["Хризалида"] | ходы игроков | ["Хайвей"]: "Физрук", "Хулиган", "Шут"

Хулиган. Сбегает тварь. Точней, уже сбежала - прыгнула куда-то во тьму, вжух - и все. Только кактус все еще покачивается едва-едва, поскрипывая стволом над головой, рассыпает по земле иголок ломаных щепки: одна, вторая, еще несколько. И все. Не кидается из темноты на тебя никто, не пытается его, вон - этого, второго, уволочь. Странная почти-тишина - ни гудит ничего, не хлопает, не пыхает, не шуршит. Было - и нет. Хотя, стоп, нет. Кажется, где-то там, впереди, "по курсу" автобусному, на хайвее шумит что-то? Или - кажется?

А мужик - как лежал, так и лежит. Смирный, спокойный, умиротворенный даже. Дышит - да. Редко и неглубоко. Грудная клетка приподнимается едва-едва, и, если не всматриваться прям, вот, специально, можно решить, что все, обнулился он. Нет, живой пока. И, чтоб так оно и оставалось все, тебе снова надо давить на рану. Потом - рвать рубашку, мотать, делать хоть что-нибудь, пока спасенный тобой бородач не "вытек" окончательно в пыль, удобрив старый суккулент краснотой.

Только пальцы почему-то сжать не можешь. Нет, разжались как раз - раз, будто сами собой. Ткань, которую ты еще мгновение назад сжимал, к телу чужому поджимал, выскальзывает из ладони. Пытаешься подобрать - не получается. Скользит кисть по штанине так, будто это перчатка, на швабру насаженная, а не конечность. Пробуешь вдохнуть глубже - не получается. Чуть - и все. Еще раз - то же самое. Подгибаются ноги в коленках сами собой, будто под весом твоим складываются. Не медленно, как в кино, заваливаешься набок, а падаешь мешком, плечом сначала врезавшись в землю, потом - щекой. Не катишься, но тяжело переваливаешься с бока на спину, чуть вниз по склону съехав, и пособирав спиной гравий и сорняки. Пыль горькая оседает на губах.

Мерцают звезды в вышине. Тускло, но колюче. Моргаешь раз, другой. И топит темнота все чувства, гасит мысли. Были - и нет их.

Физрук. Добираешься до двери. Не пробкой от розового игристого вылетаешь наружу, не вываливаешься маиса снопом, не скачешь со ступеней мячом роллербольным, не вырываешься яростно, как из объятого пламенем десантного транспортника, хотя все внутри - от причудливо смешанного с яростью любопытства, до желания лично увидеть начало конца хотя бы этого, вот, тухлого куска космического камня - подгоняет. Быстрей. Еще быстрей. Поторопись!

Нет. Ты - не торопыжка. Торопыжка - это "Мишка Марвин", точно помнишь. Из мультфильма который, про "Мишку Марвина", который дружил с "Котиком Джонни", "Кисой Марисой", и - пусть и не всегда они ладили - "Бобром Бобертом". Вот тот - да, тот был торопыжкой. А ты - ты не медведь даже, человек.

Ладонь ложится на гнутый трубой поручень. Пластик теплый, чуть липкий. Смотришь на ладонь - не потому, что ксеносы управляют твоей моторикой: просто рефлекторно - на ней не кровь, не слизь, не массы рвотные, комочками. Жидкость прозрачная. Ноздри щекочет знакомый аромат. Слабенько, так, но - да. Пиво? Кто-то полил поручень пивом. Что делать с этой информацией? Ты не знаешь. Да и так ли это важно, перед лицом надвигающегося термоядерного апокалипсиса-то?

Правой ногой находишь первую ступеньку, левой - вторую. Не очень-то они и высокие, эти ступени, но сейчас кажутся какими-то подозрительно узкими, будто специально проектировал их не честный ренголезский инженер-работяга, а конченный имперский диверсант, и так, чтоб настоящий, плоть и кровь ренголезские, хиспанец - вроде тебя - оступился на них, навернулся, сломал себе шею и не увидел, как рисогрызы термоядерной бомбой жгут его Родину.

Но - нет. Выживаешь. Превозмогаешь. Подошва съезжает немного по краю последней - как по бритвы лезвию - и только. Перехватываешь поручень покрепче, выставляешь ногу вперед и сходишь в ночь, как с трапа правительственного челнока. Гравий снизу, полумрак - вокруг. И трупы, кровь еще, куда без них? Валяются, натекло тут и там.

И признаков падения родного режима, к счастью, не наблюдается. То есть, может, он где-то там и происходит - сразу по всему тьеррабланковскому шару, под музыку, с парадами рисогрызов, и массовым противоестественным овладением государственными деятелями - но конкретно "здесь" и "сейчас" - нет. Нет стены огня, бегущей по прериям, и пожирающей все и вся, нет даже горячего ветра, который должен был бы смахнуть с тебя кожу, вместе с остатками волос, поджарить до хрустящей корочки, и утащить навстречу славной кончине.

Горит что-то. Вот это - да. За кормой автобуса, далеко, но не настолько, чтоб нельзя было различить, пламя бьется и трепещет по ветру, стелясь почти у самой земли. Не сплошное, такое, зарево, а отдельные, жирно-оранжевые на вид языки - рвутся вверх, опадают будто эрекция постэякуляционная, снова вырастают. Пыхают, в общем. Взорвалось там, вдалеке, что-то. Машина, может. Или упало. Дрон крупный. Или, может, одномоторный самолетик. Не гигантское - не крейсер ракетный, и - не с орбиты. Но и не костерок это, не баллон из-под краски ебанул. Нечто, такое, среднеформатное, в общем.

Стоишь у распахнутой двери, одной рукой все еще держась за поручень. За спиной - салон. Перед тобой - прерии, склон, уходящий вниз, и отделенный от тебя узкой полосой обочины. Слева и справа - хайвея лента. Над - бесконечная пустота холодного космоса, прикрытая тонкой пеленой пригодной для дыхания смеси газов. Имперцев не видно. Но. Это не значит, что их здесь нет.

Шут. Вот - рамка экрана, едва заметно поблескивающая по краям. Вот - комнаты темнота - не твоей, другой. Вот Мейв. Свет от коммуникатора подсвечивает лицо снизу, делает подбородок чуть светлее, чем лоб, блестит в глазах крохотными квадратиками. Она тут. Здесь, с тобой. Так близко, что дотянуться рукой можно. Что-то говорит. Движутся губы, чуть приподнимается бровь левая, волосы соскальзывают на щеку. Не слышишь ничего - стучит кровь в висках. Пульсирует жаром в паху. Улыбается она - так, вскользь, не демонстрируя зубы. И ты, ты тоже смеешься - не натужно, не чтоб, ну, как бывает, чтоб "как все", а - просто. Смеетесь. Ты и она. Тянешь руку. Волосы цвета бензака меж пальцев скользят. Пряди переливаются в свете дисплейном. Тянешь руку.

Руки - на руле. Обе. Левая сверху, правая чуть ниже. Руль теплый - нагрелся, гладкий там, где его сезонами лапали до тебя, и какой-то шершавый по самому краю, где покрытие уже начало облезать. Машина старая, небольшая, низкая. Ты - за рулем, рядом - сотрудник Дорожного Патруля, из ЦОН. Потряхивает кузов на неровностях мелких хайвея, биотопливный двигатель ровно урчит где-то впереди, сплит исправно гонит в салон прохладный воздух, камеры - сбоку, над головой - готовы фиксировать как триумф, так и позор: как пойдет. Справа какие-то склады были, но уже закончились, слева - пустырь, посеревшей без дождей травой поросший.

- Френо... Френо!..

Шипит ДП-шник. И ты послушно давишь педаль за пару мгновений до того, как едва не клюет машинка бампером передним задний бампер другой машины, перед переходом оттормозившейся. Глянул на травку - и вот. Раз. Раз. Раз. Щелкает поворотник. Раз. Раз. Раз.

Сидишь за партой. Преподаватель - сеньор Сильва, кажется - ходит там, впереди, вдоль доски и что-то бормочет себе под нос, периодически постукивая маркером по нарисованным им же схемам. Щелк. Щелк. Щелк. Кто-то сзади пинает ножку твоего стула. Несильно, но ощутимо. Первый раз - надеешься, что случайно. Второй - тоже, разумеется. На третий - и тут уже смешки начинают слышаться тут и там - едва не слетаешь на пол, когда чья-то нога - известно, чья - едва не подламывает стула ножку. Не оборачиваешься. Еще удар.

- Сеньоры и сеньориты, эта тема будет на зачете!

Сильва - по прозвищу "Ремолькар": за прическу в стиле "Седая пакля" - оборачивается. И снова поворачивается к своим маркерным линиям. Удар. Летит на пол стилус планшетный, когда ты, внезапно, оказываешься зажат между стола краем и стула съехавшего спинкой.

Плитка светлая, с маленькой трещиной возле ножки стола. Стилус лежит под ним. Нет, не стилус, вилка. Падает звонко, подпрыгивает ловко, прокручивается на плитке, замирает зубцами вверх. Мама - рядом, у раковины. Глянув на тебя через плечо, головой качает только. Не злится - видно сразу. В домашней футболке, волосы собраны кое-как, локтем левой руки придерживает коммуникатор возле уха, пытаясь правой всунуть тарелку в сушилку, а кисть правой - от воды отряхнуть. Шумит бьющая из крана струя. Ужин - перед тобой. Ничего особенного. Что-то жареное - овощи, кажется. Мяса кусочки. Тянешься за вилкой.

Поднимаешь сигарету. Затягиваешься. Горько и жарко. Мейв забирает ее у тебя из пальцев. Затягивается следом. Трещит наполнитель, тлеет. Тепло и светло. Стена шершавая - за спиной, бетон, не менее шершавый - под задом. Волосы цвета бензака падают на лицо, и она убирает их за ухо свободной рукой. Затягивается еще раз, возвращает тебе сигарету.

Вот так она пахла? Дымом? Сейчас - да. Но - не только. Чем-то сладковатым еще. Средством для волос, может. Или кремом. Или вообще стиральным порошком. Не можешь понять. Надо запомнить. Именно поэтому и принюхиваешься. Глупость какая. Людей не нюхают специально. Если только они - не Мейв, и если только тебе почему-то не кажется сейчас очень важным запомнить, чем именно она пахнет.

Суешь в пряди чужих волос нос. Не нюхаешь специально, просто делаешь вдох. И понимаешь, что помнишь, как они пахнут - эти волосы цвета бензака.

Не термояд. Странно стало. Не скажу, что расстроился, но подугас как будто. Да и кто бы не подугас: хотел исчезнуть в ослепительных лучах для этого мира и пребывать вечно в мире горнем, а тут стою гаже смерти - ободранный, осипший. Ещë и перила кинотеатра пивом кто-то обоссал.

Обернулся, кстати, на него, на кинотеатр-то. До того на автобус похож, что менее насмотренный зритель и перепутает. Ну да и дьябло с ним, стоит - пусть себе стоит. А я покинул его двойное узилище. Признаться, я и не любил ведь кинотеатры вообще - зачем пошëл?

Махнул рукой, тихо захихикав-забулькав, и глядя внутрь себя. Пустой вопрос! Даже точнее будет сказать: "говно вопрос". А вот важный: и куда же я теперь вышел? Вынул взгляд изнутри и вперил его - блестящий, стеклянный, уже и снова весëлый какой-то - вовне. Бесконечная мглистая бездна с кактусами меня окружает. Через неë - бесконечная же, подстать ей - дорога. Так, не густо, но и не забудешь про них, ещë вот лежат... Тут, там... А сверху нависла Вечность. Сразу над тонким слоем чего-то, чем ещë человеку можно дышать. Надежды, что ли? В общем, картина-то эсхатологическая на самом деле. Под стать моему квесту и без термояда.

Сделал хрустящий шаг вперëд и замер, покачиваясь. Прохладно здесь. Но не как там, с сеньоритой Вентиляцией. Суше и теплее, а всë же прохладно, потому что нет тесноты.

Вернулся глазами к горящему в пустыне столбу. Понаблюдал его. Покачал головой: вот так и я.

Хорошо всë же, что не разлетелись с чудовищной скоростью эти маленькие бесы, как их... Бозоны и Аксоны. И их подружка Нейтрино. Они, как в том мультике про мишку-торопыжку. Торопятся, несутся. А к чему суета? От неë только ужас и горечь, и стыд. Спросите об этом у любого Мишки Марвина.

Заплакал. Нет, сел вот прямо на землю, накрыл голову руками и зарыдал.

Смеюсь. Не фальшиво, но не по настоящему. Давление выходит. Его сейчас во всем теле не меньше чем в месторождении того "земляного масла", на котором люди когда-то ездили вместо биотоплива. Особенно сильно давит кровь – ее как будто бы слишком много в теле, наполняет все каверны тела, особенно пониже живота, она готова порвать вены, если ты сдержишь ее еще хоть на минуту. Дрожь бежит по нутру. Волосы цвета бензака.

Может ради них я и сел за руль? Ну знаешь, несолидно как-то. Без машины. Когда ты один, она тебе не нужна. Но волосы цвета бензака надо на чем-то возить. Чтобы ветер развевал их теплым вечером.

Сладкий воздух. Это ночь дала ему влажный приторный аромат? Или что-то другое?
Затянул дым, напрягся весь, сглотнул тяжело – не хочу закашляться при ней. Вроде не курил и не нравилось. Но с ней – да.

Принимаю сигарету обратно и отвожу ее подальше. Чтобы сигаретный дым не мешал. Воздух, что её телом был благославлен – затягиваюсь им так, как никогда, никто и никакой сигаретой.

Все равно. Школа, разбитая морда, отсутствие друзей. Мелочь. Стоило терпеть это только ради этого момента. Гильермо знал, что его могут убить завтра за этот запах. Защитников нации, желающих выделиться эдаким поступком, вокруг хоть отбавляй. Но лучше было умереть, чем...

Чем пахнут волосы цвета бензака?

Мысли путаются с звездами. Автобус, кактусы, незнакомцы, монстр… бег… убегают мысли, растворяясь в ночи. Тонут в ней, не оставляя даже вопросов. Ничего нет - ни ужаса, ни радости от избавления чудом, ни страха, ни беспокойства, ни потерявшего своего "водителя" тела. Ничего.

Так оно все и закончится?

Физрук. Плакать пытаешься. Точней, не пытаешься - плачешь уже. С надрывом, с утробными, хлюпающе-хрипящими порыкиваниями. Грудь ходуном ходит, диафрагма дергается, перехватывая дыхание, в горле саднит, а из носа, вдобавок к слезам, течет что-то теплое, склизкое, запахом своим напоминающее о ней - о вытяжке. И в ладони - туда, под которыми голову собственную укрыл - все это понемногу натекает, орошает кожи заскорузлость, расползается липковатой мокротой. Неприятно ли тебе? Нет. Ты ведь и не такое терпел. Наверное. Что именно - не помнишь, но ведь наверняка - да, терпел? Хищник ты или овца? Если бы ты был хищником, то охотился бы на овец? Может ли считаться убийство овцы со штурмовой винтовкой схваткой? А овцы без нее? А убийство всех встречных овец - войной? Был ли ты крещен в бою? Бывал ли? Может, бывал. А может, не бывал, и вот оно - первое твое боевое крещение, нуклеарным огнем, кровью безвинной девушки, фекалиями незнакомцев, воздухом сладкой вытяжки, и слезами. Впрочем, о каком, собственно, крещении речь? Крещение - это когда водой, по-неоритански, как неоританин неоританский. А тут - слезами. И соплями. Соплями - ну, выделениями этими, из носоглотки которые - можно крестить? В случае крайней нужды, не богохульства ради. Вопрос сложный, теологический, фундаментальный почти. Надо бы задать его кому-нибудь, кто в соответствующих вопросах разбирается. Падре, например. А где падре? Нет падре. Вообще никого нет. Только ты - тут, на земле сидишь, плачешь и сурово рычишь. И еще - воняет чем-то. Понимаешь, что воняет как раз от тебя. Плохо ли это? Все относительно. Для кого вонь - вонь, для кого - амбре, иридий газообразный.

Иридий. А что такое, собственно, иридий? Металл какой-то, кажется. Тяжелый. Благородный? Нет, благородные - газы, а иридий - металл. Хотя, если так подумать, и металлы можно сделать газообразными, если нагреть их достаточно сильно. Испарить. Испаряется железо, испаряется медь, испаряется демоническое тело, если, например, попасть точно в "центр массы" бегущей там, промеж домиков карикатурно-картонных, если смотреть на их очертания сквозь ДР-прицел, фигурки из бортового плазмогенератора. Вот тогда - да. Или - взрыв. Термоядерный. Нуклеарное пламя, которое - и не пламя вовсе, а первородность его, пламени, в чистом виде. Протопламя. Начало и конец, альфа, омега, омикрон и лямбда, упакованные в несколько десятков - если заряд: тактический - грамм активного-действующего. Вжух - и все. Вжух - и сама суть вещей станет газообразной. Все и вся. И ты, и автобус, и все эти несчастные, испуганные дети, которым сегодня не повезло оказаться в его салоне. Дети, за которых ты был в ответе. Даже Тьерра-Бланко. Весь, целиком, от Северного полюса до Южного, если имперцы достаточно постараются. А постараются ли? Конечно, постараются - они ведь имперцы. Ебаные муравьи, демонические термиты, рисогрызная чума. Им положено стараться. Это с одной стороны. С другой - они, как муравьи, как термиты, как чума, рациональны. Экономят, рассчитывают, не убивают носителя своей тлетворной идеологии раньше времени. Не станут же они из-за одного тебя летать через половину Рукава? Ведь зачем еще им являться сюда, в самое сердце Республики, если не за тобой? Почетный триста сорок второй номер в списке тысячи самых разыскиваемых "военных преступников" Рисогрызной Империи. "Содегаурский мясник". "Содэгаура но тосацуша" - на рисогрызном. "Капитан Смерть". "Дэсу Тайи". Одного его было достаточно, как заклинания, вслух произнесенного, чтоб пленный рисогрыз начинал, заикаясь, тараторить, в попытке рассказать все, что знает, а чего не знает - додумать, и следом рассказать, до того, как магия случится, просочится сквозь дверной проем, обретет материальность. Явится ему во плоти. Но. Содегаура - что это? И почему ты - мясник? Про "капитана" и "смерть" - более-менее понятно. Но - Содегаура? Что это? Префектура? Мир? Регион? Город отдельный? Что? И, кстати, сколько стоит один имперец? Вопрос экономический. Сколько надо потратить денег, чтобы воспитать, обучить, вооружить рисогрыза, погрузить его в космический корабль, а затем отправить на смерть? Много. А сколько стоит убить его? Патрон. Или, если подобраться достаточно близко - вообще: считанные калории, которые ты потратишь на движение. Получается, экономика войны работает в пользу Республики. В твою пользу. Мертвый рисогрыз больше не генерирует пользу для своей рисогрызной родины. А вам, вам остается только его похоронить. Хотя и похороны чего-то стоят. Участок земли, негашеная известь. А если тела нет? Если испарилось оно, газообразным сделалось? Тогда известь не нужна. Экономия. Какая все-таки замечательная, практичная штука - термоядерное вооружение. Плазма, впрочем, тоже ничего.

Плазма, впрочем, тоже ничего. Особенно, если человеческая. Ее ведь тоже можно переливать? Можно, разумеется. Из одного человека - в другого. Из здорового - в больного. Из живого - в умирающего. А из мертвого? Почему бы и нет? Если достаточно быстро все делать, пока не свернулась. Хотя ведь не плазма - вроде - сворачивается, а кровь. Или плазма тоже? Содержатся в ней какие-то специальные вещества, факторы, отвечающие за свертывание. Факторы свертывания. Сколько их? Десять? Двенадцать? Тринадцать, кажется - еще в доисходной древности вычислили, рассчитали, хоть и варварами дикими были. Не то, что сейчас. Тринадцать. Древние считали, что число - такое, нехорошее. Особенно для тех, кто суеверен. Ну, был. Тогда еще, в дикие, варварские времена "досветовых". А врачи - они суеверные? Хирурги, например. Имели ли они право отказывать в проведении операции тринадцатому по счету пациенту? Если отказывали - тот, вероятно, умирал. А если оперировали? Тогда - что? Врач умирал? Или - оба? Вероятность. Статистика. Математика. Наука о том, какое количество человеков должно умереть, занулиться - как говорят бешеные уличные собаки, чтоб выжил один. Или наоборот? А ведь ты, если подумать, как раз математикой и занимался. Считал. Цифры, величины, расстояния, углы. Особенно углы. Углы ведь важны, когда поражаешь цель. Когда колешь демона в моторизированной броне так, чтобы клинок вошел "между" пластинами, а не "в". Если угол неправильный, стреловидный поражающий элемент не туда улетит. Клинок воткнется в бронепластик. И тогда - все. Торжество жизни там, где должен был пройти - пышно и помпезно - праздник смерти. Трагедия. Боеприпас, государством оплаченный, потрачен впустую. Расхищение республиканского имущества. Саботаж. А если попадешь, то - молодец. Герой героический. Хороший мальчик. Получи медальку. И не грусти, когда тебя спишут, отправив в "почетный запас".

Ты ведь не грустишь? Нет? Нет. Ты не грустишь, ты плачешь.

Шут. Груша. Не такая, прям, настоящая, разумеется - ароматизированная, химическая, отдушкой из белого флакончика. Держишь его в руке, крышечку откинул - как лючок, но не лючок, а на пальце - немного чего-то густого, белесого, полупрозрачно-белесого. Сперма? Нет, бальзам для волос. Мейв - рядом, у зеркала. Волосы кое-как на макушке собраны, зажимами пластиковыми прихвачены, а те, которые на свободе остались - свисают прядями-сосульками вдоль щек, перемазанных чем-то темным, синевато-фиолетово-черным. Краска. Бензак в жидком виде. То есть, конечно, "бензак", а не бензак. На пальцах у Мейв тоже - синева "мерцающая", хоть руки и в перчатках. И на щеке, возле уха, пятнышко. Трет его ватным диском. Нет, не оттирается. Зато размазывается. Глянув в зеркало, вздыхает.

- Вот же ж залупа, блять...

Качает головой. Не вверх-вниз - влево-вправо, неодобрительно. А ты, ты - киваешь. Она и есть.

Пакет шуршит. Не в санитарном узле вы - на кухонном блоке. Не особенно тяжелый. Ручки в пальцы врезаются - поудобней перехватываешь его. Все равно врезается, но уже не так. Чутка. А там, на дне, что-то перекатывается, позвякивает. Посуда. Две тарелки, одна белая, другая - с цветочками по краю. И чашка, с отбитым кусочком ручки. Наверное, пока в монорельсе толкались, страшное случилось - надо было на машине ехать, но Мейв - не хочет. Отказывается. Ставишь ее на стол. Не Мейв, чашку. И Мейв тут же подхватывает ее за "поломанное", относит к раковине. Вокруг - замызганная бесчисленностью актов приготовления пищи, хоть и с попытками отмыть-отскрести, теснота. Стол рассохшийся, шкафы навесные - такие же. Пластик покрытия, и вспененный пластик, зажатый между пластиковыми же плитами. На сетке-сушилке - еще посуда. Диван еще протертый на месте "жопных парковок" почти до набивки, с подлокотниками скрученными. Ты на нем и сидишь. И Мейв - рядом, только не на диване, а на полу, спиной к нему прислонилась. В одной руке коммуникатор, в другой - бумажка какая-то. Цифры на ней, строки, суммы. Оплата городских услуг, кажется. Считает. Потом головой качает.

- Опять за энергию, что ли, перекрутили?..

Вздыхает. А ты, ты - киваешь. Наверняка ж перекрутили, как иначе?

Смеется. Не особо весело, без задора звонкого, но - смеется. Не на кухне вы - в коридоре колледжийном. И стилус из-за уха вытаскивает, чтоб что-то на планшете поправить. Пряди рассыпаются по щеке. Мейв раздраженно сдувает одну, на лицо упавшую, потом другую. Не помогает. Тогда собирает их рукой, укладывает туда же, где недавно стилус покоился. Бросает планшет на подоконник, а стилус - на планшет, когда снова волосы, из-за уха сбежав, "ссыпаются" к носу.

- Как же они... Заебали...

Носом выдыхает, шумно так. А ты, ты - киваешь. Да, именно так.

Вдыхаешь груши сладостно-химозный аромат. Качаешь головой. Вздыхаешь. Носом выдыхаешь. Лежишь. И - вроде бы - стоишь. Не понять. Нет ничего, есть только груши сладостно-химозный аромат. Вдыхаешь.

"Легче не стало, только сопливей. И так всегда, когда ищешь облегчения", - сказал бы мясник, кэмпэйтай тайной полиции и просто хороший человек Рубен. И ещё бы добавил: "Облегчения ему, блять. Post mortem отдохнём". Только мясник я или не мясник - это вопрос. И уж точно я не кэмпэйтай! Или кэмпэйтай? В тайне? Холод пробежал по и без того холодной спине от таких вопросов.

Нет, надо сняться. Соплями делу не поможешь, тут мясник-отставник был бы прав. Я переоценил себя. Я, конечно, норд. Это известно твёрдо. Но хоть я и норд - а надо срочно сняться. В крайнем случае надо догнаться. Но это на самый край. А пока - прийти в себя.

Потёр энергично лицо руками. Отсморкался, стёр сопли, обтёр ладони и ещё раз потёр: сухими руками. Ну, как "сухими". Такими. Говном ещё пахнет так, что в моём присутствии иридий бы начал испаряться с медью и всем семейством благородных металлов заодно. Надо мыться, а как тут помоешься, когда кругом пыль, насекомые и кактусы.

И рисогрызы - нельзя сбрасывать их со счетов - рисогрызы-демоны, рисогрызы-вампиры. Возможно, рисогрызы-валькирии - с них станется опуститься и до такого коварства. И если они не взорвали планету с первого ядерного взрыва, так ведь взорвут со второго. Это была пре-ядерная пристрелка у них. Отчего-то кажется, что я знаю "вещь или две" о пристрелке.

Нельзя, чтобы рисовая демонобратия застала меня вот так: обосранного, деморализованного гибелью людей. Непохмелившегося. Нужно собраться. Остыть немного, остыть. Подумать. Только не как раньше. Не так. Хватит бредить уже. Легко, конечно, сказать, хах. Ха-ха! Просмеялся вслух немного.

Что бы там ни говорил мясник, если поплакать и посмеяться, легче-то всё-таки станет: что-то там сгорает внутри. Не в смысле в душе - падре нет, души, наверно, уже тоже - а, в смысле, молекулы какие-то там в голове сгорают или что.

Поднялся шатко. Иду к трупам, собравшись с духом. Смотрю каждому в лицо, если есть лицо.

Нет лучше способа привести себя в порядок, чем поговорить с мертвецами.

Останавливаюсь возле ближайшего. Присаживаюсь рядом на корточки.

- Прости меня, друг. Такая хуйня.

Посидел. Помолчал. Посмотрел на далёкий огонь.

- Что здесь было?

Нитка белесо-прозрачная натянулась между пальцами. Не лень же женщинам столько времени и денег тратить на это все. Это все. Не из-за этого ли всего ты здесь? Хочется верить, что нет.

Пятно на щеке – должен же быть где-то здесь растворитель. Тогда бы Мейв сама сказала, что делать. Видимо нет.

Поездка в автобусе, полная покорности и недоумения – машина же есть. В ней лучше. Нет и нет, чего уж.

Дом. Не так. Жилье. Место переночевать. Домом называть не хочется. Не должна она здесь жить. Не должна пересчитывать цифры в счете за электричество, чтобы к концу месяца не выйти в минус.

– В "Corona de Hamburguesa" сейчас подают рваную еще при жизни говядину. Явно повод наведаться.

Замок рук на уровне девичьей груди, поцелуй на границе затылка и шеи, щека к щеке. Запах груши.