Эбилине. Слухи на то они и слухи, чтобы в а раздувать до неимоверных величин. А окажутся они, против ожидания, правдивыми – так и не страшно: всегда можно собрать вещи и отправиться дальше.
  Распрощавшись с немногими хорошими знакомыми и даже поцеловав в щеку мистера Одена, Кина покинула Эбилин под столь любимый покойным «Бонни Блю Флэг» - и на сей раз не оглядывалась назад, видя перед собой только новую дорогу в неизвестность.

  Поначалу Эллсворт произвел на ирландку тягостное впечатление: дырой он оказался знатной, похлеще всех, где раньше Кине довелось побывать. Закономерно недовольство вылилось в раздражение, которое, в свою очередь, рассеялось, как дым, после прибытия в отель; приветливый персонал, теплая вода, «убойный» кофе и легкие закуски – что еще надо, чтобы почувствовать себя хорошо на новом месте? Разве что денежная игра – и такую возможность городок ей случайно предоставил. Такой шанс выпадал раз на тысячу – и авантюристка не преминула им воспользоваться.
  Поначалу все шло, как по маслу, и стек девушки быстро и капитально возрос. Правда, те ее визави, которые явно были не из местных, ей категорически не понравились, но они и не доллар, чтобы всем нравиться. Не выходить же ей за них замуж, в конце-то концов? Ну, неприятные люди, а скорее даже подозрительные, и что с того? Она и сама заслуживает немало подозрений, так что на других коситься-то? И Кина проигнорировала шестое чувство – и, как оказалось, зря.

  А ведь прислушаться было к чему, но снова азарт привел на ее порог проблемы. Здоровые такие проблемы, очень решительные и самоуверенные. И ведь Дева Мария давала ей шанс уйти – можно было покинуть игру вместе с клетчатым, сославшись на то, что визави допустили изменение правила игры до полуночи, а у нее, к тому же, мигрень начинается после долгого нахождения в прокуренном насквозь помещении. Могла – но не стала, понадеявшись на неуязвимость леди.
  Ах, если бы она решила чуть помедлить и еще раз проанализировать все неприятные звоночки, все могло выйти совсем иначе! Совершенно непонятный статус оппонентов, их вроде как сотрудничество, до полноценного партнерства не дотягивающее, повадки шулеров при явно недостаточном для профессионала умении, да даже просто не соответствующие приличным господам манеры – и это не считая невнятного, но сполна ощутимого чувства полуприкрытой угрозы! Сам диалог кареглазенького и клетчетого мог дать понять, что первый предпочитает играть по им придуманным правилам и навязывает их жестко, если не сказать жестоко. Так что возникшие неприятности не были внезапными и, если бы не азарт и самоуверенность, их можно было предугадать и избежать, оставшись с неплохой прибылью.
  Кто же они были? Скорее всего, аферисты, просто промышлявшие не картами, а чем-то иным, вроде некогда обсужденной с Лэроу схемы с конфедеративными векселями. Но хуже, если это были грабители или, что совсем плохо, настоящие разбойники, которых не страшат пули и сабли, чего уж говорить о маленьком дерринджере. Если последнее верно, тогда угроза пистолетом может вызвать у них не капитуляцию, а готовность проучить нахальную девку – и тогда вся надежда остается на то, что на звук выстрела прибегут другие люди, за чьими спинами можно будет укрыться.
  Но чего гадать – расклад выпал такой, какой выпал, и данного было уже не изменить. Что же, придется играть с теми картами, которые есть, и да поможет ей Бог!\
1) Пару слов о репутации.
  - Вы, наверное, хотели бы поинтересоваться, почему я здесь совершенно одна? Ах, скажи мне кто, что я буду в другом городе без слуг и родни полгода назад, я бы и сама не поверила! Однако же так сложились звезды: дядюшка мой, Льюис МакКарти, скончался, не оставив детей, и по завещанию все ушло моему отцу, Филиппу. И, конечно же, встал вопрос о том, что кто-то должен вступить в права, как же иначе? Случилось так, что брат мой ныне в la Belle France, в Марселе, по делам бизнеса – я не сильно понимаю, в чем тем дело, но, кажется, что-то, связанное со станками, а papa уже стар, к тому же ранен на войне еще с мексиканцами, и долгий путь из-под Александрии будет ему в тягость.
  Но ведь кто-то должен, верно? Вот я, поразмыслив, и попросила папеньку отпустить меня. Ох и долго они с мамой ругались, но разрешили все же: сами понимаете. Тем паче, что наследство это, как планируется, как раз отойдет мне, как приданное. В таком случае, дайте угадаю, вам наверняка любопытно, почему же я задержалась здесь, а не мчу на всех парах обрести право собственности? Что же, все просто и даже банально: признаться, я так устала от долгой дороги, что хочется немного передохнуть, к тому же ваш город мил и приятен: почему бы в нем не задержаться на пару недель? К тому же батюшка всегда говорил, что чем шире кругозор, чем больше человек видел, тем больше ему по плечу! Правда, он говорил это чаще Джеймсу, моему брату, но я полагаю, что к приличной леди это можно отнести не в меньшей степени!
  Правда, есть еще одно, но, прошу, никому ни слова: это же такой удар! Кеннет, наш домашний слуга, который должен был меня охранять, сбежал с какой-то креолкой, представляете? Даже расчета не попросил, стервец: у него любовь, видите ли. Ну а я, как вы понимаете, не могу позволить себе отступиться. Так что приходится, фактически, бросать обществу некоторый, я бы сказала, вызов. И это в чем-то даже интригует: смогу ли, не сломаюсь ли? Ведь, право дело, если не справлюсь с таким, как я смогу быть хозяйкой дома, вы согласны?


2.1) Что с мужчинами?
- Как у истинной леди – если кто-то выказывал тебе знаки внимания, выходившие за рамки простых приличий, ты в лучшем случае лишь легко улыбалась ему, чаще – отвечала холодностью. Да, ты играла в карты! Но в остальном у тебя была безупречная репутация. Тебя даже иногда приглашали в гости местные дамы, конечно, нечасто, но бывало. Это помогало справиться со скукой.

2) За год ты так и не обзавелась напарником. А вообще на будущее какие планы на этот счет?
Напарнику надо доверять безоглядно, и пока такой не встретится, лучший вариант – Кейт Уолкер! Надо бы её поискать... А пока что можно временно скооперироваться с девушкой или каким-нибудь юнцом, что не станет качать права после нахождения Кейт. Впрочем, напарник – не самоцель: получится – хорошо, нет – Кине и одной неплохо. Распределение выручки будет зависеть от опытности напарника, но точно не меньше 50/50.

3) В разных городах ты занималась разными вещами. Выбери 1 в каждом пункте.
3.1) Техас - там было жарко.
- Именно в Техасе ты поняла, что игры по приглашениям – это не только возможность сыграть на большую сумму. Люди-то не зря кого попало туда не звали. Там обсуждались важные секреты, там можно было узнать расположение комнат в доме... да кому я рассказываю, ты же была шпионкой. Короче, оставалось понять, кому такие вещи можно продать, да? Если, конечно, тебя это интересовало.

3.2) Канзас Сити - там было хорошо (аргументировать, что музыка и была отдыхом и лекарством от пресыщенности картами, вспомнить Лэроу, пожалеть его и всплакнуть, и тут же забыть)
- Ты больше занималась музыкой. Возможно даже попробовала другой инструмент. Разучила популярные песни, а не только ирландское старье.

3.3) Эбилин - там был Запад.
- Потратила кучу времени на то, чтобы научиться выхватывать пистолетик, подаренный Майклом, и расстреляла из него целую коробку патронов. Получалось вроде бы сносно...

4) А как ты относилась к криминалу?
- Нормально. Если бы тебе что-то предложили, ты бы обдумала такое предложение. Особенно приятны были воспоминания о Деверо и шпионаже, но это же не криминал, верно?

5) Кстати, а где ты носила дерринджер?
- На подвязке под платьем - стандартный вариант: удобно потихоньку незаметно доставать под столом. Правда, когда ты не за столом - неудобно, особенно если кринолин (а их ещё носят).

6) В Эллсворте ты попала в двусмысленную ситуацию.
- "Вечер перестает быть томным." Ты решила, что джентльмены охренели в конец, и надо поставить их на место: достать дерринджер, наставить на них, и сказать, что игра окончена, и что ты расцениваешь предложение кареглазого, как неучтивый способ спасовать. Оревуар, месье, а лучше бы даже адьё! Забрать деньги и с достоинством удалиться. При этом:
- - Ты готова была стрелять, если что, но лучше уж там по конечностям или в плечо. Но если кто-то из негодяев, особенно раненный, после первого выстрела попрется на нее с недвусмысленными намерениями, тут уже не до миндальничанья.
Отредактировано 21.11.2022 в 16:50
32

DungeonMaster Da_Big_Boss
26.11.2022 16:29
  =  
  Тебе был двадцать один год, и к этому возрасту "Кина МакКарти" успела очень много. Побывала в сложном, несчастливом браке, шпионила, узнала, что такое любовь и что такое предательство. В неё стреляли солдаты янки, она сама стреляла в упор в близкого до того момента человека, она видела смерть. Она чуть не сгорела, чуть не утонула, чуть не поймала шальной заряд картечи в салуне "Аламо". Она обыгрывала и проигрывалась, сидела обнаженной перед холодным взглядом мистера Лэроу, видела Восток и Запад, Канзас и Техас, реки и прерии, паровозы и пароходы, роскошные салоны и дешевые кабаки. Она танцевала на балах и работала на ферме, играла на гитаре в пабе и выигрывала целые сражения, посещала оперу и петушиные бои. Можно было бы шутя найти дюжину барышень её возраста, которые не испытали бы все вместе и половины этих эмоций!
  И всё же Кине был всего двадцать один год, и несмотря на все её приключения, кое-кто сказал бы: "Пфф! Жизни девочка не знает."
  Пожалуй, они были бы не совсем правы... Но как бы там ни было, пора рассказать ещё одну историю о Кине МакКарти, после которой никто уже так не скажет. Может показаться, что эта история – о двух джентльменах с дурными намерениями и непростым прошлым, которых мисс МакКарти вполне справедливо решила поставить на место. Или о городе Эллсворт и его жителях. Или о добре и зле. Или об ангелах, демонах и маленьком атласном бантике. Или о пятидесятицентовой монете и полуквартовой бутылке виски. Или о том, что общего между воинами племени кайова и обычными канзасскими...
  Но нет, на самом деле эта история – о том, что такое "настоящая леди" и что значит быть ею. Или не быть. Что лежит в основе? Гордо поднятая голова? Безупречная репутация? Душевная красота и жертвенность? Гордость и достоинство, в конце концов... Или же красивое платье и хорошие деньги? В какой момент кончается леди? Или настоящая леди не кончается никогда, пока бьется сердце? А что остается от неё, когда Запад, этот по-своему красивый, но безжалостный край, заберет всё лишнее, когда его темная вода "что-то поднимет к поверхности, а что-то смоет, как шелуху"? Какой станет леди "без всего наносного?"
  Или нас всех жестоко обманули? Не бывает никаких леди, все это сказка, а есть только женщины побогаче и женщины победнее? А все остальное – условность, придуманная богатыми, чтобы отличаться от бедных?

  Однажды эти вопросы, некоторыми из которых мисс МакКарти уже задавалась, встали перед ней ребром. И история эта о том, какой ответ она нашла.
...
  Если вообще нашла?

***

  Ты проснулась от того, что опускавшееся к горизонту осеннее солнце через окно пощекотало твоё лицо. И ещё что-то его щекотало. Это что-то оказалось белым перышком.

  Тебе было так плохо, что пошевелившись, ты решила больше пока не шевелиться. Лучше всего твоё состояние можно было описать словом "хмарь." Болело... такое ощущение, что у тебя болела вся Кина МакКарти целиком.
  Ты провела языком по губам. Во рту было очень гадко и сухо, как в пустыне. "ПИТЬ!" – чуть не простонала ты в голос.
  Оказалось, что ты лежишь на полу, а рядом стоит кувшин для умывания. Ты протянула руку, стараясь не опрокинуть его, подтащила к себе и жадно напилась, но воды там оставалось на донышке.
  Потом ты попробовала вспомнить, чем закончился вчерашний день.

  "Я приехала в Эллсворт. Я пошла играть в курительную комнату. Там были... Ой... Четыре вале... Я в него стреля... Ой... Пас-Рэйз... О-о-о-о... Не присни...? О, боже..." – и тебя стошнило: сухо, одной слюной. Прокашлявшись и вытерев губы, ты попыталась встать...

  А что было-то?
  Ох! Из всех наших историй, пожалуй, эта – самая длинная.

***

  Итак, игра с Кареглазым и Бесцветным "перестала приносить удовольствие", и ты решила воспользоваться своим дерринджером.

  Ты аккуратно подобрала юбку, нащупала пистолетик и зажала его в кулаке. В этот момент ты почувствовала, что одно дело – стрелять по мишеням, а другое – по людям, которые могут и в ответ выстрелить. Ты не знала, есть ли у них револьверы, потому что они весь вечер сидели на другой стороне стола, но раз у тебя есть, почему у них нет? Мужчины на Западе редко ходили безоружными.
  И это было не как с Марко. Там у тебя были личные счеты, кураж и ярость. Сейчас ничего этого не было. Про тот раз многие сказали бы: "А как Кина МакКарти должна была поступить?" В этот раз были варианты. Да, деньги были для тебя важны, но... это всего лишь деньги, верно?
  Ладно, ты же убивать их не собиралась! Припугнешь, если что – в руку пальнешь. Этого хватит.
  Предательски кольнула мысль: "А они-то? Они если что... тоже пугать будут? А вдруг они – правда бандиты, которые тебя убьют? Вот прямо насмерть? Насовсем?" Ладно, ставки сделаны, чего уж теперь.

  – Ну так что? – спросил Кареглазый, усмехнувшись. – Доставайте, что там у вас, чего уж!
  "Он сейчас про карту или про пистолет?" – подумала ты.
  А товарищ его ничего не сказал. Напрягся или тебе показалось?

  Всё!

  Ты выдернула из-под стола руку с дерринджером, на лету взводя тугой курок, но одновременно с этим, и даже чуть раньше, Бесцветный наставил на тебя револьвер. Крлик! – щелкнул его курок.
  – НЕТ! – крикнул Кареглазый и дернулся в сторону, пытаясь, наверное, отвести его оружие. Из-за этого резкого движения, вероятно, ты и выстрелила сразу – все было так быстро!..
  Патрон у твоего дерринджера был не очень мощный, но и не игрушечный, и в небольшой комнате "Ремингтон" тявкнул почти оглушительно: Чпах! Ты целилась Кареглазому в правую руку, но из-за того, что он дернулся, попала... куда-то не в руку – он схватился правой рукой за бок и сморщился, сжав зубы. Пуля вошла в стену у него за спиной и оставила там дырку.
  Повисла тишина. Кисленький запах пороха витал над картами и банкнотами. Напарник Кареглазого смотрел на тебя. Ты держала в руках дымящийся пистолетик и была ещё жива – уже хорошо.
  – Взведешь – убью, – сказал Бесцветный тихо и невыразительно. – Замри.
  Ты враз ощутила, что не просто "взведешь", а вообще двинешь пальцем – и всё, темнота и Страшный Суд. Или если он хотя бы прочитает что-то похожее у тебя в глазах. Это у Кареглазого в голове гулял ветер и затевались какие-то игры, а Бесцветный был, похоже, дядя простой. Его револьвер смотрел на тебя, не шевелясь – здоровенный армейский кольт сорок четвертого калибра. Тебе было видно смазанные не то салом, не то воском каморы барабана, видно и зрачок ствола, нацеленного прямо в твой лоб, и рука его с револьвером выглядела, как голова змеи, поднявшаяся снизу и готовая ужалить.
  – Ууупс! – простонал Кареглазый, всё так же морщась, но пытаясь улыбаться. – Джетро! Поспокойнее! Это недоразумение. Все погорячились. Леди, зря вы так, ей-богу!
  Он, похоже, пока не умирал.
  – Партнер, ты как? – спросил аккуратно Бесцветный.
  – Кажется, между рёбер, – ответил Кареглазый, осторожно пощупав бок под разорванной жилеткой безымянным пальцем.
  – Навылет?
  – Может, и вскользь. Пустяки! – он взял стакан и разом допил все, что там было, стукнул им по столу, скрипнул зубами и вытер губы тыльной стороной левой ладони. – Ну-ка, что тут у нас? – с этими словами он протянул руку и даже не вырвал, а скорее взял у тебя пистолет, а потом, держа на ладони, рассмотрел, как следует. Наверное, ты могла бы что-то предпринять, но чутье подсказало, что дразнить Бесцветного не надо – дашь ему повод, и за тобой в Канзас не люди Мишеля приедут, а сразу ангелы Господни прилетят.
  – Симпатичный "ремингтончик". Вам его матушка с собой дала? – спросил Кареглазый уже своим обычным развязным голосом, как будто не в него ты только что стреляла. – Перламутровые щечки не хотите на него поставить? Вам бы пошло! – отщелкнул фиксатор, "разломил" стволы и вытряхнул на стол гильзу и неиспользованный патрон.
  – Леди, вот серьезно! Переборщили! – укоризненно проворчал Бесцветный, убирая свой револьвер. Взялся за сигару, но потом передумал.
  Послышался стук в дверь у тебя за спиной, а затем она со зловещим тоненьким скрипом приоткрылась на несколько дюймов.
  – Я слышал выстрел. Что-то случилось? – осторожно спросил портье.

  И тут ты поняла, что это не спасать тебя прибежали люди, а, похоже... сажать в тюрьму! Это тебе всё было понятно – мужчины нарываются, надо их охолонить, а если уж достаешь оружие, будь готова стрелять. Вроде, все правильно... Но как выглядела эта ситуация для окружающих? Ты стреляла в человека. За картами. Ты чуть его не убила. У него есть свидетель. У тебя – ни единого. А ещё у тебя карта, которую могут найти. Уже никто не будет разбираться, из какой она колоды...
  В тюрьме ты ещё ни разу не бывала, и вряд ли это будет романтичная темница. Возможно, выпустят под залог. Долларов в пятьсот-семьсот? Неприятно, но... а точно выпустят?

  Но Кареглазый прижал локтем пятно на жилетке, спрятал окровавленную руку под стол и сказал:
  – Да, все в порядке! Дама показывала нам свой пистолет и случайно выстрелила. – Он кивнул на дырку в стене, оставшуюся позади него. – Мы заплатим за ремонт.
  – А, вооон оно что, – протянул портье с сомнением. И ты услышала два щелчка – это коридорный, похоже, снимал со взвода дробовик. Видимо, такие сцены случались в этом отеле не первый раз.
  – И за беспокойство заплатим, не переживайте, – улыбнулся Кареглазый.
  – Что-нибудь ещё требуется?
  – Бутылку бурбона... мы все понервничали, хах! Я пока оставлю пистолет леди у себя, чтобы больше не было эксцессов, – он поболтал твоим "Ремингтоном" в воздухе, держа его двумя пальцами, как увесистую серебристую рыбку.
  – Ну хорошо, – успокоился портье. – Хорошего вечера, господа.
  Дверь закрылась. Кажется, тюрьма откладывалась.

  – Вот и всё! – сказал Кареглазый, доставая чистый платок и заталкивая его куда-то под жилетку. – И всего дел-то!
  – Ты точно в порядке, партнер? Хочешь, гляну?
  – Да, пустяки, говорю же. Как комарик укусил, – хотя ты почувствовала, что нет, не "как комарик": больно ему было. Но, возможно, бывало и побольнее, и намного.
  – Ну, смотри сам! – тебе послышалось непонимание в голосе Бесцветного. Как будто сказать он хотел чуть больше, что-то вроде: "Партнер! Ты чего творишь?! Тебя чуть не пристрелила какая-то пигалица! Нахера ты дергался?! Ну хлопнул бы я её – и всё. Обалдуй!"

  Кареглазый снова взглянул на тебя.
  – Вы поразительная маленькая леди! – сказал он и шутливо погрозил пальцем. – Я не верил, что вы выстрелите. Джетро, похоже, разбирается в людях куда лучше меня! Мне следовало вовремя вспомнить, что у роз есть шипы, не так ли? Но стрелять в нас, конечно, не стоило, мда. Что же нам теперь с этим, – он кивнул на игру, – делать?
  Повисла нехорошая тишина.
  Тут Кареглазый комично хлопнул себя по лбу.
  – Да ведь я ещё могу сказать пас, верно? Перед такой красотой и храбростью не стыдно пасовать. Вот и джентльмен в клетчатом костюме подал прекрасный пример! Как считаете, мисс?
  Ты сказала, что если это всех устроит...
  – Но есть условие! Вы выпьете, и не просто, а – по-западному. Ага? Иначе как я пойму, что вы на меня не в обиде? Не выстрелите в меня при случае снова, а? О, вы – дерзкая! Вы можете! Ну так как?
  Ты, вероятно, подумала, что, может, с удовольствием выстрелила бы, и даже не один раз. Но вместо этого спросила, как это ещё, "по-западному"?
  Он встал, взял стаканы двумя пальцами, чтобы не испачкать их в крови, прихватил бутылку, в которой ещё много оставалось, потому что пили они довольно сдержанно, и обогнув стол, подошел к тебе. Стаканы звякнули друг об друга, когда он их поставил.
  – "По-западному" – значит, по-настоящему, мисс. – Кареглазый с гулким звуком выдернул пробку. – А по-настоящему – значит от души. Как же ещё?
  Ты приготовилась сказать, что это все прекрасно, но вообще-то ты пила шампанское, а шампанское с бурбоном не очень дру... Но он не стал слушать и не стал наливать его в стаканы – вместо этого он схватил тебя под челюсть, сжал руку, чтобы губы и зубы твои разошлись, запрокинул тебе голову и стал заливать в тебя виски!

  С тобой никто никогда так грубо не обращался.

  Ты не могла встать, зажатая между стулом, столом и своим стальным кринолином, ошарашенная этой выходкой.

  Виски лился и брызгал на платье, на шею, в декольте, на стол, на пол. Ты захлебывалась, кашляла, мотала головой, но он держал крепко, и все лил, и приходилось глотать. Виски обжигал горло и язык, и ты зажмурилась, чтобы он не попал в глаза. Сколько он влил в тебя, а сколько расплескал? Полпинты? Пинту? Больше? Меньше?
  Даже Джетро, посмеиваясь, все же сказал:
  – Партнер! Перебарщиваешь!
  А он только приговаривал:
  – Вот так! Да-а-а! От души! Большой глоток для маленькой леди!

  Когда бутылка опустела, он оставил тебя в покое, посмотрел на неё против лампы, вылил последнюю каплю себе на руку и слизнул с неё. Но ты этого не видела: ты кашляла, плевалась, пыталась отдышаться и не сблевать сразу же, облокотившись на стол.
  – Посидите. Отдохните. Вы справились с честью!
  Тут Джетро не выдержал и торопливо закурил, но тебе было не до него. Ты поняла, что комната совершает какие-то танцевальные движения вокруг твоей головы, а голоса резонируют в ней, и все доходит чуть погодя, даже твои собственные слова. Дедушка Хоган показывал тебе кое-что насчет того, как пить на скорость... но даже его бы после шампанского такая порция, вероятно, уложила.
  Непослушными руками ты притянула свои деньги, тщетно пытаясь их зачем-то пересчитать, потом стала убирать.
  – Помочь? – спросил Кареглазый участливо.
  Ты помотала головой.

  Пришел портье. "Позовите на помощь!" – хотела крикнуть ты. А получилось:
  – Пзвв... на... мап... щь...
  – Что-что?
  Ты хотела встать, но чуть не свалилась со стула.
  – Леди слегка перебрала на нервах! – сказал Кареглазый. – Не волнуйтесь, мы ей больше не нальем, хах!
  – Ну, смотрите, джентльмены, – коридорный пожал плечами, оставил виски и снова ушел.

  – Карта-то была у вас? – спросил Кареглазый, двигая бесполезный дерринджер к тебе по столу.
  Ты снова помотала головой. Не дождется, чтобы ты ему рассказывала! Пора было идти спать.
  Но тут тебя затошнило очень сильно. Ты замычала, прижав ладонь ко рту, снова попыталась встать, чтобы дойти до номера, схватилась за спинку стула.
  – О-о-о, это бывает! Джетро! Помогай, леди плохо! – Кареглазый сгреб со стола карты в карман, прихватил бутылку, и, всё ещё морщась, взял тебя под локоть. Джетро, калшлянув, подхватил с другой стороны, они вывели тебя на подкашивающихся ногах из курительной комнаты и повели по коридору.
  – Куда? – спрашивал Кареглазый. Ты кивала в сторону своей двери, а внутри всё уже подступало. – Ключик? Где у нас ключик?
  Ключ выпал у тебя из рук и зазвенел по полу.
  – Держитесь, мисс!

  И вы втроем ввалились в номер.
  – Сюда! – сказал Кареглазый, взяв таз для умывания. – Смелее!
  Тебя ещё никогда не тошнило при посторонних людях, но тебе было так плохо, что выбирать не приходилось.
  – Вот, молодцом! Джетро, не кури в номере, пожалуйста!
  – Ладно-ладно.

***

  Кто же они были, эта "парочка-​два подарочка"? Жулики? Мошенники? Аферисты? О, нет! Хуже, мисс МакКарти, намного хуже.
  Значительно позже, повидав таких типов, ты догадалась, кто были эти двое – в 1867-м таких людей в Канзасе было ещё мало, да и потом их никогда и нигде не было особенно много. В Эбилине же они не появлялись, потому что этот город "держал" Джо МакКой, а его не трогали.
  Бесцветный и Кареглазый были стрелками, но в 1867 году никто бы ещё не назвал их "ганфайтеры", "ганмэны", "ганслингеры" – таких слов, порожденных позже массовой культурой, просто пока не употребляли. Эти двое были из первого послевоенного поколения стрелков, которое еще не успело спиться, перестрелять друг друга и закончить свою жизнь в петле, передав эстафету молодым. Хотя, говорят, такие люди встречались и до войны. Но после войны по понятным причинам их стало побольше, к тому же они кое-кому резко понадобились. Стрелок – это вообще очень широкое понятие, а именно этих двоих назвали бы "железнодорожными агентами".
  Наверное, они работали на Канзас Пасифик, а может даже и на Юнион Пасифик. Бывало, что они занимались охраной – либо важных поездов, либо важных людей. Бывало, что им поручали навести порядок "в двадцатимильной зоне" если там кто-то бузил, воровал лошадей или ещё как-то мешал строить дорогу.
  Но основная их функция, за которую им и перепадали хорошие деньги со стола Большого Папы, была другой. Они были "решалами" — неофициальными представителями, наезжавшими на людей, у которых было то, что Дорога хотела себе: земля или бизнес. Они "уговаривали" людей это что-то продать, уступить, подарить или, в особо запущенных случаях, делали так, чтобы это "досталось Дороге в качестве наследства". Если ты думаешь, что все под них охотно прогибались – то нет: в 1867 году Железные Дороги ещё не превратились во всесильных монстров, которым люди боялись перечить. Тогда ещё каждая их сделка легко могла закончиться грохотом дробовика.
  В перерывах между заданиями они играли в покер в Хелл-он-Уиллс или в похожих местах, не переставая, благо было на что: им платили долларов по сто пятьдесят в месяц и премиальные за удачные сделки. Скорее всего их отпустили ненадолго отдохнуть и выпустить пар. Может, в Денвер. А может они ехали уже из Денвера. Или же у них было там какое-то задание, но вряд ли – Денвер пока находился вне сферы интересов Дороги. В конце-концов, могло быть и так, что они оказались временно "в бегах", если очередная сделка получилась слишком похожей на обычное убийство, и Дорога приказала им пока что не мелькать в Небраске.
  Они были партнерами, но Кареглазый был поумнее, похитрее, и занимал в паре ведущую роль – он обычно вел переговоры, а Джетро прикрывал спину. Кареглазому очень нравилась рисковая работа, а Джетро просто уже втянулся. Джетро-то был по натуре не злой, но злым его сделала война. Кареглазый же был очень злой еще с детства, и в этом был виноват его отец.

  Когда ты проблевалась в заботливо подставленный таз для умывания, то, конечно, сказала, мол, спасибо джентльмены, теперь я хочу спать, оставьте меня.
  – Как спать?! Как это спать, мисс?! – обиженно возмутился кареглазый. – А мы!? Выпейте-ка воды! Или виски? – и нахально подмигнул.
  Этот вопрос, такой простой и такой нелепый, несколько сбил тебя с толку. Ты была слишком пьяной, чтобы вместо "ммм.... воды..." сказать: "Пошли вон отсюда!" Хотя... изменило бы это что-нибудь?

  Когда ты напилась прямо из кувшины для умывания, начался просто форменный дурдом.

***

  Эта часть ночи слиплась в твоем сознании в один сплошной ком из каких-то двусмысленных фраз, в которых Кареглазый был мастер, намеков, игр в слова, нелепых телодвижений и заразительного, непроизвольного смеха. Сначала вы перевязывали рану Кареглазого – рана была и правда чепуховая: содрало кожу, может, слегка цепануло мышцу, а виски, наверное, притуплял боль. Потом вы пили за то, что никто сегодня не умер (за это стоило выпить, "как считаете, мисс?"). Потом - за твой выигрыш. Потом зачем-то спорили о том, который час, хотя у них у обоих были часы. Потом обсуждали... моду?... Или нет? Потом опять пили. А может, всё это было в другом порядке – ты не помнишь. Ты очень плохо соображала и скоро основательно "поплыла". Когда у тебя прояснилось в голове, ты обнаружила себя в очень двусмысленном положении и подумала: "Стоп! Почему я сижу на кровати, без кринолина, а кареглазый расшнуровывает мой корсет*!? И почему я ещё и улыбаюсь в придачу!?"

  Ты крикнула:
  – Перестаньте! – вырвалась, вскочила, дернулась к двери, запуталась в собственных ногах и длинном подоле платья, и упала на ковер.
  – Ой! Не ударились, мисс? – спросил кто-то из них озабоченно.
  Ты попробовала встать и сказала, все перепутав:
  – Кто избавит вас от меня? Хамы!
  – Но мисс! – сказал кареглазый, широко раскрыв глаза. – Вы ведь сами попросили ослабить шнуровку! "Ах, мистер незнакомец, в этих корсетах невозможно дышать!"– это разве не вы сказали две минуты назад?
  Тебя тут же переклинило, потому что ты вдруг вспомнила, что... вроде бы да, было дело... или нет? Или это он сказал, а ты поддакнула?
  – Ну, куда вы в таком виде-то ночью? Возвращайтесь к нам! – сказал он и похлопал по кровати. – С нами же весело!
  Ты посмотрела на себя, посмотрела в сторону двери, посмотрела в сторону кровати. До кровати было ближе. И потом, правда... А куда идти-то и что там говорить? Стучаться в другие номера пьяной, держась за стену? Спуститься в лобби и пытаться там что-то кому-то объяснить? А это точно будет не хуже? А что объяснять? "У меня в номере сидят двое мужчин, с которыми мы играли в карты, а потом я в них стреляла, потом сама их пустила, потому что меня стошнило... так получилось, в общем..." Какой бред!
  Но главное, он был прав, негодяй: с ними и правда было почему-то весело! Или это так виски с шампанским действует, когда тебе двадцать один год?
  И ты, немного помешкав, поползла по ковру назад, что было уж совсем неподходяще. Но что ещё было делать?
  – Мы рукоплещем вашему решению!
  – Чего-чего делаем? – переспросил партнера Джетро, качая головой.
  – Рукоплещем, Джетро, рукоплещем.

  Тебя немного отпустило, а в желудке улеглось, и вместо страха или беспокойства накатила мощная эйфория. Появилось навеянное алкоголем чувство, что мужчины-то – отличные, что вечер – хороший. Тебя чуть не убили, ты чуть не убила, чуть не потеряла всё, но заработала... кучу денег! Надо же как-то нервы успокоить? Или это всё тебе кто-то подсказал... Ой, да что такого-то! В Батон-Руже, помнится, и не такое было, мда-а-а... А то, что ты без кринолина и корсет распущен... пффф! Перед Лэроу ты вообще голой была – и ничего, не померла! А то, что эти двое у тебя в номере сидят? Предосудительно, да, но... никто ж не узнает! Завтра они уедут в одну сторону, ты в другую – фьють! Зато этот кареглазенький – оказался такой миииииилый... Разве не он остановил своего хмурого напарника? С риском для жизни! Разве не он всё легко и непринужденно решил со стрельбой в отеле? Когда он поил тебя виски, казалось, что он – грубый и злой мужлан. Но, во-первых, ты его подстрелила! А во-вторых, он тысячу раз извинился! А во-третьих, теперь-то такиииие комплементы делает... Ты даже заявила:
  – Сразу видно, вы не из Техаса! Я права?
  – Восприму это как комплимент, мисс, – с чинным поклоном ответил он. – И надеюсь, моя радость не оскорбит ваших знакомых техасцев. Если они у вас есть, хах! А они у вас есть?
  Временами на тебя находило желание пооткровенничать, и ты им о чем-то рассказывала... ну, чепуху всякую, конечно, ничего важного, никаких тайн. И даже, кажется, пыталась петь и играть на гитаре, но быстро сбивалась, забывала слова, ноты... Они смеялись.
  Примерно в это время Кареглазый и узнал твоё имя, не называя своего. Хотя, возможно, он его называл, но ты забыла. Но вряд ли – он вообще не любил своё имя никому называть. Или представился "Джоном Смитом" каким-нибудь...
  Тебе было в это время немного тошно от выпитого, но всё же... ах, хорошо так на душе!
  И им тоже было хорошо. Но по-разному.

  Бесцветный перестал быть бесцветным, и ты увидела, как он улыбается, как глаза его оживают. Из-за бурбона и из-за того, что он смотрел на тебя – красивую, пьяную, молодую, беззаботную и легкую – он на время забыл то, о чем обычно, словно фоном, помнил всегда, каждую минуту: когда ел, когда курил, когда играл в карты или сидел в сортире. Он забыл, как два года подряд стрелял людям в лица и в животы, потому что на них была форма другого цвета. Забыл, как выгонял семьи из домов и сжигал эти теплые, живые дома, потому что так приказали. Забыл, как протяжно кричала, умирая, его любимая серая лошадь с разорванным гранатным осколком брюхом, мучительно раздувая розоватые ноздри. И даже забыл, как он, весь перемазанный кровью, ошалевший от боли и ужаса, орущий невесть что, большими пальцами выдавливал кому-то глаза в сырой, пахнущей потрохами и порохом, заваленной трупами стрелковой траншее. И ещё много, много всего.
  А главное, он забыл, как потом, в июне того же шестьдесят четвертого года, в девственно чистой сосновой роще на берегу реки приставил себе пистолет к виску и, глотая слезы, текущие по небритому подбородку, сказал: "Простите меня все!" Зажмурился – и, последний раз поколебавшись, нажал на спуск. А чертов пистолет дал осечку. Это был первый раз с десятилетнего возраста, когда он, здоровенный, сильный мужчина, сержант федеральной кавалерии, плакал навзрыд. После того дня он уже больше не мог заплакать, да особенно и не старался, а живые серые глаза его стали бесцветными и ничего не выражающими, кроме раздражения или ярости.
  Но сейчас он это всё забыл на время и улыбался. Так бывало нечасто.

  Кареглазый же просто был в предвкушении, на кураже – весел, бодр и остроумен. Он тоже побывал на войне, но ощутил её, как увлекательное кровавое приключение. Он был сын небедных родителей, в детстве выклянчивал у отца дорогие игрушки и рано понял, что ломать их, чтобы позлить отца, ему нравится больше, чем играть в них. Он злил отца не потому что хотел, чтобы тот именно злился, а потому что силился вызвать у него вообще хоть какие-то чувства к себе. Потом он вырос, начал играть в карты и в людей, и его снова потянуло вызывать у других эмоции – особенно страх, злость и боль. И нравилось ломать этих людей, подобно игрушкам, и чувствовать, что на него в этот момент смотрит кто-то больший, чем отец, но такой же равнодушный. Иногда он говорил с богом, как с отцом: "А это ты проглотишь, па? Проглооотишь. Ты все проглатываешь. Но я надеюсь, что ты хотя бы будешь морщиться, когда будешь это глотать, хах!" А потом он уже и с богом перестал говорить, и просто ломал красивые жизни, как красивые вещи.
  Люди с 1865 в США уже больше не продавались, но он был северянин и вообще противник рабства. Потому что если человек раб – то какой вообще смысл-то? Ломать надо свободных!
  Он давно не играл как следует, и встретив за столом румяного, глупого и доброго "клетчатого", собирался поиграть с ним. Но тут в комнату вошла ты. И практически с первого взгляда он понял, что не встречал в жизни женщин свободнее, чем эта дерзкая, хорошо играющая, рисковая, свежая, только вылезшая из ванны, изысканная, солено-сладенькая мисс МакКарти. Он правда ещё не знал, как тебя зовут, потому что на Западе за столом игроки обычно не представлялись, но уже знал, что хочет играть в тебя и только в тебя, а "клетчатый"... пусть катится, так и быть, повезло ему! Теперь он только мешался бы. А когда ты выстрелила в Кареглазого, и он понял, что всё ещё жив и толком не ранен, то чуть не потерял голову от ощущения: "Да, хочу!"
  Наверное, если бы отец и мачеха хоть немного любили бы его, он бы тоже умел любить, и тогда он вместо всей этой отвратительной игры влюбился бы в тебя до одури. И может быть ты стала бы для него ниткой, по которой он выкарабкался бы из своей ямы. Ямы где увяз, не замечая краев. Но родители его не любили, а война ещё добавила, а потом добавила и Железная Дорога. И потому тебе правильно показалось, что с головой он не совсем в ладах, но ты не поняла насколько: к двадцати девяти годам из скверного мальчишки он превратился в хладнокровного убийцу, безжалостного насильника и ебнутого на всю голову садиста.
  Если бы у тебя было побольше опыта, ты, возможно, смогла бы получше понять, какого сорта этот красивый парень, и, может быть, вовремя ужаснувшись, успела бы убежать из курительной комнаты, а может даже отдала бы им не только деньги, которые лежали на кону, но и вообще все, которые у тебя были, лишь бы отстали! А может, прочитав его мысли, ты бы рассвирепела и сразу попыталась прострелить его наглухо поехавшую башку. Но это было опасно – Кареглазый-то ради своих игр готов был рискнуть и подставиться, но их все же было двое, и Джетро мог "не понять шутки".
  Кареглазый не торопился и даже медлил, потому что знал по опыту, что чем дольше будет растягивать прелюдию, тем сильнее его накроет в конце, когда он скажет последнюю реплику в своей пьесе. Он ещё не знал названия, не продумал все детали, он импровизировал на ходу, но последнюю реплику уже знал.

  – Смотрите-ка! – сказал Кареглазый и достал колоду. – Мисс, это – настоящее западное развлечение. Здесь его пробовали все, и даже замужние дамы. Говорю, как на исповеди! Смысл прост: мы разыгрываем партию в блэкджек, кто выиграл – выбирает, кому с кем целоваться.
  – Какой ужас! – ответила ты, еле ворочая языком. – И какая странная игра! Нет, я в такое играть не буду. Мне нельзя! Я леди!
  – Да это шуточная игра! – ответил он. – Вот представьте, вы выиграете – и целоваться придется нам с Джетро! Ну, смешно же! Это же Запад – тут люди так веселятся! Непосредственность!
  Пока ты вспоминала, как тебя в Далласе целовал молодой лейтенант янки, Кареглазый сдал всем по карте.
  Тебе пришли валет и двойка. У валета были карие глаза. А, нет, показалось.
  – Ещё?
  – Да что вы, с ума сошли?! Я не буду в такое играть! – все же сказала ты.
  – Да мы просто посмеемся, мисс! Да просто скажите "хит" или "стэнд".
  – Я не играю... но, предположим, хит! – ответила ты, засмеявшись.
  – Хит! – сказал Джетро, тоже смеясь.
  Тебе пришла пятерка. Семнадцать – можно и остановиться.
  – А теперь? Хит или стэнд? – Кареглазый сдал вам ещё по одной.
  – Хит, хит, – кивнул Джетро.
  – Ну, опять-таки, просто предположим... хит! – решила ты рискнуть.
  Пришла тройка. Двадцать!
  – Бастед! – бросил карты Джетро.
  – М-м-м! А у меня блэкджек! – сказал Кареглазый, показывая даму, шестерку, четверку и туза. – Надо же! Никогда мне в него не везет, а сейчас повезло. Ну, Джетро, готовься!
  Джетро захохотал глухим, прокуренным смехом и смущенно пригладил усы. Кареглазый встал.
  – Партнер, ты мне нравишься, но не настолько! – сказал Джетро, качая головой и чуть не плача от смеха.
  – Ну что? Пожалеем Джетро? – спросил он тебя.
  – Нет, джентльмены, – ответила ты. – Вы как хотите, но... Это никуда не годится! – имея, конечно, в виду, что...
  – Слыхал, Джетро? Как хотим! – Кареглазый обнял и стремительно, долго, нескромно поцеловал тебя.
  Поцелуй у него был, как... ох, как ликер пополам с бренди. Будь здоров, в общем! Куда там лейтенантику янки... А пахло от него, кроме виски, хорошо выбритым лицом и какими-то духами. С ума сойти, духами! Где он духи-то взял в этой дыре!?
  Но бренди там или не бренди – без разницы! Ты, конечно, дала ему пощечину... правда, не то чтобы сразу и не то чтобы очень сильную. Такую... чтоб знал! "Для ума!" – как называла это твоя мать, беззлобно наказывая рабов.
  – Вы – нахал!
  – О-о-о-о! – сказал он, прижимая руку к щеке и, подув на пальцы, комично сделал вид, что обжегся о место удара. – Вот это было крепко! По-западному! Поздравляю, мисс, вы, кажется, окончательно освоились!

  Вы играли ещё, потому что теперь-то чего уж... Ты даже, кажется, целовалась с Джетро. Он вообще-то сначала отнекивался, но это был раунд, когда ты выиграла, и ты настояла (надо же было Кареглазого позлить?). Правда, от Джетро так разило сигарами, что потом ты отплевывалась, но он не обиделся.
  Потом Кареглазый всем налил.
  – Нет-нет! – сказала ты.
  – Ну, последнюю? – поднял он брови. – За Запад! За трансконтинентальную железную дорогу! За штат Канзас! За то, что у самых красивых роз – самые острые шипы! М-м-м?
  Ты твердо решила: "За шипы – последняя"...

  После неё тебя и стало "рубить", ты не могла ровно сидеть и падала буквально через каждые пять минут, смешно извиняясь перед ними и говоря, что пора спать.

  И вот тогда кареглазый решил, что пора начинать "фанданго".

***

  Кусок ночи примерно в полчаса твоя память милосердно не сохранила. Память возвращалась к тебе с того момента, когда Джетро, сам уже плоховато соображавший, сидя на кровати и широко расставив ноги, держал тебя между ними на краешке, заломив твои руки за спиной. А Кареглазый сидел перед тобой боком, развалившись в кресле и положив ноги в красивых сапогах на ночной столик. На тебе были только чулки, панталоны и надорванная сорочка, из которой выглядывала грудь.
  – Пас или рэйз? – спрашивал Кареглазый. – Это тоже такая игра, милая. Пас или рэйз?
  – Рэээ... рэйз... – сонно отвечала ты.
  – Подумай ещё, – говорил он и с силой щипал тебя за сосок. Ты вскрикивала и просыпалась.
  – Господи!!! Что?!
  – Пас или рэйз!?
  – Рэ... Пас, господи, пас!
  – Кина – молодчина! – он гладил тебя по щеке. – Теперь скажи. "Кина очень плохо вела себя сегодня"
  – Кина была... вела... ооочщ... хрщщ... – ты роняла голову. – Ааа! – вскрикивала, просыпаясь от боли. – Что? Что сказать?!

  Потом Джетро надоело – курить без рук было неудобно.
  – Партнер, – сказал он с ленцой. – Ты чего такой злой? Ты такой злой, потому что трахнуть её не успел?
  – В смысле не успел!? – Кареглазый опешил и даже уронил ноги со столика.
  – Да всё уж, она заснет сейчас.
  – Кто заснет?! Она!? Да она меня хотела весь вечер! Вот смотри!
  Он выхватил у Джетро изо рта сигару, раскурил как следует... и ткнул в твоё бедро, прямо через панталоны! Повыше колена, на внутренней стороне, где кожа понежнее. Ты взвилась, как ракета, и Джетро с трудом тебя удержал.
  – Э! Э! Ну так-то зачем! – укоризненно сказал он. – Перебарщиваешь, партнер.
  Кареглазый не обратил на эти слова внимания. Теперь он знал, что его пьеса, которую он сейчас писал у себя в голове, и одновременно ставил и играл в этой комнате, называется "Мисс Кина МакКарти", и действие в ней подошло к кульминации. И глядя тебе в глаза, он произнес, стряхивая пепел прямо на ковёр:
  – Ну-ка, милая, скажи: "Ах, мистер незнакомец, я мечтала о вас всю мою жизнь!"

  От боли ты пришла в себя, и теперь хорошо поняла, что это уже не "пас-рэйз". Наверное, из 21-го века эта фраза звучит даже как-то невинно. Мол, надо сразу сказать, конечно, зачем страдать из-за какой-то фразы? Всем же понятно, что если ты попала в такую ситуацию, скажешь, что угодно...
  Но Кина МакКарти родилась в 19 веке, знала правила игры и ставку. В этой фразе было прекрасно всё: от "мистера незнакомца" до "всей жизни". Потому что леди может поддаться порыву. Леди может допустить ошибку. Леди может иметь любовника, двух, трех – жизнь многообразна, а кто без греха-то? Но для настоящей леди это все – трагедия, драма и обстоятельства судьбы. То есть, может, в душе-то и нет, но на людях – только так. Игры в поцелуйчики, снятый корсет, ползанье по ковру – все это проходило по разряду "предосудительные глупости." Но НИКОГДА настоящая леди не должна была признаваться никому, что мечтала, да еще и всю жизнь, отдаться незнакомцу в городе, в который приехала даже не утром. Ну хорошо, положим, любовнику, наедине, в шутку, ты могла бы такое сказать. Но с вами-то был Бесцветный! Джетро сам был человек простой, он не очень в этом во всём разбирался, но вы вдвоем с Кареглазым поняли друг друга предельно ясно: Джетро был свидетелем, а сказанное такое при свидетеле... у-у-у-у-у...
  Короче, фраза расшифровывалась так: "Я всегда была падшей, порченной и ненастоящей. Делай со мной что хочешь. Тебе все можно." Такие вещи леди лучше было не говорить даже с приставленным к голове пистолетом, с ножом у горла и с петлей на шее. Иначе она вылетала из клуба мигом.

  Кина МакКарти могла поступить только одним образом. Она набрала в рот слюны, в которой, наверное, было больше виски, чем самой слюны, и плюнула прямо в карие глаза с янтарными прожилками. Как же иначе-то?

  Увы, этот плевок его скорее обрадовал, потому что он означал, что Кареглазый в тебе не ошибся, не зря дал в себя выстрелить, не зря устроил вот это всё. Что ему в конце будет "ух"!
  – Серьезно? – спросил он, раскурил как следует сигару и выпустил несколько колечек в потолок. – А ещё подумать?
  И у вас началась игра, в которой, к сожалению, банк метает тот, у кого в руках сигара. Наверное, излишне говорить, как страшно, когда тебе двадцать один год, у тебя роскошные волосы, нежная кожа и глаза, прекрасные, как ночное небо, а кто-то перед лицом раскуривает даже не папиросу, а толстую вонючую десятицентовую сигару, которой только что тыкал тебе в бедро. А самым жутким, наверное, было то, что... в книгах в такие моменты пишут, мол, "лицо его поменялось – теперь он напоминал демона, бууууу!" Да нет. Не поменялось его лицо никак. С одинаковой улыбкой час назад он рассказывал, как прекрасны твои глаза, а теперь с такой же улыбкой стряхивал пепел с сигары. Только тон голоса чуть изменился.
  – Может, хватит? – спрашивал Джетро.
  – Не, тут принципиальный вопрос, дружище! – отвечал кареглазый. – Подожди, я тебя прошу. Это же важно!
  Вряд ли ты вспомнишь, сколько сопротивлялась и говорила: "Нет! Нет, ни за что! Никогда." Увы, ты играла в эти игры первый раз, а Кареглазый – не первый. Он ощущал извращенное, противоречивое желание – чтобы ты сломалась и чтобы подержалась ещё немного. Он то уговаривал, то дразнил тебя:
  – Да просто скажи! Что тут такого-то! Я же знаю, что это так. Просто скажи – и все.
  – Почему не сказать, если это правда? Ты же для этого и приехала на Запад. Разве нет?
  – Ты только что по полу ползала. Не помнишь? Разве леди себя так ведут? Но я же не в упрек, послушай! Тебе было весело, всем было весело... Скажи, и мы отпустим, и опять всем будет хорошо и весело.
  – Ой, какая же вы, мисс, вредная! Какая вы упрямая! Упрямая, плохая, взбалмошная девочка. Ты заставляешь меня заставлять тебя! Зачем это нам с тобой? Или тебе всё это нравится? А? А!? Я прав?
  – Ну, ну... давай по одному слову! Скажи, "ах, мистер..." – и хватит. Ну? Ну? А я тебе воды дам глотнуть. Или лучше виски? Что выбираешь, милая?
  Ты в тот момент очень не хотела ещё виски, буквально всеми клеточками тела. И очень хотела спать. И была пьяная, напуганная и беззащитная. Поэтому в конце концов в комнате все же прозвучало "заветное":
  – ...всю... мою... жизнь...
  И он почти зажмурившись от удовольствия, кивнул, почувствовав точку излома и услышав, как хруст этого излома эхом отозвался в его пустом, холодном, не способном любить сердце.
  – Кина – молодчина! И чего было упрямиться? Все, Джетро, кури!

***

  Он забрал тебя у него и бросил на кровать, лицом вниз. Ты нашла подушку и стала засыпать, решив подумать завтра о том, как тебе теперь с этим жить, и где взять мыло, чтобы вымыть рот после этих слов и после его поцелуя. И все же немного радуясь, что жестокий дурдом, в который превратился опасный поначалу и приятный в середине вечер, закончился.

  – Да ладно. Я не это имел в виду, – сказал Джетро, нехотя, видимо отвечая на какую-то реплику из их спора, который ты пропустила. – Пошли уже.
  – Как это пошли? Дама просит, а я уйду? Это не по-мужски, Джетро. Нет, сэр! У нас сейчас с мисс МакКарти будет любовь, чистая, как горный воздух, и сладкая, как швейцарский шоколад.
  – Ну, ты мне-то не заливай. Не пробовал ты швейцарский шоколад, партнер.
  – А какой? Французский? Как правильно называется то, что мы пили тогда в Денвере? Горячий шоколад, да? – он стянул с тебя панталоны и с полминуты разглядывал всё то, что так хотел увидеть весь вечер, пока ты сидела за карточным столом. Потом сказал, смеясь, – Джетро, а я, похоже, влюбился!
  Джетро кивнул на тебя.
  – Остыл твой шоколад, влюбленный. Пойдем.
  – Мы щас подогреем! – Кареглазый хлестнул тебя по ягодицам с такой силой, что ты враз проснулась и прикусила губу от боли, вжавшись лбом в подушку. – С самого утра мечтал о горячем шоколаде! – сказал Кареглазый, быстро, порывисто раздеваясь и слегка морщась от боли в боку.
  Джетро покачал головой, дескать, "вот тебе делать нехер, партнер", и сел в кресло, сам не зная, почему. Он бы ушел, наверное, но, во-первых, он не очень хорошо понял, что сейчас произойдет, и думал, что "партнеру" самому быстро станет неинтересно забавляться со спящей – в чем удовольствие? Во-вторых, он хотел спокойно докурить. А в-третьих... в-третьих, такие люди, как он, конечно, не ходят в театры, но сидят до конца на спектаклях, даже если они разворачиваются в стрелковой траншее под огнем или в номере отеля посреди Канзаса.
  – И тебе останется! – услышала ты, опять проваливаясь в сон. Но спать не дали: кто-то начал тебя бессовестно лапать там, где даже такой смелый любовник, как майор Деверо, не позволял себе прикасаться к твоему телу, и грубо совать в тебя ловкие пальцы. Ты ворочалась и отпихивалась пятками.
  – Не надо! – говорила ты сквозь сон. – Отстань! Прекратите! Я спать хочу.
  А потом что-то навалилось на тебя и прижало к заскрипевшей кровати. Стало тяжело дышать. Ты враз проснулась, напуганная, беспомощная.
  – Милая, ты же француженка наполовину, да? – горячо прошептал над ухом Кареглазый. От него по-прежнему приятно пахло духами и чисто выбритым лицом, но тебе было не до того. – У тебя французский акцент?
  "Это он новоорлеанский за французский принял," – догадалась ты.
  – Ново... орлеААААААА! ААА-м-м-м...
  Крик оборвался, когда он зажал тебе рот рукой. Он сказал:
  – Знаю, что ты без ума от меня, милая, но давай не будем весь отель будить!

  Он терзал тебя резко, глубоко, так, что даже ему самому было немного больно, и ещё болью отдавалась рана в боку – он стискивал зубы от этой боли, и распалялся ещё сильнее. А когда он видел, что ногти на твоих маленьких пальцах впиваются в твои же маленькие ладони, это нравилось ему больше всего. В эти моменты он чувствовал, что его боль – твоя боль.
  Через наполненные до краев страданием, слезами и мычанием двадцать минут, в течение которых ты узнала, как нежен и ласков был с тобой Мишель Тийёль, Кареглазый наконец, слез с тебя, сытый и слегка усталый.
  – Ты прелесть, что за вишенка, Кина МакКарти, – сказал он, почесав у тебя за ушком. Потом почти ласково шлепнул по ягодице, будто ставя печать, и начал одеваться.

  Но это был первый акт пьесы, а запланирован был и второй. Он поиграл в тебя, он хотел теперь поиграть... в Джетро! Раньше он этого не делал, потому что в Джетро играть было ооочень опасно. Но именно поэтому он чувствовал, что это должно быть ну ооочень круто!

  – Джетро, дама ждет! – сказал Кареглазый, застегнув жилетку и закуривая папиросу.
  – По-моему, дама спит, – хмуро ответил Джетро. Это было не совсем так, но недалеко от истины. А у него что-то пропало настроение. Когда кареглазый только начинал забавляться с тобой на кровати, его напарник не особо напрягался, потому что ему казалось – ну что такого, "пощекочет" партнер девочку немного и отстанет. Ты же стреляла в него? Стреляла. Мог он получить за это небольшую компенсацию? "Имеет право, так-то". Но когда ты закричала от боли, Джетро разом опять вспомнил всё, что лучше бы давно забыл.
  – А мы сейчас разбудим! – сказал Кареглазый.
  – Да не надо, партнер...
  – Ты, что отказываешься?
  – Да пошли уже...
  – Как это так!? Посмотри, какая вишенка! Не? Не нравится? Смотри, сейчас в её саду распустятся розы! – кареглазый стал быстро хлестать тебя ладонью по ягодицам, чтобы они покраснели. Боюсь, что ты так обессилела, что даже не протестовала.
  – Смотри, сколько роз, и ни единого шипа!
  Джетро, конечно, видел кокетливые ямочки внизу спины и изящной формы ноги, и запал на всё это, как запал бы любой. Но он перешел черту, а ты была всё ещё там, за этой чертой, и ему почему-то не хотелось протягивать руку из-за неё и трогать тебя, замаранную, но все ещё тускло светящуюся. Он не смог бы это объяснить Кареглазому, поэтому просто крикнул:
  – Перестань, а!?
  Кареглазый перестал, но не сдался.
  – Румяные булочки и горячий шоколад. М-м-м-м... Или что, старость не радость, друг мой?
  – Да не...
  – Джетро! Я тебя не узнаю... А-а-а! Дошло! Ты после меня брезгуешь что ли!?
  – Да нет, я...
  – Точно нет?
  – Да точно, точно, чего ты пристал!?
  – Ну... ты мой партнер, и ты ведешь себя странно. Я же должен тебе доверять, так?
  – Да просто... она же девочка ещё, ну посмотри на неё! Как-то оно...
  – Так самый сок! И она сама говорила, что мечтала, ты слышал!
  – Про меня не говорила.
  – О, один момент! – он схватил тебя за волосы и задрал твою голову над подушкой. – Ми-ла-я! Скажи-ка мистеру Джетро: "Ах, мистер Джетро, я мечта..."
  – Перестань, а!? Я по-хорошему прошу! – снова крикнул Джетро, трезвея и злясь.
  – Как скажешь. Но ты понял идею. Она скажет что угодно кому угодно. А ты мнешься, как...
  – Да слушай, она же ничего такого не сделала, чтобы так-то вот...
  – Джетро, опомнись! Она в меня стреляла!
  – Да она уже спит! Она же пьяная, как... Я так не люблю.
  – Милая! Ты не спишь? – он хлестнул тебя ещё разок, очень сильно, чтобы ты точно вскрикнула. – Уже не спит, Джетро. Ждет и надеется.
  – Черт тебя дери! Че ты пристал-то ко мне?
  – Слушай... тебя уломать сложнее, чем её было, ей-богу!
  – А на хера ты меня-то уламываешь?! Че ты пристал ко мне, а?! – ощетинился Джетро.
  – Да я не пристал, я просто не хочу, чтобы между нами оставалась недосказанность.
  – Нет никакой недосказанности.
  – Так что, тебе её жалко? Девку, которая мне чуть легкое не продырявила? Жалко? Серьезно, да? А может, ты влюбился? А? А?!
  – Чего-о? Да нет, я просто...
  – А-а-а-а... вот оно что! Понимаю-понимаю! Ты раскис, старина! – Кареглазый щелкнул пальцами, как будто сделал открытие. – Ты раскис. Ты раньше...
  При слове "раскис" Джетро "снесло ветром шляпу". Может, оно у них что-то обозначало между собой.
  – Ох, как ты достал-то, меня, а!!! – страшно рявкнул он и поднялся с кресла. – Ладно!!!
  – Другое дело! Р-р-р-р-р! Узнаю тебя, парррр-тнёррррр! – изобразил Кареглазый твердое, рокочущее "р" Джетро.
  – Сделай одолжение, заткни пасть!!!
  – Для тебя – все что угодно, – Кареглазый занял его место в кресле и снова закинул ноги на столик.

  Джетро разозлился не на тебя, но досталось тебе – с ним было ещё больнее и жестче. И от кареглазого хотя бы пахло приятно. От Джетро разило дешевым сигарным табаком так, что этот запах пробивался даже в твой проспиртованный мозг. Иногда от остервенения, он не попадал, и входил "куда положено", но всё равно было больно. Может быть из-за того, что он сильно злился, или из-за того, что был старше Кареглазого, пытка затянулась. Ты уже даже не могла кричать – только стонать и всхлипывать, и когда всхлипывала громко, он ничего не говорил, но рычал от злости и вбивал тебя в кровать всем телом. В эти моменты ты ощущала, какая ты маленькая и мягкая без платья, кринолина и корсета, и какой он большой и злой. Он был, как огромный, матерый, ещё сильный чалый жеребец лет десяти: беспородный, у которого из-под гнедой масти пробивается серебристый волос, и который кроет испуганно ржущую тонконогую годовалую английскую кобылу. Или как рассвирепевший серый кот, который давит лапой мышь.
  Наконец, он с хриплым ревом доскакал до финиша и отлип от тебя.
  – Ништяк, – сказал кареглазый и похлопал несколько раз в ладоши. – Сорвал все розы, выпил весь шоколад! Мой друг Джетро в форме! Без сомнений! Ну, я был прав? Вишенка что надо?
  – Пош-шел ты!!! – ответил старший, тяжело дыша.
  Тебе было, мягко говоря, не до них. Ты была одновременно опустошена, и в то же время немного счастлива, что твоё истерзанное тело оставили в покое.
  А у них там всё раскалилось. Молодой поиграл в Джетро, а Джетро был попроще, и он всей этой херни не понимал, но почуял, что им сманипулировали, и закусил удила.
  – Ну че, доволен!? – прорычал он, застегивая штаны и надевая перевязь с револьвером.
  – Успокойся, – твердо сказал Кареглазый.
  – Я спросил, ты доволен, партнер!? Ты, мать твою, доволен теперь, а!?!?!?
  – Я говорю, успокойся.
  – Что ещё сделать, чтобы ты от меня отстал!? Кого ещё надо выебать, убить, обыграть!?
  – Да никого. Всё путем.
  – Путём, говоришь!? Путём, да!?
  Если бы ты не была так обессилена и пьяна, то наверное, сейчас бы испуганно забилась в угол, потому что почувствовала бы, что в комнате вполне могут раздаться выстрелы. Но Кареглазый знал своего напарника хорошо, и знал, что делать – он протянул ему бутылку.
  – На, выпей.
  Джетро, еще раз выругавшись, выпил из горлышка, вытер усы, выпил ещё – и подуспокоился. Чиркнул спичкой, жадно прикуривая.
  – Ладно, – сказал он. Помолчал. Посмотрел на тебя, свернувшуюся клубком и уже почти спящую пьяным сном на пропитанной слезами подушке. С быстро потухающим наслаждением наркомана выдохнул дым. – Черт, такая девочка красивая, а? Не повезло ей с нами.
  – С нами всем не везёт. Так уж повелось, старина.
  – Это да. Пошли спать что ли? С утра на дилижанс.
  – Ты иди.
  – А ты что, не наигрался?
  – Не доиграл.
  – Чего-о?
  – Не доиграл, говорю.
  – Чего не доиграл?
  – С ней не доиграл.
  – В смысле?
  – Ну, знаешь, как в картах. Я сегодня хотел "клетчатого" докрутить "до скрипа", а тут она вошла. Сбила настрой. Его я отпустил, а её не отпущу.
  – А что ты с ней ещё хочешь сделать?
  – Да так... Не бери в голову. Ничего такого.
  Джетро опять помолчал. Потом сказал с подозрением:
  – Партнер. А ты точно не перебарщиваешь?
  – Я всегда перебарщиваю. Такой уж характер у меня, – Кареглазый пожал одним плечом. – Уже не перекроишь.

  В тот момент, тебя ещё мог бы спасти Джетро. Кареглазый чувствовал, что с ним все же хватил лишку: и с этим "раскис", и с "вишенкой что надо", с хлопаньем в ладоши. Эх, если бы только Джетро уперся сейчас рогом, опять завелся бы и рявкнул: "Все, хватит с неё, я сказал!" Тогда Кареглазый отыграл бы назад, оставил бы тебя в покое и не стал "доламывать", как растоптал когда-то ногами в блин уже сломанную, но все еще красивую игрушечную бригантину.
  Но Джетро очень устал. А главное, он сдался. Он сдался уже давно, три года назад, когда в сосновой роще смог нажать на спуск в первый раз и не смог во второй. А вместо этого расстрелял весь барабан в воздух и, когда револьвер стал впустую клацать бойком по бесполезным капсюлям, швырнул его в реку, упал на землю, обхватил голову руками и завыл в голос от бессилия, жалости и ненависти к себе. Он выл, пока не охрип, он бил руками по земле и рвал траву, а потом выбился из сил и только тихо стонал, ворочаясь под сосной. Он так и не простил себе ни эти "малодушные" выстрелы в воздух, ни этот вой, ни это бессилие. Не было в целом свете никого, кто сказал бы ему: "Джетро, ты же не виноват! Ты же хороший парень! Так вышло! Но ты-то не виноват!" Под грузом этой вины, мнимой или настоящей, он сломался, махнул на всё рукой и растворил всё хорошее, что в нем осталось в виски, сигарном дыме и мелких страстишках карточных игр. "Должен был сдохнуть. Не сдох – значит, не сдох. По херу теперь всё. Приказа "раскисать" не было," – так он про себя решил.
  И потому частенько ему вдруг становилось безразлично то, что минуту назад имело смысл.

  – Ладно, – сказал Джетро. – Ты только не проспи.
  – Мне тут на полчаса работы.
  – До утра тогда.
  – А, да, слушай, дружище, ты это... Можешь червю этому, коридорному, за дырку в стене заплатить? Ну, от её пули.
  – Могу.
  – И чаевых там насыпь нормально? Я отдам. Сделай сейчас, чтоб не забыть, ладно? И иди спать.
  – Ладно.
  Кина МакКарти уже спала и не знала, что с ней, напоенной дешевым бурбоном до рвоты, гнусно обманутой, сыгравшей во всю эту мерзкую игру и проигравшей больше, чем какие-то пять тысяч долларов, дважды изнасилованной, ещё можно как-то "доиграть".

  Но оказалось... Ох. Оказалось, что ещё как можно, Кина, ещё как можно...
  Джетро вышел из номера, Кареглазый спокойно докурил, затушил папиросу о ручку кресла, встал. Посмотрел на тебя ещё разок.
  – Нет, пора и честь знать! – хмыкнул он себе под нос. А потом достал из кармана опасную бритву и бесшумно открыл её.

***

  Последнее твоё воспоминание о вчерашнем (вернее, уже сегодняшнем) дне было смутным. Кто-то тряс тебя и твердил: "Проснись, Кина, проснись!"
  – Ох, дайте поспааать, – сказала ты измученно, с трудом разлепив губы.
  Но он тебя ещё потормошил, и ты поняла, что пока не откроешь глаза, спать тебе не дадут. Комната была залита тусклым предутренним полумраком.
  – Что ещё?...
  – Смотри! – сказал он. Лицо его расплывалось. У тебя перед лицом он держал руки в тонких кожаных перчатках, у одной был зачем-то обрезан указательный палец. В каждой руке было по монетке в пять центов.
  – Это тебе. Вспоминай меня почаще, милая.
  – Ссс... пасибо... – сказала ты. Или ничего не сказала, а просто молча отрубилась и уже не увидела, как он посылает воздушный поцелуй. Точно не помнишь.

***

  Итак, мы дошли до того момента, как ты очнулась на полу в своей комнате, в одном чулке и сорочке – более на тебе ничего не было.
  Ты попробовала подняться на ноги – и со второй попытки это получилось. Потом твой взгляд наткнулся на треснувшее зеркало. Ты, пошатываясь, подошла ближе и заглянула в него.

  Оттуда на тебя посмотрело какое-то чучело – красные глаза, распухшая губа, растрепанные волосы... Ты моргнула несколько раз, и по ответному морганию поняла, что эта женщина в зеркале, видимо, все же Кина МакКарти.
  Потом ты обвела взглядом номер.

  Монетки лежали на столике. А остальной номер... остальной номер был разгромлен вхлам: зеркало треснуло, занавески были сорваны (поэтому солнце и светило тебе в лицо), даже обои в паре мест ободраны, а легкий сквозняк гонял по полу перья из смертельно раненой подушки. Одно как раз и пощекотало твою щеку перед тем, как ты проснулась.
  Ты очнулась на полу неслучайно. Твой огромный чемодан (вычищенный вчера коридорным), валялся в углу раскрытый, как будто у него при виде тебя отвалилась челюсть. Твой саквояж был выпотрошен. А на кровати высилась груда одежды. Ты вытащила из этой кучи прожженные сигарой панталоны. Потянула носом воздух – кто-то вылил на гору тряпья остатки виски из бутылки, лежавшей теперь на ковре. На нем, кстати, были пятна.
  Ты надела панталоны и второй чулок, чувствуя, как всё внизу стонет, и жжёт, и зудит. Потом взяла корсет, покрутила в руках – завязки были спороты. Взялась за платье – разорвано, вернее, тоже вспорото. Ещё одно платье, любимое, лучшее – изрезано в лохмотья. Дорожный кринолин из китового уса – изломан. На гитаре – обрезаны струны, а корпус – разломан.
  Надо ли уточнять очевидное? Твоих денег, конечно, нигде не было.
  Короче, он не оставил тебе ничего, кроме панталон, чулок и двух монеток по пять центов. Как ты раньше думала: "Ради дела я готова пройти по городу голой?" Ох, нет, пожалуй, это был не тот костюм, в котором стоит отправляться на прогулку по Эллсворту...

***

  Было бы уместно, наверное, сесть и как следует прорыдаться за всё сразу, но, во-первых, слишком мутило, а во-вторых...
  А во-вторых в дверь постучали!
  Это был портье. Он сказал, что уже четвертый час, а расчет вообще-то в двенадцать, и что надо оплатить следующий день или съезжать. Ладно, разберемся.
  Ты сказала ему убираться к черту, но потом все же попросила захватить оттуда горячую ванну и кувшин чистой воды. Потом взяла ключ, выбросить который Кареглазый все-таки забыл, хоть и собирался, и заперлась на всякий случай.
  Потом оделась в то из платьев, которое было наименее изорванным. А, черт... Все равно было видно и кокетливые кружевные панталоны, и чулки, и то, что сорочка рваная. Петтикоты были похоронены где-то под грудой белья, наверняка в таком же состоянии, как и все остальное. В таком виде даже нос высунуть из номера было страшно.
  В следующий раз портье пришел с хозяином. Они попросили тебя открыть дверь. Нельзя было, чтобы они видели тебя в таком состоянии! Ты сказала, что тебя обокрали... и чтобы они позвали маршала или шерифа.
  За дверью всё затихло.
  – Но заплатить-то вы можете? – спросил хозяин.
  – Сейчас нет, я же говорю, меня обокрали.
  Пауза.
  – Но ванна-то...? – спросил хозяин. – Вода же остынет.
  Ты поколебалась. Но ванна... горячая ванна... это было слишком заманчиво! И ты сказала "да", отперлась и сняла с двери крючок. Эта ошибка была роковой, хотя если подумать, она мало что изменила в твоей судьбе – у них же был свой ключ, да и выломать такую дверь они бы смогли, просто не хотели.

  Хозяин вошел в номер. Он посмотрел на тебя, на номер, потянул носом воздух, потом снова посмотрел на тебя.
  – Дело серьезное, – сказал он. – Надо идти к маршалу. Прямо сейчас, мэм.
  – Но я не могу пойти в таком виде.
  – Правильно! Но и тут его ждать не следует. Пойдемте, я вас отведу...
  – Куда?
  – В другую комнату, там хотя бы почище. Там вам будет лучше и спокойнее. Пойдемте-пойдемте!
  – А где ванна?
  – Да там как раз и стоит!
  – Мисс, кто это всё сделал? – спросил портье.
  – Те двое. С которыми я играла.
  – А-а-а... а как они в номер-то попали?
  Что ты могла ответить?
  – Погоди-ка с вопросами, парень. Не видишь, даме плохо!
  Они, поддерживая тебя под локти, спустились по лестнице. Слава богу, в лобби никого не было. Хозяин кивнул коридорному. Все так же держа тебя под локти, они двинулись... к дверям?
  – Эй! – крикнула ты, вяло упираясь. – Куда вы меня...
  Тут они перестали ломать комедию и грубо вытащили тебя на крыльцо.
  – Значит так, – сказал хозяин. – Вещи я конфискую за ущерб. И чтобы я тебя здесь больше не видел. Исчезни! Поняла? А то хуже будет! Всё, пошла.
  И они кинули тебя с размаху с крыльца прямо в ту самую жирную, холодную, вязкую канзасскую грязь.

  Ты провалилась в неё почти по локти, брызги попали на лицо, и кончики растрепанных волос оказались в грязи. Матерь Божья!
  – Исчезни! – повторил хозяин. Дверь закрылась.
  Всё просто – ему не нужна была такая реклама отеля, который позиционировался, как "приличный". Шлюха (а выглядела ты сейчас именно так) напилась, видимо, проигралась в карты, палила в людей из пистолета и в пьяном отчаянии разгромила номер. А потом отказалась платить и заявила, что её обокрали. Ой-ёй-ёй-ёй-ёй!
  Это для тебя все было ясно: "Вы что, идиоты?! Я что, свои платья сама изрезала!?" А для них это была мутная история, в которой неинтересно разбираться: "А кому это вообще могло понадобиться? И зачем? Бред какой-то. Ладно, люди, а тем более женщины, и не такое спьяну творят."
  Проще сделать вид, что ничего вообще не было. А те двое... во-первых, они уже далеко. Во-вторых, они-то вроде были более-менее приличные, вон, даже дырку в стене, и ту оплатили, а уж сколько коридорному на чай дали! А в-третьих, хозяин на раз выкупил по повадкам, что с такими людьми, как они, задираться может выйти себе дороже. В общем... Какой шериф? Какой маршал? Ничего не было. Ты заявишь кому-то, что тебя обокрали? Эммм, попробуй! Кто тебе в таком виде поверит? Надо просто вымарать тушью твоё имя в гостевой книге, продать вещи, сделать ремонт... и забыть. Разбираться? Чтобы что?

  Рядом никого не было, но вдалеке на улице бродили какие-то люди. Они покосились на тебя, но никто не поспешил, чтобы подать руку. Наверное, похожие сцены в этом городе периодически случались. Хотя, может это было и хорошо? Подойдут, а ты – при полном параде: в драном платье, в грязи и перегаром разит... ой, мамочки...



  Ты с трудом выкарабкалась из грязи. Там, на главной улице Эллсворта, на веки вечные сгинули в буром месиве твои красивые туфли. Искать их тогда показалось тебе безумием. Минут десять спустя ты об этом пожалела, но было уже поздно отыгрывать назад...

***

  Споткнувшись и чуть ещё раз не упав, ты все же добралась до проулка. Из окна дома над головой доносился гомон голосов и смех.

  Был бы здесь Лэроу, он бы придумал что-нибудь, сказал бы тебе: "Мисс МакКарти, ни за что не берите это в голову! Слова – это просто потревоженный воздух! За ширму, за ширму и сидите там пока! А я улажу дело с отелем."
  Был бы здесь Фредди, он бы обнял тебя, вот такую, как есть, грязную, и сказал бы: "Не унывай, Кина! Не унывай! Ты же ирландка! Мы не унываем, это у нас в крови! Знаешь ведь, я тебе говорил: у всех людей семь смертных грехов, а у ирландцев всего один – уныние!"
  Был бы тут был Майк Огден, он бы в недоумении раскрыл свои светлые голубые глаза, набросил бы тебе на плечи плащ, прижал бы к себе и не отпускал бы, пока ты не выплакалась у него на плече, гладил бы по голове, приговаривая: "Ну-ну-ну...". А потом, сказав: "Мисс МакКарти, вы подождите тут, я мигом!" – спалил бы нахер этот отель (и полгорода, если понадобится), достал бы тех двоих из-под земли, застрелил бы их, повесил и ещё раз застрелил уже у тебя на глазах.
  Был бы хоть кто-то! Но никого не было. Ты была тут одна.

  А это был даже не Эбилин. Это был, мать его, Эллсворт – город с дурной славой.

ссылка

***

  Тебе срочно надо было вымыться. Но как? Ты не знала, где тут колонка, в каком доме можно попросить помощи, а какие лучше обходить стороной, и даже десять центов остались в номере. Но ты вспомнила, что проезжая вчера на дилижансе, видела ручей, берега которого поросли кустами в нескольких местах. Вообще-то это был не ручей, а Смоки Хилл Ривер, но шириной она тут была метров шесть от силы.
  Босая, полуодетая, бочком-бочком проходя в щели между домами, где пахло мочой и валялись разбитые бутылки, ты вышла из города к ручью и спряталась в кустах на берегу. Хоть бы никто за тобой не увязался! Нет, вроде никого.
  На берегу пахло тиной и палым листом.
  Ты разделась, вошла в ручей. Стоял октябрь, и хотя воздух был теплый, градусов двадцать пять, вода была, конечно ледяная – она резала холодом. В кожу впились тысячи иголок. Но надо было смыть с себя всё это.
  Темная вода напомнила тебе страшную ночь на Миссисипи: 1865-й год, пароход "Султанша". Ты, вероятно, ещё не до конца понимала, что с твоей жизнью только что произошла катастрофа сравнимого масштаба, "взрыв котлов."
  Стуча зубами, ты зашла по пояс, смыла грязь с рук, с кончиков волос. Опустила в воду лицо, даже с некоторым с наслаждением омыла распухшие после игры в "пас-рэйз" соски. Поколебавшись немного, жадно напилась – аж зубы заломило.
  Оскальзываясь по глиняному склону, ты вылезла на берег. Жаль, что там не было художника с кистью, потому что в этот момент ты, даже мокрая и дрожащая, смотрелась невероятно красиво: оскорбленная людьми американская речная нимфа из какого-то непридуманного никем мифа.
  Увы, платье постирать не удалось – в мокром ты замерзнешь, совсем без платья тоже... Сколько оно сохнуть будет? Да и куда ты пойдешь без него? Не ночевать же тут, в кустах... По ночам было градусов восемь. Снова оделась в грязное, прямо на влажное, заледеневшее тело. Господи, как холодно. Как больно. Как унизительно. Как одиноко.
  После этого ты села, обняла себя за плечи, сжала колени, и дрожа, стала думать, что же теперь делать.
  Соображалось плохо – одновременно и мутило, и очень хотелось есть.
  На секунду подумала – утопиться бы! Но ручей был мелкий, ты сразу представила, как одеревеневший труп потом найдут ниже по течению, подцепят багром, вытащат... И тыча пальцами в кружево на панталонах скажут: "О, смотри-ка, ещё одна шлюха всплыла." При этих мыслях сразу перехватило горло, ты поняла, что это слишком ужасно.
  Нет.
  Ты встала и тихонько пошла к городу. В сумерках на окраине нашла какой-то сарай с сеном, не запертый. Спряталась в нем, залезла в сено и лежала в оцепенении, пока не заснула. Надо было набраться сил, как-то это всё переварить, пережить. В сарае пищали мыши (почти как у дедушки, только там летучие были), но людей в Эллсворте ты, вероятно, боялась больше. И правильно.

***

  Тебе приснился Лэроу.
  – Qui n'as pas ni loi ni doi? А? – спросил он насмешливо, качая головой.
  – Я у вас взяла четыре тысячи! – вспомнила ты. – Простите, я в таком виде...
  – Вздор! – сказал он. – Нарушайте правила дерзко... Кто они были, кстати?
  – Пехотинец и кавалерист, – вздохнула ты.
  Он подошел к тебе. Ты дотронулась до него. Вы о чем-то говорили. Он обнял тебя. Что-то у него там внизу упиралось тебе в живот, нажимало.
  "Он? Мистер Лэроу?!"
  – Что поделаешь! Вы слишком любите играть, как и я. А всякое действие, – он поднял палец в воздух, – рождает противодействие!
  – Да? А почему вы...
  – Я сдал себе восьмую пять раз, а вы не заметили. Но потом уехали от меня. Закономерный итог, не так ли?
  – Мистер Лэроу, а вы можете прекратить это?
  – Прекратить что? – спросил Лэроу, озадаченно.


  Ты проснулась, потому что что-то действительно настойчиво тыкало тебя чуть ниже пупка.
  Это была палка.
  Над тобой стоял мальчишка, лет десяти-двенадцати, и осторожно тыкал ею в тебя. Очевидно, он по малолетству понял известное выражение об "игре в палки-дырки" слишком буквально. Под левым глазом у него был пожелтевший уже синяк. "Это его отец так", – догадалась ты. Губа рассечена. "А это мама приложила."
  Он насторожился, увидев, что ты открыла глаза.
  Ты прогнала остатки сна, поднялась на ноги, отряхнула прилипшее сено. Ты очень сильно замерзла, но была жива.
  – Доброе утро, – сказала ты, подышав на руки.
  – Ты грешница? – спросил он. – Как в Библии?
  Надо было сваливать, пока он родителей не позвал. Всё понятно тебе стало с этим городом. Он был из того места в Библии, где Бог сильно разозлился.
  Ты не ответила, а пошла оттуда быстрым шагом.
  – Грешница! Грешница! Грешница-скворешница! – закричал тебе вслед мальчишка. – Тю-лю-лю-лю-лю!
  Он бросил тебе в спину несколько комьев земли, и ты побежала бегом.

***

  Укрылась ты все в тех же кустах у ручья, немного согревшись на бегу. Ничего, скоро солнце взойдет, станет потеплее.
  Ты посидела, снова размышляя о том, куда же теперь пойти и что делать. Задумалась, а потом услышала, как ярдах в двадцати тявкнула собака.
  – Бадди, след! – крикнул знакомый, звонкий мальчишеский голос. – След! Ищи! Ищи!
  Этот малолетний гаденыш собаку привел. Ты посмотрела вокруг... палку бы взять. Палки не было, но ты нашла хороший камень по руке. Сейчас кинешь в него, он отстанет.
  Ну что, сидеть ждать, пока с собакой тебя найдет? Или выйти из кустов? Гаденыш.
  Ты разозлилась. Хотя, стоп! А вдруг он тебе поесть принес? Это было бы ох как здорово – под ложечкой сосало! А вдруг это яичница с беконом? Сухари? Да хоть яблоко бы... Может, с камнем погодить?
  Ты выглянула из-за кустов... и обомлела. Он был не один – он привел друзей.
  – Вот она! – крикнул он, показывая пальцем. Их было шестеро, мальчишек от восьми до тринадцати лет.
  Они смотрели на тебя, ты смотрела на них. Ну, и личики. Банда.
  – Как тебя зовут? – спросил один.
  – Мисс МакКарти, – ответила ты, призвав на помощь все достоинство, которое у тебя ещё оставалось.
  – Не лги! – крикнул самый первый. – Никакая ты не мисс! Ты грешница.
  Полагаю, что как девушка, знакомая с Законом Божиим, ты резонно заметила, что может и грешница, но Господь велит прощать, и кто без греха, пусть первый бросит камень. Может, они в церковь ходят?
  Дальше подал голос картавый, с оттопыренным ухом – за него его, похоже, часто таскали. Он отвесил такую реплику, от которой у тебя холодок пробежал по спине:
  – Она не гъешница. Она шъюха. Дядя Дугъ-яс гово-ит, шъюх надо т-ыахать.
  – Твой дядя Дуглас вечно ходит алкоголизирррованный! – с гордостью за то, что знает умное слово, и за то, как звонко у него получается "р", сказал другой, самый маленький. А, понятно: сын врача или аптекаря, нахватался у папы.
  – Не умничай, – огрызнулся картавый.
  – Нет, – сказал самый первый, с собакой. – Она грешница! Она сама так сказала.
  Фух, это всё же лучше. Библия учит прощению, в отличие, похоже, от дяди Дугласа...
  Но черта с два:
  – А грешниц наказывают. Давайте её накажем!
  Эта идея всем понравилась, и они пошли на тебя, злые, жестокие, привыкшие к травле дети фронтира. Не виноватые в том, что в их когда-то тихом городке насилие и разврат вдруг резко стали нормой. И что в тех местах из Библии, которые цитируют пастыри, постоянно кого-то наказывают.

  Ты не захотела выяснять, как именно тебя будут наказывать за чужие прегрешения. И хоть за тобой и водились кое-какие грехи, ты швырнула в них камень и бросилась бежать через луг. Они побежали за тобой.
  – Тю-лю-лю-лю-лю! – кричали они и смеялись. Собака лаяла.
  Ты бежала долго, потом наколола пятку и упала. Может, отстали? Обернулась – они спокойно шли в отдалении, но заметив, что ты упала, поднажали. Ах, ну да, у них же собака. Они тебя всё равно найдут.

  Они гоняли тебя ещё с четверть часа, может быть, воображали себя индейскими охотниками или наоборот кавалеристами генерала Крука или генерала Кастера. Ты запыхалась. Надо было менять тактику. Ты пошла к дороге.
  Тогда они спустили собаку. Собака была маленькая, лохматая и не очень злая: она только прыгала вокруг тебя и заливисто лаяла, но ты боялась, что если побежишь – она тяпнет за икру. Ты замешкалась, и тогда они тебя нагнали. У них были в руках комья земли, они начали обстрел из всех орудий в стиле адмирала Фаррагута, а ты в отчаянии закрывала лицо руками. Спасибо, что не камнями кидали, как в Библии! Потом они стали быстро тебя окружать. В глазах у них горел азарт.
  – Заходи справа! Пит – ты слева!
  Они прижали тебя к канаве у дороги и столкнули в неё. Ты уж совсем выбилась из сил и осталась лежать там, не поднимаясь. Канава была неглубокая, может, по колено или чуть глубже, но с крутыми склонами. Хорошо, что за прошлый день земля немного подсохла, и в канаве не было воды.
  Дети стояли над тобой и совещались.
  – Как мы её накажем?
  – В Библии их побивали. Давайте её побьем.
  – Меня отец ремнем порет. Значит, и её так же.
  – А есть ремень?
  – Нет...
  – Можно прутом!
  – Нет, она грешница! Надо из Библии наказание!
  – Там голову кому-то отрезали и на подносе принесли.
  – Да, было.
  – Ты че, дурак, это святой был, который крестил. А отрезали из-за грешницы как раз!
  – А, точно.
  – Это место пастор Даффи читал, когда маршал ранил помощника из-за грешницы.
  "ДА ЧТО ЭТО ЗА ГОРОД!?" – подумала ты. – "Маршал стрелял в своего помощника из-за девки? Чт... Что-о-о!?"
  – А на прошлой неделе одного дядю вываляли в перьях! – ох, вот это поворооот...
  – Кто знает, где деготь взять?
  – А перья где возьмем?
  – Подушка нужна...
  – Да...
  – На конюшне деготь есть! Я знаю, где ведерко украсть.
  – Надо костер развести, чтобы горяяячий стал...
  Но это, конечно, они хорохорились, а может, нарочно тебя пугали. Победило, как всегда, привычное.
  – В Библии в перьях тоже не валяли.
  – Может, все-таки просто выпорем?
  Пороли, видимо, их тут всех, даже мелкого из аптеки. А может, нормальные дети, которых дома не бьют, просто в таких бандах по улицам не бегают?
  – Ладно.
  – Сейчас ты у нас покаешься, грешница. Помните, как пастор Даффи кричит? ПОКААААЙТЕСЬ, БЛУДНИЦЫ ВИВИЛОНСКИЕ! – передразнил тот, самый первый, гладя собаку между ушами. Все засмеялись.
  – У меня ве-ёвка есть, – сказал картавый. – Давайте свяжем ей у-уки сначава!
  – Пит, а Пит, наломай прутьев быстренько!
  – Аг-а-а-а! – злорадно сказал Пит.
  Веревка была ненастоящая: тоненькая, похожая на шнурок, в ярд длинной, и ты представила, с какой силой они перекрутят тебе ею запястья, чтоб было "надежно". Но они не очень хорошо знали, с какой стороны взяться за дело, поэтому малость замешкались.
  Они спустились в канаву, ты машинально стала отодвигаться от них, отползая спиной вперед по дну и не сводя с них глаз, пока не уперлась в того, который стоял позади.
  – Оп-па! Попалась! – сказал он, и нажал ладонями на твои плечи.

  Шесть пар деловитых, худых мальчишечьих рук, с грязными ногтями. Эти руки, наверное, поджигают муравейники, стравливают жуков с пауками, привязывают кошкам к хвостам консервные банки... Сложно было понять, воспринимают они тебя, как взрослую, или как большую девочку, над которой по каким-то странным правилам взрослых можно безнаказанно издеваться почти как угодно.
  Знаешь, Кина, что общего между воинами племени кайова и обычными канзасскими ребятишками, которых бьют родители? И те, и другие абсолютно лишены пощады к пленникам. Именно это ты прочитала у них в глазах. Ты теперь понимала, откуда взялась жестокость в волонтерах Чивингтона, которые на Сэнд Крик по слухам рубили саблями индейских женщин с грудными детьми. Волонтеры же были вот примерно такими "детьми", прошедшими всё это, только лет на пять-семь постарше, сильнее, злее и с саблями. Ты-то хотя бы была белой, а индейцы – вообще никем.

  Ты слышала, как трещит куст, из которого Пит выламывает им всем по розге, и понимала: ох, как они будут тебя пороооооть! Со свистом! А сын аптекаря будет бегать, толкаться и говорить: "Дайте и мне! Дайте посмотреть"! Когда его к тебе подпустят, там уже особо нечего будет наказывать. Раз по двадцать на шестерых... сто двадцать ударов... На каком ты начнешь "каяться" в голос, прекрасно зная, что это абсолютно бесполезно, потому что дело тут вовсе не в покаянии?
  Придумают они что-нибудь ещё, когда им надоест или просто бросят тебя здесь? А руки развяжут? Или так и оставят лежащей лицом вниз в канаве: подходи, кто хочет, бери, что хочет? И ещё, если помнят, как выводить буквы (тут вся надежда на сына аптекаря), оставят записку: "Грешнитса-скварешнитса".
  Но почему-то ты не могла себя заставить даже заплакать или сказать им хоть что-то. Словно они были не люди, а зверьки, а перед зверьками ты же не будешь плакать или упрашивать их, даже если они собираются тебя съесть.

  Однако в любом случае Бог, если он есть, был все же не в восторге от их интерпретации Священного Писания – даже раньше, чем они тебя связали, раздался стук повозки. Слава Богу! План с дорогой сработал!

***

  Это была обычная фермерская повозка, кажется, порожняя. Мальчишки на время оставили тебя в покое и стали смотреть, кто едет.
  – Это дядя Оуэн! – крикнул один из них.
  Повозка остановилась рядом.
  – Доброго дня, сэр! – сказали мальчишки нестройным хором. Очень вежливо, чтобы этот дядя Оуэн поскорее уехал.
  – Эу, малышня! Вы почему не в школе?!
  Мальчишки переглянулись.
  – Так это... Нет занятий! У мисс учительки зуб разболелся! – соврал один.
  – А-а-а... – сработало, похоже. – А это кто там у вас?
  – Да это, сэр, так там...
  – Кто это, я спросил?
  – Это гъешница, сэл! Мы её это... наказываем.
  – Чего-о-о?
  Он спрыгнул с повозки, посмотрел на тебя и хмыкнул.
  – Значит так, малышня! К этой "грешнице" не подходите больше. От неё заразиться можно. Поняли?
  – Да, сэр, поняли.
  – Лан, бегите.
  – Куда?
  – Валите отсюда я сказал! – рявкнул дядя Оуэн, избавляя тебя от стаи маленьких мучителей. В последний момент ты увидела, как изменились их лица – обычные, испуганные дети, никакие не зверята. Мальчишки, как мальчишки. Они кинулись прочь – только пятки засверкали. Собака помчалась за ними.
  – И ты к детям не подходи, поняла меня?
  Ему было лет тридцать пять, он, наверное, жил здесь ещё до того, как пришла в город скототорговля. Высокий лоб, широкие плечи. И лицо, вроде, не злое. И, Слава Богу, Оуэн был абсолютно трезв, вероятно, в виду раннего часа! Это был шанс...

  Ты набралась смелости и поднялась на ноги.
  – Сэр, меня зовут мисс Кина МакКарти!
  Он заржал.
  – Да я вижу, да. Её величество королева Британии, ешки-мандавошки! Ах-ха-ха!
  – Это правда! Меня многие знают в Эбилине.
  – Да уж я не сомневаюсь!
  – Я была в вашем городе проездом из Канзас Сити в Денвер.
  – Вот и ехала бы себе...
  – У вас в городе меня обокрали и...
  – И что?
  Слова "меня изнасиловали" в те времена, если к ним не прилагались негры, индейцы, батальон солдат или тяжкие телесные увечья, означали примерно: "Здравствуйте, я – падшая женщина, скажите, где расписаться." Ты это знала.
  – И выселили из гостиницы.
  – Правильно сделали, я бы тоже выселил! – у него в голове никак не прорисовывалось, что это сейчас ты выглядишь, как оборванная уличная девка с распухшей губой, а ещё позавчера была прекрасно одетой, богатой, эффектной дамочкой, перед которой снимали шляпы и приносили кофе в номер. – Ещё раз к детям подойдешь, получишь вот этого! – он достал из-под козел и сунул тебе под нос ременной кнут.
  Ты сглотнула. Это был ни черта не прутик.
  – А теперь брысь отсюда!

  И в общем, в этот момент ещё можно было убежать. Но, наверное, так не хотелось снова остаться одной в мире с мальчишками, мышами и бродячими собаками, и страшновато, что если Оуэн тебе не поверит, то и никто никогда не поверит. Ты предприняла ещё одну попытку.

  Глупо было бы говорить, что ты картежница, или ехала получать наследство, но можно было сказать, что ты музыкант! Не идеально, но хотя бы можно же доказать!
  – Мистер! Я музыкант. У меня в номере была гитара! Это можно проверить. Я не вру! Помогите мне!
  – Слушай, музыкантша, – он наклонился и вдруг ловко схватил тебя за ухо. Ты вскрикнула от боли. Никто никогда не хватал тебя за ухо. Он вытащил тебя из канавы на дорогу. – Зубы мне не заговаривай. Я знаю, кто ты. Поняла?
  Ты хотела кивнуть, но тогда бы, наверное, ухо оторвалось, так что ты только хлопнула глазами.
  Вдруг он, не дождавшись ответа, отпустил тебя, так что ты попятилась, чуть не оступившись. Ты не сразу поняла, что случилось.
  А случилось вот что: Оуэн, который до этого момента кроме презрения и некоторой жалости ничего к тебе не испытывал, внезапно разглядел, что вообще-то под грязным платьем – сногсшибательная двадцатилетняя красотка, сладкая, как апельсиновый джем. Немного потрепанная, но это как спелое яблоко "с бочком" – "пойдет"! Ты заметила этот приторный взгляд, будь он неладен, какой бывает у мужчин, глядящих на доступных женщин. Когда-то за один такой взгляд ты бы влепила пощечину, но, похоже, такой ход мог закончиться печально. Не надо было год учиться премудростям Лэроу, чтобы понимать, о чем он думает: прямо в канаве, или на пустых мешках, лежащих в повозке, или где в сторонке? И ещё, возможно, надо ли заплатить, или и так сойдет.
  Ты замерла, как лань, почуявшая опасность, готовая сорваться с места. Но ты знала, что если бросишься бежать, он, наверное, бросится за тобой и легко догонит – босую и почти два дня ничего не евшую.
  – Кина, значит?
  – Мисс Кина МакКарти, – повторила ты тихо, едва дыша.
  – Да понял я. Герцогиня драная, вот ты кто.
  "Графиня вообще-то," – подумала ты, но, вероятно, вслух от греха говорить не стала.
  Он посмотрел на твою грудь, едва прикрытую тряпками, в которые превратил твое платье Кареглазый, и ты невольно прикрыла её рукой. Тогда взгляд его скользнул по бедрам. Он почесал небритый подбородок. Вообще он был, конечно, не твоего типажа, но и совсем не урод – в нем чувствовался мужчина с руками и головой, который не прочь поработать и тем, и другим. Была бы ты девушка попроще да встреться вы на танцах, может, даже запала бы на него...

  Но ты была той, кем была.

  Ты поняла, что его первый порыв прошел, и в душе у него началась борьба ангелов и демонов. Ангелы говорили: "Да зачем тебе это надо? Ещё правда заразишься чем-нибудь... Потом опять же, ты ж женат! А если дети увидят?" Демоны говорили: "Смотри, какие бедра. У твоей жены таких нет. Запусти ей руку... да, туда прямо! Просто потрогай для начала."
  Да, он малость забалдел от твоих бёдер.

  Ангелы сказали: "А если она сопротивляться будет? Ты что, изнасилуешь её, Оуэн? Ты никогда ещё..."
  Но демоны возразили: "Пфф, зачем насиловать!? А кнут тебе на что? Разок приголубишь "для ума" – она всё поймет и будет шелковая и даже ласковая."
  Тогда ангелы сказали: "Эй, Оуэн, ты чего, рехнулся, а!? Какой кнут!? Ты что – всё уже, совсем тю-тю!? Кто бы она ни была, она – голодная, замерзшая, беспомощная девушка у дороги. Октябрь на дворе!!! И ты вот так вот... Ты чего? Что с тобой не так, мать твою!? Господь всё видит, Оуэн!"
  Но у демонов был ответный железный аргумент в духе эпохи: "Раз в канаве валяется, значит, заслужила! Пользуйся, если не дурак. С ней можно делать всё, что хочешь. Всё-всё, Оуэн."
  Потом демоны добавили еще один аргумент, покруче, персональный: "А помнишь, тебе было двадцать лет, ты ещё в Канзас не переехал и был не женат... Была там девчонка на танцах, такая насмешливая... и ты ночами так мечтал... волосы намотать на кулак... и прочее? А хочешь сейчас так? Так хватай эту "мисс МакКарамельку" за ухо и веди в кусты! Смотри, волосы какие! Этой "Кине" столько же лет, сколько ей тогда было. Удачно! А со спины – так вообще не отличишь. А мы повозочку посторожим, м-м-м?"
  Тут он, размышляя обо всем этом, медленно облизнул губы кончиком напряженного языка. Он сделал это ооочень нехорошо. Тебе прямо тоскливо стало от того, как он это сделал.
  Ангелы промолчали. Тяжело спорить с тем, что пятнадцать лет лежало в памяти, зарастало-зарастало, да не заросло.
  Демоны сказали: "А ещё... ты тоже заметил, да? У неё, похоже, французский акцент! Ох, она штучка. И она голодная, как верно заметили джентльмены с крыльями из проигрывающей команды. Дай ей поесть. А потом она всё сама сделает. Француженки – они умеют! У тебя никогда француженки не было и не будет. У тебя только Мэри Энн, в веснушках и дура. Что, не так? "Моя дура в веснушках!" – ты сам так и сказал почтальону, когда вы выпили лишку. И постарела, кстати. А эта... эта – карамелька. Имя-то какое выбрала... Кина... Кина – слаще апельсина! Потекла слюна? То-то, брат. Себя-то не обманешь."
  Почти все эти мысли, хотя и не так подробно, ты читала, как в открытой книге, на его простом, деревенском лице, которое менялось то в одну, то в другую сторону – он то немного отводил глаза, то снова впивался ими в тебя. И когда он и правда жадно сглотнул, стало жутковато. Он ещё раз окинул твою фигуру взглядом, и взгляд его зацепился за...

  Позавчера на тебя впервые направляли револьвер, и это было страшно. Но, наверное, никогда, ни раньше, ни позже, никакие наведенные стволы не требовали от тебя столько мужества, чтобы стоять и не бежать прочь, сколько потребовалось тогда, в октябре 1867 года. Когда Оуэн, самый обычный канзасский фермер, который и жене-то изменял всего пару раз по пьяни, вдруг заметил, на боку у твоих уже порядком уляпанных в грязи и траве, прожженных сигарой панталон кокетливый бантик из атласной ленточки. Второй бантик с другой стороны был кое-как прикрыт платьем, а с этой вот, не спрятался...
  Есть такое выражение – раздевать взглядом. Неизвестно, какие там струны у него в душе задел этот бантик, но он так завелся, что взглядом тебя не только раздел – он сделал им с тобой уже вообще всё. Взглядом он устроил с твоим телом Первое Сражение при Дип-Боттоме, Битву За Воронку и Второе Сражение при Дип-Боттоме, вопреки истории выиграл их все и прошелся по твоему Петерсбергу победным маршем. Взглядом он тебя выпивал, съедал и выплевывал косточки. Взглядом он тебя разрывал по всем швам. Его взгляд был как костер, в котором ты, как личность, таяла ледышкой и исчезала без следа.
  Бежать было опасно, а стоять перед ним было невыносимо. В его ошалевших глазах ты прочитала столько всего... Но ты была сильная. Ты все же не упала на колени прямо на обочине и не стала, закрыв рукой этот чертов бант, бормотать дрожащими губами, глядя на него снизу вверх: "Оуэн, ну, пожалуйста, ну, не надо!" Тем более, что это бы вряд ли бы помогло.

  Ты чувствовала, что он сейчас опаснее даже, чем Кареглазый. Кареглазый играл в мерзкую, тупую игру, смысл которой был в том, что люди говорят, делают и испытывают не то, что хотят, и из-за этого переживают сильные эмоции, которые он чувствует и кайфует "как в детстве, только сильнее". Это, конечно, наносило людям раны, но они зарубцовывались, зарастали, и может, через несколько месяцев или через год, через сто горячих ванн и триста спокойных, тихих ночей, ты была бы уже почти как прежде. Оуэн же ни в какие игры не играл, а в мире его демонов ты была куском послушного нежного мясца, который либо подчиняется, либо ему делают очень больно, после чего никаких своих желаний у него остаться не должно. После такого ты могла надолго превратиться в бессловесную куклу, в которую если не вдохнет кто-то очень добрый новую жизнь, то обычные люди будут трепать, трепать... пока не затреплют окончательно. Это был бы страшный конец.
  Хотя скорее всего так далеко ты в тот момент не заглядывала.

  Ангелы его тогда уже только устало пожали плечами: "Ну, ты решай, Оуэн. Ты – мужчина, ты и решай. Не говори потом, только, как Адам, мол, это всё она, блудница эдакая, яблоками трясла, это не я, мол, виноват..."

  Потом он на секунду опустил веки. А когда он их поднял, то посмотрел, наконец, не на кружева, а в твои глаза. Что он там прочитал?

  Ты непроизвольно вздрогнула – такой разительной была перемена. Всё ещё колеблясь, он сказал:
  – Давно ела?
  – Давно.
  Он порылся под козлами, достал сверток, протянул тебе, старательно избегая смотреть вниз. Ты засомневалась, но голод был сильнее, и ты осторожненько взяла этот сверток.
  – Мой обед между прочим, – проворчал он, решив, что ты брезгуешь и немного обидевшись. – Ты не шлялась бы тут. По этой дороге скот гоняют. Сама понимаешь. Ковбои после перегонов шалые. А ты... вон какая. И не одета почти. Не все такие добрые, как я.
  Будь ты итальянкой не наполовину, а полностью, я думаю, ты могла бы не сдержаться и крикнуть: "Добрый, как же! Так меня напугал, гад! Отстань от меня! Отвали! Уйди! Ублюдок, сволочь! Видеть тебя не могу! Панталоны ему кружевные не понравились... НЕТ У МЕНЯ ТЕПЕРЬ ДРУГИХ! Карамель ему с апельсинами подавай! Дип-Боттом ещё этот... Какой же ты урод, Оуэн! Убирайся домой, к жене! Или лучше иди в ваш вшивый бордель, сними там себе шлюху, и пусть она поскачет на тебе и вытрахает у тебя из головы всю эту прокисшую дрянь! Которая заняла в твоей башке всё то место, где у нормальных людей сострадание! Или, если слабо, иди напейся и проспись!" – и ещё много всяких слов, которые, конечно, не красят леди. Но полагаю, что более практичная ирландка зажала итальянке рот, и ты просто кивнула.

  Потом он добавил неловко:
  – Ты это... извини, что я тебя за ухо. Это, пожалуй, зря было.
  Ты кивнула.
  – Ты... и вообще тоже... извини! И за герцогиню тоже. И за кнут. Это все не нужно было. Ты не ходи тут больше. Иди там в городе в "Куин оф Хартс**". Там таким как ты спокойнее все-таки. Я бы подбросил... но мне тут на поле надо! Да тут и пешком недалеко. День хороший. Один из последних, наверное.

  Его отпустило. Он уже спокойно посмотрел вверх, в осеннее канзасское небо, на тяжелые, медленно плывущие облака. Другой человек.
  Если ангелы существуют не только у нас внутри, они тоже смотрели на него оттуда и пожимали друг другу руки в своем пафосном небесном клубе (кто сказал, что ангелы – не джентльмены?). А где-то под землей его демоны зашипели гремучими змеями и свернулись в клубок до следующего раза. "Следующего раза у тебя не будет, придурок! – пообещали они. – Последний шанс. Прямо сейчас хватай её за шкирку, выдавливай из неё всю эту карамель и слизывай, пока не затошнит! Ну, давай!"
  "Да уже тошнит... Ну и ладно, пусть не будет никакого следующего раза", – угрюмо огрызнулся на них Оуэн, и они совсем затихли, перестав баламутить хвостами мерзкое, забродившее варево его темных желаний.
  Ты почувствовала, чего ему всё это стоило, что он может быть, будет неделю ходить, как в воду опущенный, а может быть, сегодня же вечером запьет по-серьезному. Разрываясь примерно пополам между "о, Господи, я чуть её не..." и "а черт! Жаль, что все-таки не...". Но он был тоже сильный, он справился, и это было главным, а в свертке, который он дал, кроме еды, кажется, была ещё и горсточка надежды.
  – Мне ехать надо. Прощай.
  Он забрался на козлы и уже взял вожжи, но обернулся напоследок и, с любопытством прищурившись, спросил:
  – Слушай, а это... ток честно! Ты француженка наполовину, нет?
  – Нет. Я из Луизианы.
  – А-а-а, вон оно что. Далёко занесло. Ну, прощай. Кина.

  Он чмокнул губами, и повозка заскрипела, чавкая по грязи. Она ещё не скрылась из виду, когда ты развернула сверток и набросилась на еду, как бешеная.

ссылка

***

  Содовые крекеры, бекон, кусок пирога с курицей, яблоко ("с бочком", но спелое – пойдет!) – ты проглотила их, почти не замечая вкуса.
  Куда дальше? Эта дорога вела в две стороны, но смысла идти в поле не наблюдалось. Ты пошла назад, в Эллсворт.

  В город ты вернулась ещё краше, чем была: "платье" – в следах от комьев земли, на чулках – травяная зелень, один чулок так вообще всё время сползал – подвязку потеряла, пока бегала от мальчишек. Но ты, наконец, поела, и в голове немного прояснилось. Ещё побаливало кое-где от художеств Кареглазого и его напарника, но тебя больше не мутило и не было слабости в теле. Господи, хоть что-то хорошее произошло!
  Надо было обдумать, что делать дальше, собраться с мыслями.
  Хотя городок и был совсем небольшой, ты его не знала. Ты опять прошла немного задними дворами. В просветах между домами было видно людей, но они оттуда вряд ли бы тебя заметили и разглядели.
  Ты села на землю между какими-то невысокими, по пояс, заборами, так что тебя стало вообще не видно с главной улицы, закрыла лицо руками и попыталась как-нибудь выбросить из головы Оуэна с его демонами и подумать о своем положении.

Этот кусок – мысли Кины о ситуации, которые я на свой страх и риск сюда вставил, поскольку я думаю, что персонаж представляет мир и расклады лучше, чем игрок. Если я где-то что-то не так написал, и на твой взгляд она бы так думать не стала – говори, поправлю или уберу. Могу вообще убрать весь кусок и оставить полностью на твоё усмотрение. Но советую хотя бы с ним познакомиться, поскольку если Кина здесь в чем-то и ошибается, то несильно.



  Но долго думать о мостах тебе не пришлось.

***

  – Эу! Че-как***? – спросил кто-то. Ты открыла глаза.

  Всё. Приехали. "Конечная остановка поезда, леди!"

  К тебе не спеша подошли три ковбоя, им было лет по двадцать пять-двадцать шесть. Вероятно, в этот прогон между заборами они свернули совершенно случайно, потому что, как и ты, не знали город или просто гуляли. День ведь и правда был хороший для октября.
  Один из них протягивал тебе на раскрытой ладони пятидесятицентовик, а в другой руке – плоскую полуквартовую бутылочку с виски, из тех, что возят в седельной сумке для таких вот прогулок.
  – Что выбираешь, красотуля? Глоток "красноглазки" или полдоллара?
  Это "красотуля" прозвучало так похабно, что ты поняла – речь сейчас не о подаянии.
  Вот так: не двадцатка, не десятка, не пятерка, и даже не доллар. На улице это стоит пятьдесят центов на троих, потому что зачем платить за то, что можно даром? Просто они заключили пари! Он и один из его приятелей смотрели с любопытством, наверное, заранее поспорили, что ты выберешь. Их, похоже, сильно расстроил бы ответ "ничего" – ведь как тогда понять, кто выиграл? И если даже Оуэн не поверил тебе, разве эти поверят хоть одному слову? "Падшая краса – лживые уста".
  Третий был из них старше всех, глаза он отводил, но читалось на его лице не сострадание, а презрение. И досада что ли, навроде: "Ну вот, опять, ещё одна." И стыд. Уж что-что, а стыд ты в других распознать умела.
  Ребята выглядели хорошо – помытые, побритые, чистенькие. Наверное, они пригнали вчера вечером своих коров, отоспались, поели как следует, почистили перья и искали теперь приключений. А нашли тебя – ты и была их приключением, или по крайней мере отличным прологом. Они были слегка выпивши, но так, для настроения. Может, из этой бутылочки как раз и глотнули все по разу.
  И совершенно точно они были те самые, "шалые", про которых Оуэн и говорил. Вчера они отдыхали, сегодня – заказывали музыку. Жаль, гитара твоя свое отыграла, да-а-а. Ну, раз не было гитары, "красотуля", значит, сейчас "и споешь, и спляшешь, и цветочек нам покажешь."
  Ты прикинула, что может быть, это будет прямо здесь, но вряд ли – даже для них это было бы перебором. Скорее они отведут тебя в какой-нибудь сарай (может, как раз в тот, где ты сегодня проснулась) или пустующий загон для скота, и там по очереди, на прелой соломе, с шутками-прибаутками, ни в чем себе не отказывая...
  Но потом, я думаю, до тебя резко дошло, что эти трое – это была так, лишь вершина айсберга твоих проблем. Ведь стадо обычно гонят человек десять. Вот стоит одному из них сбегать за напарниками по команде... или просто кто-то увидит, что происходит, и спросит, как в анекдоте про ирландца, который рассказывал тебе Фредди ("Это частная драка, или каждый может поучаствовать?")... И тогда вполне может собраться дюжина или две дюжины желающих. И этот паровоз с вагонами будет ездить по кругу час, два, может, больше. Угля хватит надолго, а ты будешь, как локомотивная колесная схема 4-4-0: первый час на четвереньках, второй час на четвереньках, а потом уже никакая.

  Если ты ничем не заразишься и не залетишь, это будет чудо.
  Если не умрешь со стыда – тоже. Какие уж тут ширмы...
  В общем, если у тебя и был ангел-хранитель (они вообще существуют?), то он был идиот, да еще и пьяный, потому что вместо героя-спасителя привел тебе этих ребят. Конечно, каждый в отдельности был лучше, чем Кареглазый... Скорее всего, парни, как парни... Но, учитывая обстоятельства, это ещё как посмотреть.
Ты узнала много нового об Эллсворте и вообще о жизни за эти два дня.

Выборы:

1. С тобой произошло много ужасного, но, пожалуй, ужаснее всего была фраза, которую тебя заставил произнести Кареглазый. Как ты к этому отнеслась?
Это – вопрос статуса и самоопределения, и как мне кажется, в условиях эпохи архиважный в плане образа персонажа. Но и навыки от ответа тоже зависят (ты не знаешь, какие). И дальнейшая история – тоже.

- (Как настоящая леди, ты засомневалась). Да, тебя обидели очень плохие люди, но леди прежде всего предъявляет требования к себе, а не к другим. Ты окинула взглядом свою жизнь и, вероятно, почувствовала сильные сомнения. Да, он заставил тебя силой сказать эту гадость, но... эта фраза сама была как паровоз, который тянул за собой остальные мысли.
- "А мой отец точно граф? Или все это была ложь..."
- "Да, я ведь изменяла мужу. В шестнадцать лет, Господи." Вероятно, даже попыталась вспомнить, сколько времени на это понадобилось Деверо – не слишком ли мало? Месяца... четыре? Меньше года со свадьбы, получается...
- "Почему я не спасовала и не ушла в номер, когда он начал шутить? Из-за денег, да? Всё из-за них..."
- "А в Батон Руже так вообще... "
Шпионка за доллары, а не за идею, шулер, братоубийца, исполняла "Семь пьяных ночей" в пабе для пьяной толпы, связалась с жуликом, раздевалась перед ним – хорошенький наборчик для леди! Может, Кареглазый не случайно выбрал тебя? Вдруг никакая ты была не леди, а просто красивая девочка в красивом платье – похожа, и все. Платье кончилось – кончилась и леди. Твоя жизнь расползалась по швам. Ах, как нужен был кто-то, кто вернул бы тебе веру в свой статус! Правда, никого что-то не намечалось в твоей жизни, кто мог бы это сделать, а наметились три ковбоя, которые собирались... А впрочем, надежда умрет вместе с тобой. Однажды, кто-нибудь обязательно протянет тебе руку. Обязательно! Если ты настоящая.

- (как итальянка, ты не сомневалась) Никаких сомнений, только злость! Сначала было опустошение, но потом ты стала упрямо твердить себе, что ты просто стала жертвой негодяя. Каждое сказанное тобой в комнате слово было ложью чтобы остаться целой, только и всего! Больше всего на свете ты хотела, чтобы он сдох. В коротком списке людей, которые должны умереть, он скакнул на первое место, оттерев Мишеля. Твоей вины во всем этом, конечно, не было никакой! Была неосторожность, но что поделаешь, опыта не хватило... А то, что не хватило сил держаться до конца... ну, даже сталь иногда ломается! Упрекнуть тебя в этом может только человек, не бывший на твоем месте. Статус? Какой нахер статус, я графиня, вашу мать!

- (как Скарл... как ирландка, ты думала о другом) Ох, честно говоря, вопросы статуса тебя сейчас беспокоили меньше всего. Тебя заботили вопросы, как теперь выжить посреди Канзаса без юбки, крыши над головой и без единого доллара за душой. "Давай, Кина, мы сначала вылезем из канавы, а уж потом будем разбираться, леди ты там или внучка фермера?" – так, вероятно, сказала ты себе. Перед тобой были проблемы размером со Скалистые Горы. Ты пожала плечами стала решать их. Остальное – когда-нибудь позже, когда на это будет время, а ты будешь сытой, в тепле и хотя бы в относительной безопасности.

- А также любой свой вариант или любые сочетания перечисленных выше. И конечно же, любая своя интерпретация. Но если берешь какие-то из этих трех, я бы хотел понимать, что преобладало.

- (Но есть и ещё один, альтернативный вариант. Он ни с каким из перечисленных выше не сочетается). Ты сыграла, ты проиграла, но сама игра... сама игра тебе понравилась. Кареглазый что-то разломил в твоей душе, и из трещины такое полезло... У-у-у! Теперь ты тоже была за чертой. За этой чертой не было "можно" и "нельзя" – играло роль только одно: накинут тебе на шею петлю или нет за то, что ты сделала. Тебе ещё предстояло привыкнуть к этой перемене внутри, но ты знала, что привыкнешь. И тогда... тогда держитесь, люди. Настоящая леди, ненастоящая – речь вообще теперь была не об этом. "Добро пожаловать в клуб," – сказал бы тебе дьявол, если бы, конечно, существовал. Но... не было больше ни дьявола, ни бога. Только Кина МакКарти против всего мира. (Теперь ты можешь применять социальный типаж Опасная, когда захочешь).


2. Как Кина МакКарти планировала выбираться из всего этого? Если, конечно, планировала...
Это вполне можно отложить до следующего поста, будут новые вводные. Но можно и заранее прикинуть.


3. А потом к тебе подошли те трое, и танцы над пропастью начались сами собой. Какой ответ выбрала Кина МакКарти?

1) "Что за вопрос, давайте деньги!" Ты решила, что пятьдесят центов – лучше, чем ничего, пора привыкать к таким вещам. Но кажется, они были в хорошем настроении и при деньгах. Можно было поторговаться. В стиле: "Э-э-э, мужчины! По пятьдесят с каждого! А ты, если только смотреть будешь, так и быть, квотер!" Ужасно. Фу! Но на доллар двадцать пять можно пару раз нормально пообедать... Ты знала, что такое стыд, а теперь ещё и знала, что такое голод. Как справляться с голодом – такому Лэроу тебя не учил.

2) "Да лучше уж пьяной." Ты решила, что если выпить не глоток, а попытаться засосать половину этого шкалика залпом, пока не отняли, то тебя быстро свалит, и ты, может, особо ничего и не почувствуешь. Либо повеселеешь. А если совсем отрубишься, им быстро станет неинтересно. Тоже, конечно, так себе вариант. Но учитывая возможные карьерные перспективы, вероятно, стоило это проверить, чтобы знать наверняка на будущее.

3) "Джентльмены, я все поняла! Давайте по-хорошему, а?" Три мужика подряд – это неприятно, но главное, чтоб не тридцать три! Не надо денег, не надо виски, всё будет, как скажете, но... только мы вчетвером и больше никого, ладно? Ну, пожалуйста. Они, кажется, были парни не злые. Может, если порыдать, подействует? Или наоборот лучше развязно улыбаться? Или не развязно? Черт... спросить совета было не у кого.

4) "Ну, или по-плохому!" Да пошло оно все к черту! Ты решила... драться за свою честь! Измученная, слабая двадцатилетняя девушка и Господь Бог против трех крепких парней. Чисто теоретически у тебя был шанс завладеть чьим-нибудь револьвером, особенно если пуститься на хитрость. Только что дальше? Стрелять в них что ли? И болтаться потом в петле на площади? Хотя можно в ногу пальнуть... А если тебе в ответ в ногу пальнут? Но на самом деле ты на этот счет особых иллюзий не питала: скорее всего ты максимум расцарапаешь кому-нибудь физиономию. А вот потом, мисс МакКарти, всё будет раф-эн-таф, и день тебя ждет долгий. Если повезет – ничего не сломают, просто поиздеваются. Если нет... Может, нос сломают или пальцы. Помнишь, в Далласе человеку при тебе ломали пальцы? Как будут хрустеть твои под каблукастым сапогом? Страшно? Страшно. Но ты была всё ещё леди, у тебя всё ещё оставалась гордость. А гордость бывает посильнее страха.

5) "В этом городе ещё остались люди?" Ты решила звать на помощь. Ты понимала, что это тоже будет короткий концерт – тебе быстро заткнут рот платком и утащат туда, где потише. А может, не утащат, и не заткнут. Может, вообще звать на помощь в Эллсворте – не лучшая идея? Потому что те, кто прибегут (типа дяди Дугласа), увидев, в чем дело, возможно, встанут в очередь. Ну, бывают же и хорошие чудеса на свете? Ну, пожалуйста... Ну, хоть кто-нибудь... ну, помогите мне, а?

6) "У тебя не было надежды, но оставалось достоинство." "Не мечите бисер перед свиньями," – так сказал Господь. Ты ничего им не ответила. Выпрямила спину, подняла подбородок и, наверное, заплакала. Но ты не рыдала и не всхлипывала. Ты смотрела мимо них, а из твоих широко открытых глаз по щекам катились крупные слезы. И даже учитывая твой видок (а может, благодаря ему) выглядело это не жалко, а торжественно. Сломанная, но не сломленная. Через пять минут, наверное, тебя окончательно втопчут в грязь (не в прямом смысле... хотяяя...), но именно в этот момент, ты была настоящей. Ты снова вспомнила Лэроу с его "ширмой внутри". Да, туда, за ширму. Неважно что с тобой сделают, неважно как. Важно, чтобы твоя голова была высоко поднята. До конца.

7) "Ща, момент, будет вам ирландская баллада, парни!" Из всех вариантов ты выбрала самый опасный, самый губительный. Ты мило, даже немного игриво улыбнулась и сказала: "Мальчики, засуньте вашу бутылку себе в ..., а потом прогуляйтесь на Великие равнины и чтобы вас там ... в ... большие бизоны!" – и ещё пару похожих пожеланий, которыми гордился бы Хоган МакКарти. Ты всё понимала и примерно представляла, что будет дальше (скорее всего, ничего хорошего). Но искушение... искушение было сильнее тебя! Что они придумают тебе за такой бенефис? На что у деревенщины, хватит фантазии? Скорее всего, фантазии у деревенщины немного, и ограничится она тем, что это будет последний раз, когда все твои тридцать два зуба показываются на публике вместе. Либо, в облегченном варианте, после "ирландской баллады" ты станешь "ирландской невестой"****.
Но вдруг они посмеются и скажут: "А девка-то не промах! Бойкая!" – и может... ну, вряд ли уйдут, конечно, но отнесутся по-другому. Лучше. "Поиграют", но по-доброму: без демонов, без издевательства.

8) "Когда не можешь выиграть, заставь их спасовать." Теоретически был ещё один вариант, жутко стыдный. Но... рабочий. "Жентльмены, я бы и рада, но я в некотором роде больна... этим самым... ну, вы понимаете. У нас в новом Орлеане оно у всех есть! Но если вы не брезгуете..." Если поверят – их как ветром сдует. Если нет – что ты теряла? Стыд... ну, его ты как-нибудь переживешь. Главное, как они проверят-то твои карты? Вот только... если они кому-нибудь расскажут, тебя потом, возможно, не возьмут работать в "Куин оф Хартс". Что хуже, после такого ТОЧНО НИКТО НИКОГДА в этом городе не поверит, что ты раньше была леди. Ты и сама, наверное, будешь уже верить в это с трудом... И общее отношение к тебе (которое так или иначе сложится через неделю, когда ты примелькаешься на улицах) станет хуже. Особенно у "падших женщин". Они будут тебя ненавидеть прямо-таки страстно, потому что будут думать, что "эта новоорлеанская девка нас тут всех перезаражает". Ох, как они будут тебя клевааать... может, даже, и правда в перьях вываляют... Короче, если разобраться, вариант тоже опасный.

Описания выборов – условные, для ориентира. Кина может ничего этого не думать, полностью на твоё усмотрение.
Отредактировано 26.11.2022 в 20:19
33

12
Партия: 

Добавить сообщение

Для добавления сообщения Вы должны участвовать в этой игре.