Willow Eaves | ходы игроков | Сны о неназываемом

Незнакомый дом. Но очень знакомый. Дом детства, только не твоего. Половицы скрипят, не прогибаясь, и не попадают в тон. Дверь, открывшаяся в новую комнату, привела тебя в ту же, но с другой стороны. Обои цвета шершавой сепии. Окно выходит не во двор, но в безутешность. Вышитые буквы ползут по салфетке как тараканы. Ты знаешь, что это иврит, но не узнаёшь ни единой буквы. Стрелки на часах вертятся против часовой стрелки над абсолютно белым циферблатом.

В общем, вроде бы всё как должно быть, но смутное чувство, что что-то здесь не так.

Голос, похожий на мурашки, тянет откуда-то:

— Са-а-а-ара? Са-а-а-ара?

Как ты ни поворачиваешься, он всё время звучит сзади. Слишком громко, чтобы быть где-то. Слишком тихо, чтобы нигде не быть. Чёрное глиняное сердце бьётся на столе, и беззвёздность содрогается в такт.

Чего это оно тут. Забрал машинально камень со стола, в карман сунул. Прошел кругом. Зациклился. Поозирался на голос, а никого. Сел за стол, руками салфетку расправил, оперся локтями о столешницу, в сцепленные пальцы лоб упер. Отец Наш… как же я устал.

— Са-а-ара...

Оно выползает кольцами, неназываемое, обвивает комнату, ножки стола, спинку торшера, лица белые маски покачиваются на шеях длинных, словно лианы, на одной безумная улыбка, на другой душераздирающее отчаянье, на третьей гнев... гнев... она висит там, маленькая, и одновременно расширяется до размера вселенной.

— Са-а-ара...

Оно обращается к тебе. Ты не Сара, но всё-таки немного Сара. Разве так бывает? Может, ты совсем Сара? Это неважно, оно обращается к тебе.

— Время пришло... Твой долг... мы выполнили свою часть сделки, теперь твой черёд...

Разве ты получал что-то от сделки? Нет, но долг, долг действительно твой. Он стучит где-то под рёбрами. Он впивается в сердце мелкими крючьями. Взгляд пустых глазниц маски с искажённым в гневном окрике ртом впивается в твоё сердце. Разве оно должно видеть твоё сердце? Ты слишком видим, слишком открыт для этих тысяч мелких крючков.

— ...сегодня... сейчас... до рассвета...

Ты тянешься за тяжёлой каменной чашей, твоя рука тянется на тысячи миль, но другой конец комнаты слишком далеко. Сердце, которое ты вложил в напольные часы, стучит словно колокол, и часы идут и приносят тебе чашу. Сердце, которое ты вложил в чашу, стучит набатом, и чаша взмывает, повинуясь твоему приказу (ты ничего не приказывал!) и бьётся о маску. Маска бьётся на тысячи звёзд, но на её место взмывают другие, на шеях-лианах, смеющиеся над твоей глупостью, злящиеся на твою непокорность, скорбящие над твоей судьбой.

— ...до рассвета... внизу...

Это лесопилка. Ты никогда не видел её, но ты знаешь, что это она. Это лесопилка, и она над тобой.

— ...иначе...

...ты чувствуешь это. Тысячи крючков раздирают тебя изнутри, раскрывают тебя, будто книгу.

* * *

Ты просыпаешься рывком, и ты совершенно точно знаешь, где ты и когда ты. До рассвета ещё пара часов. Твоя жизнь колеблется на тонком волоске над бездной ужаса, ты чувствуешь это каждой клеткой. Пикуах нефеш. Лесопилка тянет тебя, словно северный полюс — магнитную стрелку. Глиняное сердце в кармане едва заметно бьётся, ожидая.