Ларс, Максим, Пряник, Мартин, Санни, сытно едите. Пудинг из свиной крови и овсянки суховат, однако Финли, очевидно, знает это и подает его неизменно с похлебкой и кружкой простокваши. С кухни рассеивается тепло. Бок о бок с хозяином трудятся супруга (сухонькая и маленькая) да пара дочерей — фигуристых, в возрасте "пора бы замуж". Впрочем, любоваться нелегко — волосы тщательно убраны под платки, платья простые, фартуки плотные из дерюги. Ничего не увидишь, даже если соберешься высматривать в окно раздачи.
Твое зубоскальство,
Пряник, Финли пропускает мимо ушей — работу работает, да и не вслушивается. Не особо верит, что Санни может на что-то все вас навострить, а даже если бы и верил, то все равно уже давно приучен не греть уши над чужим трепом. Сумеречные Врата, кругом отребье всякое. Здесь очень ценят умение выключаться, отсекать себя от происходящего. А если не умеешь — обучают быстро.
Порешать вопрос с приставом — где-то и в чем-то жизнеспособно. Вопрос лишь в том, с каким рылом соваться в этот калашный ряд. Слава, деньги, статус, положение, связи... Много чего нет, а много чего и у самого пристава на две головы превосходит твои. Что вообще может дать контрактник тому, кто уже на теплом месте имеет все?
Грохнуть пристава — тоже вполне себе. Бандитов во Вратах полно, сам пристав — любой пристав — всегда имеет сколько-то врагов, ведь обязан трясти деньги и применять власть. Так что если убрать такого, ставка хер проссыт искать. Подозреваемых возможных выше крыши; пока всех проверишь, мертвец уже до костей выгниет. Но... пожалуй, найдут все же в любом случае, да и польза сомнительная. Лучшее, что получит от этого хозяин харчевни — время и небольшую передышку. До тех пор, пока не назначат нового пристава, и вещи не вернутся на круги своя.
Максим, с тем, что Пламя может снизойти и дать ответ, ты, как наделенный даром, никогда не сталкивался и подтверждений этому не находил. Нечестивое пламя — сила природы. Пусть могущественная, пусть созидательная, пусть находящая себя только в сердцах, прикованных к вполне определенным задачам, но все лишь обычная сила природы. Конечно, существует
Прорицание — но даже с ним надо знать, у кого, что и когда спрашивать. А само Пламя... Как оно может само до кого-либо снизойти? Что-либо решить?
Искать ответов у Пламени все равно, что высматривать их в текущей воде или выслушивать в дуновении ветра. Да, кто-то именно так и делает. Да, среди людей таких немало, а среди орков и того больше. Но это все язычество.
Возвращение к нему — к игрушке разума; к тому, чем человечество шкодливо увлекалось, пока находилось в колыбели — отторгает культиста от света истинной веры. Язычество — добровольный шаг назад. От незнанию от знания, от набирающего силу к уже отжившему свое. Во тьму веков от созидательного огня.
Санни, бывают ситуации, когда сразу понятно, что надо делать. Бывают ситуации, когда что надо делать, непонятно вообще и понято быть не может даже сильнейшими из умов. А бывают ситуации... когда понятно, что надо делать, конечно, не сразу. Но решение где-то на поверхности — настолько на поверхности, что о него неминуемо споткнешься, когда начнешь искать.
Взять, к примеру, Пряника и Мартина. Человек бандитский и человек мастеровой предложили то, что им по естеству. Один — поработать с источником, второй — изготовить яд (эх, были бы еще инструмент да сырье!). Вот так просто. Может, оно так и просто? Вот что, например, может поделать человек черный вроде тебя?
Слово в слово ты побратимам разговор с приставом не передал — не нашел нужды или просто не запомнил. Но если припомнить его в более четких очертаниях, то что за "местные", которые дядю Финли "ебут и сушат"? Кто они? Как именно ебут и сушат? И почему для этого надо писать целую книгу милсдарю шерифу? Как теперь узнаешь, эх. Вот если бы ты был кем-то, кто умел расколупывать души людей, как дядя Ларс. Или, например, просто имел чуть более лихой да суровый вид, шоб, понимаешь ли, сразу производить впечатление нужное. Что ты де не рыхлый тюфяк, а человек крепкого складу и подходу... И подойти вот таким вот человеком пусть не к самому дяде Финли, а к супружнице его или дочкам. Бабы за мужиков в семье всегда страшатся много. И за всякую помощь хватаются как за соломинку. Глядишь, так и поведают всякое; сами придут за тем, от чего ворчливый дядя Финли лишь отмахнется. "САМ РАЗБЕРУСЬ!".
Ларс, батя часто утверждал одну вещь — за хлеб насущный все вокруг продают себя.
На стене в вашем доме висел топор. Вроде бы обычный топор. На недлинной ручке, бородовидный. Вот только один раз, когда ты взял его в руки — батя уехал по своим торговым делам, а ты не сдержал любопытства — то поверить не мог, насколько же он
легкий. От силы фунта четыре, четыре с половиной самое большее. Ни в какое сравнение не шел он с тем колуном, которым доводилось рубить дрова. Этим длинным, тупоносым чудовищем с центром тяжести, смещенным к обуху. Отроком ты всякий раз едва не терял равновесие, если слишком сильно запрокидывал его за голову.
А тут — топор. Очевидно, тот, которым никто не рубит дров. Или во всяком случае, делает это не так часто, как можно подумать.
Сначала его подержал ты. Потом Винс. Потом снова ты. Сделали по очереди пару пробных взмахов да и повесили назад. Винс, впрочем, остался равнодушен, в то время как ты испытывал почти суеверный трепет.
И именно где-то в этот момент — может, твой интерес к оружию был отмечен, а может, так просто сложилось по наитию — батя и вывалил на тебя эту мысль. Мысль, ставшую одной из несущих свай нерушимого здания его личной морали.
— Хлеб насущный дорого достается, сын. И все вокруг продают себя за него — частями, которые могут продать. Герольды продают свою память. Люди ремесла — сноровку. Гонцы торгуют ногами, шлюхи — пёздами. Суть жизни в том, чтобы найти в себе то, что ты продашь с радостью, на пользу многим. Я занят торговлей, а значит, я продаю свои хватку, чутье и твердость слова. А вот этот человек, — батя кивнул на топор. — Он продавал свои руки, хребет и жопу.
Он смотрел на тебя, и ты не находил, что ответить. У всех бать мира есть один дар на грани с волшебством. Кем бы ты ни был, каким бы богатым, значимым, крутым и авторитетным не являлся перед собой и окружающими, это все теряет значение, когда на тебя смотрит батя. Батя смотрит на тебя — и ты снова отрок. Мелкий пацаненок. Который может только взирать снизу вверх и внимать сказанному. Без вариантов.
— Его положение, сын, куда менее надежно, чем мое. Рука однажды потеряет твердость, хребет рано или поздно треснет, а жопа порвется. Продавать ему больше станет нечего. В то время как мои хватка, чутье и слово всегда будут при мне. Так что... Я это Винсу уже сказал, повторю и тебе: торгуйте головами, а не жопами. Сугубо из заботы о будущем.
Ты выходишь из управы с контрактом в руках. Выходишь с полным ощущением, что многое позади. Та старая жизнь, затянувшаяся и болезненная, как бред горячечника; катящаяся вперед словно по продавленным колеям. Больше этого не будет! Затем разворачиваешь пергамент, просматриваешь и... понимаешь, что, пожалуй, позади она не так уж и.
Пристав не стал вымарывать твою запись про вообще всех налетчиков. А ты не стал выяснять, почему награду могут задержать на пятнадцать дней. Что это было, если не
торг?
— Даю два яблока.
— Нет, это стоит пять яблок.
— Хорошо, пусть пять яблок. Но пять яблок у меня будут только через три дня, подождешь?
— По рукам.
В чем разница?
С одной стороны, ты не торговец. У тебя оружие, верные люди, твердые договоренности по пергаменту. В твоем караване вместо товара походный скарб. Но с другой, ты и не воин — по-прежнему обиваешь пороги за долю малую, протаскивая под взорами власть имущих соображения личных выгод. Уже не торговец, еще не воин. Контрактник.
Спрашиваешь у Тревора, есть ли какие-то подряды на охрану караванов. Он задает встречный вопрос, мол, зачем. Коротко и по сути отвечаешь ему, мол, так и так, вот теперь кто я. Тревор неслабо так удивляется (если не сказать еще точнее — крепко садится на задницу). И говорить начинает только спустя время, когда возвращает дар речи:
— Караваны есть. Что охранять, тоже есть. Но мы на это дело наемников подряжаем. Приходишь к ним в Старый квартал и просто говоришь, что, куда, и сколько надо мечей. Они все делают. К контрактникам за таким не обращаются — их пока соберешь по пергаменту, да еще и соберешь сброд какой тоскливый. Денежки стынут, сделка движение любит! Так что... вот так, Ларс. И еще одно с наемниками — управа их цеха здесь находится, в городе. И если караван исчезнет, всегда будет с кем побеседовать в суде. А контрактники — голь перекатная, исчезли и исчезли. Никакой надежи.
По результату общения ты выясняешь ряд вещей:
• торговцы хотят быть уверенными, что услуга будет оказана именно в тот момент, когда в ней появится нужда. Поэтому наемники;
• торговцы хотят, чтобы у контрагента был поручитель. У наемников он есть;
• выход на конкуренцию сам по себе чреват проблемами с этими же самыми наемниками. Как перебить конкуренцию, чем? Качеством? Уличный бандит, толстый пейзанин и мальчиш-мастеровой в твоем отряде как-то вообще не внушают. Сбрасывать цену, демпинговать услугу? Ну тогда эти самые наемники к тебе же и придут. И популярно объяснят, где твое место, и почему тебя здесь не стояло.
Полный невеселых мыслей, ты забираешь коней, снаряжаешь телегу и выводишь караван на большак. Подумать о возможностях время будет — много времени. А пока дорога. Контракт требует прибыть от тебя в местечко под названием Сероводье.
Мугабаш, коротая дни, ты искал работу. Простая поденщина не интересовала, но чего-то серьезнее не давали на пару дней. Нужна была стабильность и надежность, а быть стабильным и надежным тебе особо не с руки. В общем, ты убил на этот день, а к его исходу натолкнулся на необычную мысль. А чо б не поработать на кожемячинских? На самого Джонаса, м? Ты подойдешь такой и скажешь, мол, так и так, я контракт взял, деньги будут, долг покроется, но надо подождать (управа волам хвосты крутит). И пока ждем, я готов пошевелить дела. В общем, засветишься, лицом торганешь, дашь понять, что не просто так сидишь. Еще и монетку поднимешь. Лучше некуда. Пошел к Джонасу, в общих чертах это все передал. Он пожал плечами:
— Низовая срань всегда будет. Начёс в обход собирается. Надо будет походить с ним к терпилам и внушать. Кулаки побольше, ебало посуровее. Может, захуячить кого надо будет (но ток не насмерть). У нас тут все на мазях. Проблем быть не должно. Подогреем нормально. Ну... нормально — по меркам того, кто и так торчит нам до самой жопы.
Свои измышления на этот счет, если они и были, ты придержал. Работа есть. Чо там Джонас еще думает на этот счет, уже не особо важно.
Ты ходил с Начёсом по улице смердящей конской мочой улице кожевников и перетряхивал мелких дельцов и ремесленников. Всё, что существовало здесь, существовало за долю малую. Но даже выплачивая ее, не делало это спокойно. Пользуясь тем, насколько ты большой и страшный (и что помимо тебя тоже были еще пара шестерок), Начёс вел себя фривольно и откровенно упивался происходящим. Мог вломить затрещину наотмашь за косой взгляд, замацать жену на глазах мужа, чот сожрать и выпить с чужого стола. Никто не перечил.
Самый большой приход Начёсу выпал с харчевни на его улице. Со смешным названием "Квадратный пудинг". Хмурый хозяин отсыпал немало так монет. Харчевня одна на улице, и скорее всего, ему было их куда и на что потратить. Но кого волнует? Начес еще и на одну из его дочурок глаз положил. Без особых церемоний прошел на кухню, схватил ее за зад, получил пощечину — несильную, вялую, отвешенную больше для проформы, чем с целью серьезно отстоять личные границы — но встретил ее лишь смехом.
— Люблю, когда баба с зубами. Я тебе, дядь Фин, уже давно предлагаю по-другому отдавать. Уж не знаю, чо ты артачишься.
— У нас с Джонасом уговор был, что девочки не при делах, — дядя Фин старался звучать твердо, но ты слышал, как его голос дрогнул. — При делах только харчевня. А харчевня платит.
— Уговор так уговор. Ты знаешь, что со следующего месяца ставка еще на две десятины поднимается?
— Почему? Я и сейчас еле собрал.
— Вообще тебя это ебать не должно. Но у меня сёдня щедрое настроение. Короче, поясняю: в Малоглубинке трогги завелись. Контрактные шныри их разгонять не берутся. А значит, гильда горняков неминуемо недобашляет в казну. А казна не любит, когда у нее нехватки, секёшь? И поэтому бремя податей равномерно распределяется на весь остальной город. В том числе и на наш честный цех.
— Пиздец. Я ж так закроюсь. Мне пристав неделю дал от тараканов избавиться. Где я денег на все возьму.
— Ну так я тебе еще раз говорю: можешь по-другому отдавать.
— А я тебе еще раз отвечу: девочки не при делах.
— Ну нет так нет. Человек ты взрослый, последствия взвесишь. Думай. Время есть.
Когда этот разговор остался позади, ты выходил из харчевни последним. И обернувшись через плечо, как обессилено дядя Фин опустился на табурет. Даже позвоночник не держал — не человек будто сел, а словно кто-то положил мешок гнилой ветоши. Увидел ты, и как обняли хозяина его дочери. Где-то вне поля твоего зрения до тебя донесся тихий плач. Вестимо, жена хозяина.
На улице Начес сказал тебе, мол, всё, баста. И расплатился с тобой. Ну как расплатился — достал половину серебряной монетки и кинул ее на землю. Так, чтобы ты был вынужден поднимать. Смотреть, как ты переступаешь через свою гордость, шаря пальцами в грязи (если переступаешь и шаришь), он не стал. Ушел восвояси. Цели поглумиться над тобой у него не было, но он как будто не работу оплатил, а просто милостыню подал. Это не ему нужна была твоя пара рук, а тебе нужны были его деньги — так он это видел, во всяком случае.