Валентинъ Капустинъ
Автор:
Очень Хочется Кушать
Раса: Человек, Класс: Рэволюционэръ
Сила: ужасно
[-30]Ловкость: ужасно
[-30]Выносливость: ужасно
[-30]Интеллект: ужасно
[-30]Мудрость: ужасно
[-30]Обаяние: ужасно
[-30]Хаотичный злой
Внешность:Пролетарская.
Характер:Революционный. Ненавидит большинство существующих явлений мира. С особенной ненавистью относится к воде, что будет очевидно из его истории. Любит плясать на улицах в красном домино.
История:Родился в пролетарской семье, с детства испытывал лишения и ненависть.
Пошёл на завод. На заводе — от гудка до гудка точи болванки. Не будешь точить — тебя «Боже, Царя храни» петь заставят и штраф начислят. Лучше б болванкой в афедрон приходовали. Да они и приходуют, без повода. Бесчисленны преступления царского режима. В столовой портрет Государя висел. Плевал на него. Не доплюнул, но казаки всё равно потом нагайкой по лицу били. Лучше б болванкой приходовали. А они уже и приходуют. Больно, а терпишь. Терпишь и испытываешь ненависть к заводам, болванкам, казакам и царизму.
Вступил в революционный кружок. Показывают портрет — говорят, смотри, это наша карла-марла. Чего мне ваша карла-марла, думаю, мне какать больно. Дали распространять листовки. Что написано — удъ его знает, меня только словам «анархизмъ» и «пролетариатъ» выучили. Большего и не надо, говорят. Там, в листовках, эти два слова только и есть. Так и пишут: анархизмъ пролетариатъ пролетариатъ анархизмъ. Сам, говорят, писать можешь, теоретиком будешь. Написал. «Анархизм анархизм пролетариат пролетариат». Болванкой в афедрон оприходовали. Твёрдый знак после слов забыл поставить. Не надо забывать, говорят, так по правилам полагается. Ненавижу правила с тех пор. Бунтарь я. А твёрдый знак всё-таки теперь ставлю после каждого слова, даже тех, что на гласные, на всякий случай. Мало ли, афедрон не казённый. На меня как на идиота смотрят. Это от уважения. Не каждый слово «пролетариатъ» знает. Образованный революционер.
Устроил стачку. Поймали инженера, надели на голову мешок с угольной пылью и в афедрон болванкой оприходовали. Испытывали острую справедливость, предвкушали приход социальной революции. Вместо революции пришли казаки. Нагайкой всем по лицу надавали и в околоток отвели. Ладно хоть болванками не приходовали. Это уж жандармы потом. На суде произнёс пламенную речь. Говорю, ради пролетариата и анархизма я вот это всё. Судья говорит, — анархистов мы в Шлиссельбург отправляем, там народовольцы сидят, которые, кроме Веры Фигнер, женщины уже 20 лет не видели, и токарная мастерская есть. А эсеров, — говорит, — отправляем в Горный Зерентуй, там просто ни уда нет. Говорю, — тогда я эсер теперь. Афедрон-то не казённый, да и за народ надо пострадать. А судья, как потом выяснится, наврал.
Попал на каторгу. Решил взорвать каторгу. Нечем. Облил себя керосином, поджёг. Зачем — удъ его знает, протест такой. Керосин не загорелся. Шельмы, в лампу вместо керосина воду налили. Воруют на керосине. С тех пор ненавижу воду, считаю её приспешницей царизма. Минеральную тем более. Жандармы обсмеяли, нагайкой по лицу ударили. Больно, а терпишь. Думаешь, слава карле-марле, они хоть болванку тут, в нерчинских степях, не найдут. А они и нашли. Старая болванка, ещё декабрист Лунин на каторге выточил. Испытал преемственность революционной традиции, выучил слово «террор».
Бежал с каторги в бочке из-под капусты. С тех пор пахну капустой и ненавижу капусту. Сами бы возненавидели, если бы в бочке от Горного Зерентуя до Одессы ехали. Сначала до Владивостока, а потом морем вокруг Индии. А я ведь ещё и воду ненавижу. Неэффективная логистика проклятого царского режима. Ещё один повод его свергнуть. Взял себе ревпсевдоним «Капустин». Товарищи говорят, подходит. Лучше такой, чем «Болванкин».
Решил устроить теракт. Жандармского ромистра взорвать. Зачем — удъ его знает. Царский сатрап, есть за что. Бомбой бы его, безусловно. Решил сделать бомбу. Эсер без бомбы — не эсер. Бомбу делать товарищи на каторге научили. Ничего сложного, нужно только [LEARN MORE]. Сделал бомбу. Уронил себе под ноги. Не взорвалась. Вместо керосина воду налил. Привык на каторге. Сделал другую. Теперь-то, думаю, карачун тебе, сатрап. И ножичком в фотографию тыкаю, тыкаю.
Перед терактом пошёл к проститутке. Так у нас, революционеров, полагается — сначала половой акт, затем террористический. Подхватил стыдную болезнь. Это у нас как медаль. Да и всё равно умирать. Но проституцию с тех пор ненавижу. Социальное зло. Леонид Андреев потом про это рассказ написал. Переврал всё, содомитъ гнойный. С тех пор ненавижу Леонида Андреева. Выхожу от проститутки, а тут ротмистр стоит. Следующий в очереди, значит. Ууу подлый, думаю, я тебе покажу, как наших девок портить. Я бомбу в него кинул, взорвал. И его, и проститутку. Виктор Чернов потом меня в «Революционой России» хвалил. Ленин в «Искре», правда, говорил, что лучшие силы пролетариата на бессмысленный индивидуальный террор уходят. Прочитал «Искру», понял слова «пролетариат» и «террор». Думаю, похвалил Ильич. С тех пор дрейфую к большевизму.
Приехал в Кисловодск, чтобы взорвать источник минеральных вод. И буржуев рядом. Бомба с собой. Болванка тоже. Та самая, с каторги, Луниным выточенная. Забрал её себе на память. А также на всякий случай. Вдруг пригодится, разные случаи бывают.
Про красное домино, однако, — тсс!