Pale | ходы игроков | -- экспресс из столицы

Джону пришлось сперва выбросить из кабины кочергу и лопату, после спуститься по лестнице самому, и, лишь потом, подхватив всё это с земли, двинуться обратно к пассажирским вагонам. Он прошёл вдоль вереницы пассажиров, что шли в противоположную сторону — Доротеи и Норы, хмурой Вирджинии, потерянного Фоули, угрюмого Кобба, и, в конце концов, Фрэнка. Священник даже остановился и обернулся, провожая их взглядом — отчего-то подумалось, что слова напутствия прозвучали слабо и блекло, и преследовало странное ощущение, что там, во мгле, этих людей ждёт нечто несравнимо худшее, чем оставленный поезд.

Встряхнув головой, Джон быстро пошёл назад, отгоняя странные мысли. Ему становилось не по себе от перспективы взаимодействия с дверью — головной вагон казался холодным и мрачным даже в компании толпы пассажиров.

Куривший снаружи Хоксли кивнул священнику, когда тот прошёл мимо. Френсис куда-то подевалась — может, зашла в один из вагонов. Джон, мысленно подбадривая себя, поднялся по ступенькам, миновал тамбур, и вошёл внутрь. Укрытое пальто тело Агнесс лежало на том же месте — странная мысль, можно подумать, оно могло без посторонней помощи куда-то переместиться… Священник сглотнул и посмотрел на дверь, что темнела в конце вагона. Удастся ли вообще открыть её кочергой? Может, вообще не стоит и пробовать?

Джон аккуратно разместил лопату на крайней лавке, и перехватил кочергу обеими руками покрепче. Её вес придавал решимости, словно привязывал к реальности стальным якорем.

Священник медленно двинулся вперёд по проходу, в очередной раз гадая, что же так напугало женщин, и даже старого полицейского, коим был Уильям Хоксли. Джон приближался, медленно прислушиваясь к своим ощущениям, к звукам вокруг — особенно тем, что могли бы донестись со стороны двери. Он почувствовал, как меж лопаток зарождается волна холода, и медленно распространяется вдоль линии позвоночника. Как волосы на шее становятся дыбом. Джон нервно повёл плечами и оглянулся назад — как будто, дальняя от двери половина вагона выглядит куда светлее, чем эта?

Самовнушение. Это все самовнушение. Джон поежился и нервно оглянулся. Внутри шла отчаянная борьба между двумя страхами – страхом показаться глупым и страхом… просто страхом. Которому не было достаточно рационального обоснования – точнее, был набор рациональных обоснований его отсутствия.

Агнесс была мертва – в профессионализме доктора Сольгерд сомневаться не было причин. И мертвецы не перемещаются с одного места на другое без помощи живых. Холод объяснялся тем, что без работы локомотива отопление вышло из строя. Скорее всего, существовала какая-то хитрая физическая формула, которая объясняла бы, почему вагон резко охладился – общее правило или же техническая особенность экспресса. Различная степень освещенности объяснялась количеством и степенью затененности окон, а также положением, пусть и сокрытого сейчас тучами, солнца. Не стоило отбрасывать и состояние самого Джона – зрение может творить странные вещи в зависимости от мыслей и эмоций человека, и среди книг, прочитанных Томасом, были те, что говорили о ложных видениях, которые принимались за откровения, и возможнных причинах их. Вставшие дыбом волосы – реакция организма как на холод, так и на необоснованный страх, а не крик спасительных инстинктов, зародившихся задолго до того, как человечество обрело то, что можно считать полноценным разумом.

Аргументы проносились чередой в голове священника, но в качестве оружия против страха выступали не слишком хорошо. Он попятился. И поднял глаза наверх, уперевшись в потолок.

- Это ли испытание ваше, Близнецы? Страх, пронзающий душу, тьма забвения, клубящаяся впереди?

Джон убрал одну руку с кочерги и сжал в ней символ.

- Близнец Старший, имя Тебе – Милосердие: Не отвергни меня, заблуждающегося человека!

Шаг вперед.

- Близнец Младший, имя Тебе – Сила: Подкрепи меня, изнемогающего и падающего!

Еще один.

- Близнец Старший, имя Тебе – Мир: Умири мятущуюся душу мою!

Третий. Металл впивается в пальцы.

- Близнец Младший, имя Тебе – Справедливость: Не осуди тот путь, которым иду я!

Четвертый. Пятый.

- Близнец Старший, имя Тебе – Свет: Не дай пропасть мне во тьме забвения!

Джон будто бы подгонял себя к двери словами молитвы. Разум его не мог избавиться от страха, и все прошлое его, обучение и опыт говорили о том, что в такие моменты нужно отдать себя в руки веры.

Джон медленно продвигался, сопровождая каждый шаг словами писания. До злополучной двери в конце вагона оставалось всего лишь несколько метров, когда что-то произошло. Священник ожидал чего угодно — порыва могильного ветра, завываний проклятых душ, оскаленных ликов мёртвых… и морально готовился.

Ничего из этого не случилось.

Вместо этого Джон почувствовал на щеке слабый, едва ощутимый холодок сквозняка — и услышал доносившийся откуда-то снаружи, из ниоткуда, шелест накрапывающего дождя. Он вспомнил себя в приюте — сжавшегося в холодной комнате под одеялом, обнимающего плюшевого зайца, и слушающего завывания ветра снаружи. Голые ветви клёна время от времени хлестали по стеклу, отбрасывая странные тени — маленький Джон растирал глаза и фыркал, но слёзы не останавливались. Было больно, горячо и обидно — за то, что прошлая жизнь закончилась, за то, что мама от него отказалась, за то, что из дома его отправили сюда, в это серое здание с угрюмыми, жестокими детьми. В первые недели он часто плакал ночами — почти беззвучно, под одеялом, чтобы, не дай Близнецы, не узнали другие дети.

Эта ночь была особенной, чуть другой. Уже некоторое время Джон слышал какие-то сдавленные звуки — то ли смех, то ли плач — что доносились со стороны тонущего во тьме коридора. Ему удалось взять себя в руки — и на смену обиде теперь пришёл страх. Что лучше, закрыть глаза и уши подушкой, или всё же пойти проверить?

Священник не думал о той страшной ночи месяцами, годами. И внезапно вспомнил — ярко, отчётливо. Как будто это всё случилось вчера.

- Дождь?

Сознание Джона будто бы раздвоилось. Часть медленно, теряя уверенность с каждым шагом, приближалась к двери. Часть столь же медленно проваливалась в прошлое. Реальность расплывалась и сплеталась воедино, перемешивая воспоминания и настоящее. Руки то холодило шершавым металлом кочерги, то они погружались в мягкого, насколько это возможно для тряпичной, а не пуховой игрушки, кролика. Дверь в отсек команды пересекалась с обшарпанной, но прочной дверью общежития – Джон помнил, что чтобы ее открыть, всегда требовалось налечь всем телом. Всегда? Нет, скорее тогда. Когда он был Мелким.

Мелкий Джон. Приютское прозвище, намертво присосавшееся к нему. Обидное – он не был самым мелким среди других детей, даже среди других Джонов. Имя-то распространенное. Могло быть и хуже – если бы в один из первых дней он не сорвался. Боль от произошедшего настолько рвалась наружу, что ее хотелось причинить кому-то другому, под любым предлогом, любой ценой. Это было неразумно – как и многие другие поступки в первые дни и недели. Привычный мир рухнул, сгорел, остался позади – и новое окружение казалось непознаваемым и было страшным. Джон пытался быть сам по себе там, где это было невозможно. Он надеялся, что его не заметят. И какое-то время даже верил, что ему это удалось. Недолго. До того, как начались неприятности. Тычки, толчки, обидные прозвища… с какого-то момента осталось лишь это. Даже те, с кем, как он думал, хотя бы познакомился, будто перестали его узнавать.

Ну-ка, давай ещё раз, крысёныш, покажи, что еще умеешь…

Он никогда не был сильным. Их, разумеется, было больше. Тогда еще он не мог посмотреть на ситуацию стороны, и потому вместо того, чтобы чувствовать себя жалким, Джон испытывал какую-то особую форму обиды – на себя, на них, на весь несправедливый мир. Синяки болели, но еще больше болело что-то внутри, с того момента, как в ответ на полуравнодушные расспросы взрослых он соврал что-то невнятное про падение – когда он лежал на полу, ему объяснили, что жаловаться бесполезно, и что "за стукачку – в пачку".

Это был первый раз. Но не последний.

Тогда Джон не понимал, что является силой в глазах других детей. Но знал точно, что слезы его погубят. И поэтому, когда смесь новой и старой боли доходила до предела, он старался оказаться один. Или, хотя бы, под одеялом. Наверное, именно тогда он полюбил дождь – в него не так слышны слезы.

Сознание Джона дрогнуло еще раз. Теперь их было трое – один Джон сделал очередной шажок к двери, Мелкий Джон глотал слезы в приютской комнате, а призрачный Джон смотрел на него со стороны.

Мелкий Джон плакал. Он думал, что делает это беззвучно, но это было не так. На следующий день кто-то расскажет об этом Шишке, и последует новый цикл издевательств. Джон еще долго не узнает, кто именно настучал на него в тот день. Но он выучит урок, и в следующий раз будет тише. Но не только из-за этого.

Мелкий Джон плакал. Но сквозь собственные всхлипы он услышал что-то еще. Когда он втянул с воздухом сопли, уши немного заложило, и потребовалось несколько раз сглотнуть, чтобы слух прочистился. Боль обиды вновь занесла острую иголку над сердцем. Но в тот короткий момент, прежде чем он снова бы зарыдал, в комнате воцарилась тишина. Точнее, она воцарилась в разуме Джона. Вместо того, чтобы окунуться в звуки ему лишь одному слышного плача, он с удивительной четкостью слышал все вокруг. Все, включая странные звуки за дверью.

Плач? Смех? Звук был приглушенным, будто издающего их душили.

Джон-наблюдатель заметил, что это сравнение он сможет сделать позже, когда сам почувствует на себе удушающий захват и то, как мир темнеет и гаснет по краям, а звуки приобретают странное, пульсирующее эхо и слышны будто бы из-под воды.

Первой мыслью Джона было, что это другой приютский. Травили многих. И он ничего не мог поделать.

Джон-наблюдатель знал, что это была ложь. Так он оправдывал бездействие. Он мог попытаться подойти, поговорить, как-то поддержать. Но он боялся. То, как отводили взгляд Митч и Жозеф последние дни, вселило в маленького Джона страх предательства. Что за помощь, за просто человеческое отношение, он получит удар в спину. Этого он боялся, даже целиком не осознавая сущности страха, больше, чем избиения бандой Шишки.

Но, вслушиваясь в этот звук, на смену озлобленному бессилию пришло другое чувство. Страх. Сродни глубинному страху перед темнотой, большей, чем отсутствие света. В этих звуках было что-то неуловимо неправильное. Неуловимо для разума – но не для инстинктов, которые моментально высушили слезы Джона и вжали его в кровать. Натянув одеяло на голову, стиснув кролика, он закрыл глаза плотно-плотно, но звуки не прекращались. Они были слышны даже сквозь подушку, когда Джон накрыл ею голову, пытаясь их заглушить.

Он лежал и просил Близнецов, чтобы звуки не приближались…

Это была дурная ночь. И воспоминание о ней, водопадом потянувшее за собой значительный кусок приютского багажа, который Джон оставил в прошлом, вызвало вспышку эмоций, среди которых доминировала злость. На мир, на мать, на приют, но, в первую очередь, на себя. И эта злость выдернула священника из прошлого, оставив перед ним одну лишь реальность. Ту, в которой в этот раз он решил не отступать. Где-то на задворках сознания рациональная часть разума орала о том, что происходящее неестественно, что не могут несколько человек просто от одного вида двери погружаться в свои наименее приятные воспоминания, но Джон был уже где-то за гранью. Моральное поражение уровня величайших военных катастроф в беседе с Алессией, подвернувшееся так некстати воспоминание о проявленной в приюте слабости, надуманный страх показаться трусом перед остальными пассажирами – все это толкало Томаса вперед, к двери.

Пальцы крепче стиснули кочергу.

- Не сегодня…

Собственные слова показались Джону каким-то шипением, но он не обратил внимания на это, и сделал еще один шаг, практически преодолев разделявшее его и дверь пространство.

Воспоминания казались такими яркими, что вытеснили реальность. Умом Джон понимал, что по-прежнему в тёмном и холодном вагоне, застыл в нескольких шагах от чёртовой двери — и в то же время снова был там, маленький и слабый, мелкий, в приюте, сжавшийся под тонким одеялом на жёсткой, неудобной кровати. Он хорошо помнил, что та ночь была долгой — странный плач не прекращался, казалось, долгими часами, вплоть до рассвета, временами отдаляясь, временами приближаясь будто бы к самой двери. В ту ночь мальчику не удалось сомкнуть глаз — и он часами то дрожал от страха, то проклинал себя за нерешительность, малодушие. За годы в приюте Джон пережил очень много плохих, тёмных дней, но та ночь навсегда отпечаталась в памяти как что-то жуткое и непонятное, пожалуй даже сюрреалистичное. Временами Томасу и вовсе казалось, что того случая не было, что это была просто игра воображения или сон.

Джон вздрогнул, мотнул головой и вернулся в реальность. Он был один в пустом и тёмном вагоне — и, если подумать, не происходило ничего страшного. Просто ещё один человек застопорился ни с чего на подходе к проклятой двери — и тут задумаешься невольно, что увидели остальные. Священник сжал пальцы на кочерге, стиснул зубы. Он давно не в том возрасте, чтобы бояться предчувствий, неясных шорохов. Проще всего было развернуться и уйти, отказаться от идеи предупредить другой поезд, и, как часто бывало, привычно опустить руки.

Мужчина решительно преодолел несколько оставшихся шагов до двери, дёрнул ручку. Дверь выглядела массивной и прочной, а кочерга в руках священника — не самым подходящим инструментом для взлома. Без надлежащего опыта, задача могла потребовать часов изнурительной, тяжёлой работы, в конце которой Джона мог ждать унизительный провал и беспрецедентное ощущение собственного бессилия. Он попытался вогнать остриё кочерги в несуществующую щель между косяком и замком, слабо понимая что делает, лишь впустую царапая дерево…

– Мистер Томас, — голос Фрэнсис раздался позади, и Джон вздрогнул, разве что только не подпрыгнул от неожиданности.

Обернувшись, он увидел журналистику в дверях вагона.

– Прошу прощения, я не хотела вас напугать. Мы просто подумали, что вы не откажетесь от небольшой помощи.

Когда мимо девушки в вагон с медвежьей грацией протиснулся Хоксли, Джон сразу почувствовал себя лучше, намного увереннее. Хоксли выглядел как человек, который умеет и любит работать руками — он искоса и странно взглянул на дверь, подхватил оставленную Джоном на одной из лавок лопату, и осторожно приблизился. Опустившись на корточки возле двери, он принялся придирчиво изучать замок.

Джон вздрогнул, когда за его спиной раздался голос Френсис. После чего оторвался от дела, которое казалось бесполезным, и несколько смущенно улыбнулся, отходя в сторону и давая Хоксли возможность изучить замок. Возможно, у того было больше опыта с закрытыми замками – по меньшей мере, выглядел он соответственно.

- Да, похоже, я переоценил свои силы. В самом буквальном смысле.

Священник посмотрел на журналистку.

- Это место…

Он замялся, пытаясь представить себе, насколько безумно звучат его слова со стороны.

- Я вспомнил не самый приятный момент своей жизни.

Томас задумался, прокручивая в голове произошедшие события. Сейчас, когда пугающей четкости воспоминание отступило, мозг заработал на полную катушку, пытаясь объяснить ситуацию или вставить произошедшее в какой-то объясняющий произошедшее узор. И, как ни странно, в какой-то узор все довольно удачно складывалось.

Они закончили подписывать свидетельство о смерти. Хоксли и Леви уложили покойницу на скамью. Накрыли, скрывая мир от слепого взгляда выпученных в смерти глаз. Хоксли первым подошел к этой закрытой двери, подергал за ручку. Пожаловался на то, что случилось с ним это на пенсии, в самую первую неделю. После чего поспешил на выход, ругаясь про то, что заперта дверь. Если службу Хоксли нес там, где предполагал Джон, это было странной реакцией. Судить людей по внешности чревато, но на текущий момент совокупность признаков говорила Джону о том, что Хоксли не был человеком, который привык отступать перед решаемыми проблемами.

Это раз.

Вслед за Хоксли шла Фиц-Джеральд. Она прислонилась к двери, приложила ухо. Дальнейшие события позволяли предположить, что она была связисткой – так что неудивительно, что женщина решила полагаться на слух. По ее словам, за дверью ей послышался какой-то голос и что-то скребущееся, но "я – тридцатый, на приеме" – это очень странный выбор слов для возгласа удивления. Джона не слишком удивило то, как она отреагировала на предложение поговорить, но при этом ощущение, что как минимум часть ее дальнейшей реакции на случившееся была искусственной, священника не покидало.

Это два.

Третьим человеком, проявившим необычную реакцию, была мисс Сольгерд. Если бы Джон не учился (и, справедливости ради, не обладал талантом) замечать эмоциональные детали, то он бы этого не заметил. Но даже с учетом того, что доктору удалось взять себя в руки невероятно быстро, что-то заставило ее также остановиться у двери.

Это три.

После этого попытку приблизиться к двери сделала бледная девушка, но тоже развернулась на половине пути, пусть и без каких-либо заметных следов стресса. И все как-то оставили эту затею – до текущего момента. Это произошло удивительным образом само собой, как будто все сговорились не замечать странность произошедшего.

Томас чуть скривил губы. Он тоже этому поддался. Вместо того, чтобы попытаться осмыслить ситуацию или подчеркнуть неправильность событий, он пошел болтать о мумиях и суевериях с Доротеей. Справедливости ради, от своей позиции он отказываться не собирался – мистика это то, что не может объяснить разум на текущий момент, и не более. Но худшей ошибкой разума является попытка закрыть глаза на факты, не вписывающиеся в картину, и объяснить творящееся на ней на основании оставшихся, удобных для ситуации.

- И, как бы странно это ни звучало, я почти уверен, что нечто похожее испытали остальные, когда мы…

Он бросил взгляд на тело Агнесс.

- …провожали ее в последний путь и пытались открыть дверь в первый раз. Мисс Сольгерд диагностировала эпилептический приступ и проблемы с сердцем. Возможно, приступ был вызван страхом.

Осторожные слова, чтобы не сказать "старуху что-то напугало до смерти". Томас посмотрел на Френсис – с некоторой долей страха, потому что не знал, как она отреагирует. Но что-то, заставившее его не остановиться перед дверью, продолжало тянуть его вперед, хотя он и начал испытывать неприятное тянущее ощущение, что совершил ошибку своими откровениями.

Френсис, прислонившись плечиком к косяку, по-прежнему стояла на входе — в дальней от двери части вагона. Она стойко выслушала Джона не перебивая, и только в конце позволила себе ироническую усмешку, которая, как не мог не отметить священник, ей удивительно шла.

– И что же вы предполагаете, пастор? Безымянный лично снизошёл на вагон, и запугал несчастную старуху до полусмерти? – она фыркнула насмешливо, взглянув в сторону. — Не спешите с выводами, мой вам совет. По меньшей мере половина моей карьеры выстроена на том, что люди склонны наделять мистическими свойствами совпадения и стечения обстоятельств.

И всё же за сарказмом журналистки Джону виделась некоторая хорошо замаскированная тревога. Девушка не была глупа — и не могла полностью закрывать глаза на ту череду странных и необъяснимых событий, что преследовали пассажиров с момента пробуждения в пустом поезде.

Хоксли ничего не ответил. Он опустился на колено возле замка, извлёк из внутреннего кармана пальто сложенный втрое мягкий футляр. Тихо насвистывая что-то себе под нос, он разложил футляр на ближайшей лавке, и Джон увидел внушительный набор отмычек разных размеров. Мужчина примерился к отмычкам, снова посмотрел на замок, выбрал две из них и вновь склонился над дверью. Теперь Джон видел лишь его широкую спину.

– Впрочем, у меня пока тоже нет нормальных объяснений происходящему, – помолчав немного и бросив на Хоксли уважительный взгляд, призналась наконец Френсис. – Почему мы остановились в этом месте? Куда подевался экипаж поезда? Как вышло, что мы все, кажется… видели один и тот же кошмар? Вы же тоже помните свой сон, пастор? Холодная ночь и звёзды, и фигуры, что танцуют без музыки? И тот смех.

Френсис говорила, и полузабытые крупицы кошмара всплывали в памяти Джона, сплетаясь в пусть и покрытую сеткой трещин, но вполне целостную картину. Спина Уильяма напряглась, тихий металлический скрежет, который уже некоторое сопровождал процесс вскрытия, прекратился.

Джон вспомнил тот забытый кошмар. Так ярко и в деталях, что теперь не понимал, как можно было не помнить.

Там всегда стояла холодная и звёздная ночь. Там мутные фигуры в балахонах танцевали в сине-серебрянном лунном свете, сплетаясь в хороводы и образуя малопонятные, непостижимые для разума простых смертных, фигуры. Там ты скромно наблюдал за фестивалем со стороны — трясся от страха, дрожал на пробирающем до костей ветру, но одновременно чувствовал упоительное, странное возбуждение.

Танцующие фигуры порхали, подбирались всё ближе — в синем свете ты разобрал изуродованные и оплавленные, такие безнадёжно мёртвые, лица. Они беззвучно хохотали — и внезапно ты осознал, насколько сюрреалистично выглядит их танец без музыки.

Мертвецы хохотали — в ответ откуда-то сверху раздался высокомерный, жуткий, ледяной смех. Ты задрал голову и посмотрел в такое чистое, кристально ясное небо. Ты увидел лицо на луне — уродливое и злое, оно словно было соткано из плывущей пятнами тени. Луна смеялась — и ты начал смеяться вместе с ней в унисон. Ты отчётливо услышал те самые слова, которые помнил в момент пробуждения.

— Фестиваль начался, — произнесённые таким умиротворяюще спокойным, бесстрастным голосом.

Твоим собственным голосом.

В реальность тебя вернул отрезвляющий щелчок открывшегося замка.

Хоксли поднялся и дёрнул за ручку двери — та открылась со скрипом, обнажая тёмный и узкий коридор служебного отсека, с новыми дверьми, что вели в помещения слева и справа. Джон почувствовал что-то в момент, когда дверь открылась — порыв ветра, пробирающий до самых костей сквозняк, как будто нечто прежде запертое внутри выскользнуло наружу. Ощущение исчезло так же быстро, как появилось — всего миг, и Джон засомневался, что оно вообще было.

Джон отвел глаза, когда Френсис иронически высмеяла его подозрения. Это было одной из причин, по которым он опасался откровенности. Всегда есть шанс ошибиться. Всегда есть шанс не понять мысли собеседника – или даже собеседника в целом. Всегда есть шанс попасть в глупое положение. И, несмотря на все приложенные Джоном усилия, чтобы избегать подобных ситуаций, он все еще допускал ошибки. Похоже, это была одна из этих. И каждый божий раз его будто бы откидывало в самые неприятные моменты его жизни без всякой потусторонщины. В памяти всплывали старые унижения или ошибки, и сразу стройная логическая цепочка размышлений ломалась под ударами ржавого топора эмоций. И хотелось сжаться и быть где-то далеко-далеко, и, желательно, кем-то другим.

Чтобы полностью взять себя в руки, потребовалось несколько мгновений. Прорвавшись сквозь приступ стыда, разум нашел подходящие слова почти сразу же.

- Я примерно то же говорил мисс Фиц-Джеймс минут десять-пятнадцать назад. Что всему есть естественное объяснение – возможно, пока не известное нам.

Священник вздохнул.

- Военные склонны запирать свою боль в себе. И я решил, что ее поведение – проявление травмы в необычной ситуации.

Он нервно усмехнулся. Затем помрачнел.

- Я даже представить не могу, что могло всплыть у нее и мисс Сольгерд в памяти…

Томас посмотрел на Хоксли, но тот по-прежнему ковырялся в замке. Более того, среди его личных вещей обнаружился набор отмычек. Не самая обычная вещь для отставного служаки. И неудивительно, что он не решился светить ею перед более взыскательной аудиторией. Хотя, быть может, его тоже приложило воспоминанием?

Пока Джон говорил, Френсис, похоже, вела внутреннюю борьбу между рациональным скептицизмом и окружающей их реальностью. И реальность в итоге победила. Но, признав странность происходящего вокруг, журналистка решила напомнить о странном сне. Кошмаре. А затем…

Джон обнаружил себя сидящим на одной из скамеек. Мысленно поблагодарив, что воспоминание не настигло его рядом с бездыханным телом Агнесс, он посмотрел расширившимися глазами на Френсис.

- Я… как я мог этого не помнить?

Он обвел помещение весьма ошарашенным взглядом. Он знал, что сны довольно быстро стираются в памяти после пробуждения, но этот кошмар просто не мог относиться к ним. И что-то... случилось потом. Когда дверь открылась. Разжав вцепившуюся в символ Близнецов руку, он протер глаза. Затем опустил их, пристыженный собственной реакцией.

- Нет, это неправильный вопрос. Как нам всем могло такое привидеться?

Джон вновь поднял глаза и посмотрел на журналистку.

- Наши работы в чем-то схожи – мой долг привести человека к истине о нем самом, и если эта истина ведет его к забвению, наставить его на праведный путь. Старший Брат милостив. Исповедь – лишь часть работы священника, не меньшая – уметь говорить с людьми, понимать их. В какой-то степени – изучать. Я бы не сказал, что сны играют большую роль, но они могут помочь лучше понять человека.

Он сглотнул, не уверенный, что готов продолжать.

- Они могут казаться случайными, но… изучив нескольких прихожан там, где я служил раньше, я могу утверждать, что строятся они на собственном опыте человека. Нередко преображенном до неузнаваемости, но на нем. Что-то в глубине нас перемалывает его, смешивает с желаниями и потребностями, и выдает образы. Люди со сходным прошлым и родом деятельности, со сходными темпераментами и желаниями могут иметь сходные сны.

Священник помедлил.

- Но мы? Даже в этом вагоне сейчас люди совершенно разные…

В несколько ошарашенном и испуганном взгляде Джона что-то изменилось. Сквозь страх проклюнулось зерно любопытства.

- Мисс Френсис, вам что-то говорят эти образы? И упоминание фестиваля?

Френсис, слегка нахмурившись, помолчала.

Вопрос Джона наверняка заставил её снова думать о пережитом кошмаре — и пастор не мог не признать, что едва ли в его жизни случалось что-то более жуткое. Было что-то мрачное и потустороннее в безмолвном танце мертвецов под луной, в несформированном до конца размытом лице — что-то древнее, чужеродное, в сравнении с чем начинаешь невольно чувствовать себя крохотным насекомым в тени доисторического колосса. И пастору очень сильно не нравилось это туманное, странно чёткое ощущение.

– Мурашки по коже, — честно призналась журналистка дрогнувшим голосом. – Они танцуют, но танцуют без музыки. Мертвецы. Словно восковые, оплавленные.

Она сглотнула, быстро посмотрев в сторону.

– Это похоже на один из языческих ритуалов. Старую веру. Я собирала материалы для статьи на эту тема не так давно — ритуалов у этих староверов не счесть, и все как один требуют странных плясок и крови, – девушка чуть наклонила голову, и лоб на миг пронзила задумчивая морщина. – Луна это Рхер — один из страннейших богов старого пантеона. Если Безымянный это вполне понятный, примитивный и плотский страх первобытного человека перед темнотой, смертью и голодными холодными зимами… То истоки происхождения Рхера до сих пор вызывают немало споров. Он олицетворяет… странность, необъяснимую тревогу, безумие? Если честно, о нём вообще редко пишут — во всяком случае, сильно меньше, чем о всех прочих.

Френсис замолчала. Хоксли, скрестив руки на груди, смотрел на неё с плохо скрытым неодобрением.

– К чему это, мисс? – осведомился глухо и мрачно. — Мы правда будем исходить из того, что столкнулись со старыми богами и их тёмными силами?

Девушка смутилась и отвернулась. Уильям критически осмотрел утопающий во мраке проход.

– Идёте, пастор? Вам больше всех не терпелось наконец открыть эту дверь.

- Пока рано делать подобные выводы.

Джон вроде бы и обращался к Уиллу, но в его голосе чувствовалось, что он одновременно пытается убедить самого себя. Слова Френсис помогли найти логический якорь, которым он мог объяснить видение. Он сам, по долгу службы, изучал материалы о древних богах. С факультативно-критической точки зрения, разумеется. Они были, даже если отринуть предвзятое отношение авторов, злом. Чудовища, требовавшие всего и забиравшие еще больше своими "дарами". Джон не хотел бы жить в мире, где они были объективной истиной – хотя особо глубоко об этом и не задумывался никогда. Сомнения в привычной структуре мироздания это вернейший путь к безумию. И у Томаса хватало других проблем в жизни, чтобы предаваться философским размышлениям, которые могли бы совратить его с пути веры или свести с ума.

- Для нашего же спокойствия лучше действовать осторожно и принять странность происходящего, но не присваивать ей придуманные нами объяснения.

Он приложил ладони к глазам и потер их, одновременно помассировав лоб и скулы. Подошел к лому и поднял его. Ему сильно хотелось верить, что это было логическое решение, основанное на творящихся странностях. Но в глубине души он понимал, что кусок металла он поднял, подчиняясь первобытному инстинкту, чье полуоформленное нашептывание сводилось к тому, что впереди опасность и приближаться к ней без средства хоть как-то защитить себя нельзя.

- И придерживаться плана. Хотя видят Близнецы, эта…

Томас оборвал себя на полуслове. Затем облегченно вздохнул.

- Нет, показалось.

Уточнять, что именно ему показалось, он не стал. На какое-то короткое мгновение он решил, что воображение играет с ним дурную шутку, и для открывшегося им коридора в вагоне было мало места. Но потом, мысленно сопоставив оный снаружи и внутри, он понял, что все в порядке.

- Фонарик у кого-нибудь есть?

Хоксли пожал плечами, и смело протиснулся навстречу тёмному коридору. Джон снова посмотрел на дверной проём — внимательно, долго — копаясь в собственных ощущениях и пытаясь понять, почему это место вызывает у него, и всех остальных, настолько ярко выраженную тревогу. Там действительно темнее, чем можно было бы ожидать — впрочем, странная нехватка света в целом характерна для головного вагона. Оттуда словно бы распространяется странный холод. Если бросить на проход быстрый взгляд мимолётом, то восприятие будто бы спотыкается, словно что-то не так — геометрия, интерьер, освещение или же ещё что-то… Но чем дольше вглядываешься, тем более понятной и нормальной начинает становиться картина.

Джон сделал первый шаг следом за Уильямом — его спина теперь перекрывала большую часть узкого коридора. В стенах справа и слева угадывались ведущие в купе створки — наверняка, это жилые отсеки машинистов или проводников. Хоксли сдвинул одну из них в сторону, обнажая крохотную комнатку с шкафчиком, столиком и кушеткой — здесь тоже было окно, но по ту сторону плыл настолько густой, косматый туман, что сюда, казалось, не проникал даже серый и разреженный дневной свет. Помещение выглядело идеально убранным, не жилым — всё здесь было в идеальном порядке, без единого намёка на личные вещи.

– Эээ, джентльмены..? – в голосе Френсис появились очень странные нотки.

Джон резко развернулся на каблуках и посмотрел журналистку — она по-прежнему стояла в дальнем конце вагона, возле самого выхода. Френсис выглядела бледной, встревоженной — и смотрела на что-то другое, примерно на полпути между ними. Джон сделал шаг к ней, почти выйдя из коридора обратно в пассажирский вагон, и замер на месте.

Старуха Агнесс сидела на лавке — на том же месте, где оставили её тело. Она смотрела прямо на Джона, и её губы кривились в уродливой, невозможно растянутой, высокой улыбке. Джон отчётливо видел жёлтые, сплошь покрытые запёкшейся кровью, зубы с множественными прорехами. В глазах старухи не осталось места для белого — их сплошь заполонила сплошная и непроницаемая жидкая тьма.

- Что..

Сознание Джона отказывалось воспринимать увиденное. Глаза пялились на воскресшую Агнесс, а рот, полуоткрытый для продолжения вопроса, так и застыл в дурацком положении пялящегося на нечто забавное зеваки. Вот только забавного тут ничего не было. Мозг чем-то напоминал сломавшуюся машину. Увиденное раскручивало ручку стартера, но каждый раз вместо какой-то осознанной мысли раздавались какие-то бессмысленные щелчки.

Этого не могло быть.

Не должно быть.

Человек отправляется на суд Близнецов после смерти. И не возвращается.

- К-к-к-к-как?

Хотя говорят, что глаза – зеркало души, взгляд Джона приморозило к улыбке Агнесс. "Улыбке". К жутким, желтым, покрытым непонятно откуда взявшейся кровью зубам. К растянутым до невозможности потрескавшимся губам. К отчетливо видным деснам. Он не мог понять, что произошло. Мозг по-прежнему "щелкал" – и его место заняли первобытные инстинкты. Томас не знал, почему Агнесс перестала быть мертвой. Но он твердо знал, что, если ничего не сделать, она убьет его, Френсис, Хоксли и остальных пассажиров поезда.

Он отшатнулся вглубь треклятого коридора, чуть не сбив Хоксли.

- Хоксли, стреляйте, Агнесс!!!

Почему-то Джон был уверен, что у того есть из чего стрелять. И сейчас он был совершенно не готов к разочарованию.