Terror From The Deep | ходы игроков | ___Комната с белым потолком

Беседа с Элаем

          Silence must be heard
                  — Enigma


Сегодня было воскресенье, а значит, день почитания телесного. Никаких интенсивных тренировок, стрельб или марш-бросков в бассейне. Прогулка, кинотеатр, медитация, сауна — в любом порядке, как повелит Душа. Сегодня бразды правления всецело принадлежали ей.

Намотав на голову полотенце наподобие небрежной чалмы, Аида направлялась из SPA-блока к своей каюте, чтобы выпить травяного настоя. Шалфей или ромашка — что выбрать? А может, рододендрон? И погода ещё такая благодатная, как по заказу: солнечно, лёгкий бриз… Пожалуй, можно выйти с термосом прямо на взлётную полосу и устроиться в уютном полутеньке — заодно и волосы высохнут. Очень уж не хотелось терзать чуткий слух шумным феном. Однако за поворотом узкого коридора женщину ждал сюрприз — Элай, в руках которого Аида заметила внушительных размеров футляр.

— Мисс Воскресенская.

Флёр лёгкого волнения был как всегда тихим, но достаточно чётко ощутим, что уже было несколько нехарактерно для такого закрытого человека, каким показывал себя Элай. Что ещё было занятно — встреча состоялась, практически у самой каюты, что избавляло от необходимости стучать в дверь. Удачно. Или… «удачно»?

— Лук, — пояснил Мантис содержимое кейса, оказавшегося оружейным.
— Вы его сделали! — просияла Аида.
— Блочный, — продолжал Элай. — Корпус из углепластика. Крепления плеч усилены оружейной сталью. Плечи композитные — стекловолокно, карбон. Защитное покрытие из арамида. Стабилизатор — латунь. Составной. Разборный. Полированный. Длину и вес можно отрегулировать, убрав или добавив типовые компоненты основного тела. Планка Weaver. Прицел от EOTech. Пятьсот пятьдесят первый. Защитный кожух снят, для лучшего обзора. Рамка прицела дополнительно укреплена слоем арамида. Пузырьковый уровень для определения перекоса. Хват под левую руку. Длина тетивы и натяжение плеч настроил примерно под те показатели, которые наблюдал у Вас в спортзале.

Ощущение гордости за хорошо выполненную работу было гораздо тише волнения, но полностью затмило фон, что говорило, что в подобного рода разговорах собеседник чувствовал себя увереннее, чем… в других областях.

Элай не только сдержал слово, но, похоже, значительно доработал конструкцию. Интересно, сколько он провёл в оружейной, неделю? Две? Если бы не групповые тренировки, пожалуй, сидел бы там безвылазно. Неподготовленное сознание дилетанта, на которое лавиной обрушились энциклопедические познания собеседника, дало сбой в скорости реакции (да что там скорости — оно вообще не знало, как реагировать). Аида растерялась, поймав себя на том, что уже некоторое время просто стоит как зачарованная и во все глаза смотрит на Элая, открыв рот.

— Вы… полны сюрпризов, мистер Сирс, — придя в чувство, проговорила переводчица сбивчиво. — Исключительно… приятных.

Да, на лице женщины отразилось именно смущение, обычно ей не свойственное. Сейчас она совсем не походила на ту мисс Воскресенскую, которую Мантис привык видеть на брифингах или совместных тренировках: умиротворённую, уверенную, наполненную каким-то внутренним светом. С чего вдруг такое замешательство? В отличие от Аиды, разгадки Элай не знал.

К самой Аиде ответ тоже пришёл не сразу, покуда маяча на границе подсознательного и сознания, дразнясь и увиливая от света прожектора рацио. Странные ощущения. Не потому, что неприятны или неестественны. Необычны они были своей редкостью. Пожалуй, даже единичностью.

— Может, хотите чаю? — предложила женщина первое пришедшее в голову. — Не стоять же тут в коридоре, в самом деле. Ещё подумают, что мы замышляем серию тихих расправ.

Понизив голос, переводчица заговорщически кивнула на кейс. Похоже, к ней окончательно вернулось прежнее благожелательное спокойствие с ноткой иронии.

— Не стану отказываться, — охотно согласился Мантис.

Неожиданное чувство облегчения наводило на интересные мысли о настоящей причине, по которой ассасин искал её. Очень уж специфично выбрано место — не слишком удобно, чтобы опробовать изготовленный инструмент, но идеально, чтобы поговорить приватно.

— Чудесно! А пока я занята приготовлением, Вы сможете рассказать о своём творении подробней. Хотя куда уж ещё подробней, — улыбнулась Аида, открывая каюту и впуская внутрь гостя. — Кстати, может, у Вас есть пожелания по составу заварки?
— Чёрный, без сахара. С яблоком и чем-нибудь на Ваш выбор. Но без корицы, пожалуйста.
— Яблоком? Да Вы гурман, — усмехнулась Воскресенская. — На Ваше счастье, у меня припасено немного сушёных.

***

— За основу взят лук Mathews MQ1, весьма распространённый, — вёл свой стройный рассказ Элай. — Как Вы, несомненно, знаете, луки исторически имели некоторые проблемы, связанные с удержанием натянутой тетивы и с неравномерным распределением силы, передаваемой стреле. Первые частично решали лучные кольца и браслеты. Второе частично решили рекурсивные луки. Применение блоков позволило элиминировать все перечисленные трудности. Благодаря их устройству в современных луках тетиву удерживать гораздо проще, чем натянуть, а воздействие на стрелу гораздо более равномерное и плавное.

Перед изумлённой Аидой лежал раскрытый кейс.
Места на столике, служащем секретером и поверхностью для приёмов пищи одновременно, не хватило — сейчас там вольготно расположился стеклянный чайник с двумя чайными парами, ждущими своего момента. Пришлось опуститься на пол. Полотенце, стянутое с мокрых волос, хаотичным снарядом полетело на кровать. В этот момент всё внимание женщины захватил лук. Не просто продукт ремесла — произведение оружейного искусства, в которое мастер вложил частицу своей души.

— Полочка над рукоятью позволяет сосредоточиться на цели, а не на удержании стрелы. Пузырьковый уровень, позволит легче отслеживать наклон лука. Подшипники в блоках авиационные. Меньше допуск, больше ресурс. Но об этом лучше не распространяться.

Сидящий рядом Элай сопровождал свои объяснения наглядно — жестами. Он посчитал за грубость занять единственный стул, заставив хозяйку каюты стоять, и потому счёл за хороший тон расположиться подле.

— Стрела из-за особенностей корпуса находится почти по центру оси лука, упрощая прицеливание. Кстати, стрелы почти вдвое быстрее, чем при использовании классических луков, так что потенциальная дистанция прицельного настильного полёта — впечатляет. Но требует специфического опыта. Планка Weaver крепится с противоположной стороны, чтобы корпус прицела был скрыт за луком, оставляя только саму рамку с линзой. Защитный кожух я снял — закрывал обзор. Чтобы смягчить возможные удары добавил слой прорезиненного арамида. Впрочем, прицел голографический, будет работать даже при повреждении линзы. Что ещё… Из эстетического — кедровые накладки приятнее полимеров на ощупь.
— Кедровые?.. — прервала его Аида. — Вы сказали кедровые? То есть кедр… сибирская сосна?

Голос женщины дрогнул, и она поспешила опустить голову. Пальцы коснулись детали неуверенно, словно она опасалась, что от одного неосторожного движения прекрасный сон рассеется.

— Это дерево растёт за тысячи километров отсюда, только в Сибири. Откуда Вы…

Она осеклась, уже зная ответ. Он пронзил сознание как стрела навылет и был донельзя прост. Исключительная внимательность и бескорыстность — вот что выгодно отличало этого человека на фоне остальных. Оставаясь в тени, он, тем не менее, собрал и систематизировал информацию — тактично, без назойливости, соблюдая дистанцию. Ему хватило одного только взгляда со стороны во время совместных тренировок, чтобы узнать о ней всё: рост, ведущую руку и её длину, силу мышц — параметры, необходимые для создания личного оружия подобно тому, как по индивидуальной выкройке шьётся костюм у дорогого портного. Но что было особенно ценно — он подошёл к задаче с душой, ничего не прося взамен. Потратил прорву времени, которое мог бы использовать на личные нужды.

— Знаете, Элай. У Вас не только волосы золотые, но и сердце, — помолчав произнесла Аида. — Спасибо за этот кусочек Родины. Он бесценен.

Она поднялась быстрее, чем того хотела. Но за этой порывистостью крылось не желание побыстрее закончить разговор — выступившие слёзы были тому причиной.

— Не помню, когда в последний раз получала подарок без повода. Да и на день рождения не всякий раз. Обычно люди приходят ко мне, чтобы что-то забрать, — произнесла Аида с горечью. — Но только не Вы.

Чтобы быстрее восстановить душевное равновесие, она занялась чаем — монотонные движения всегда успокаивали, вводя в околотрансовое состояние, а сопровождающее их слово играло своего рода роль благопожелания, распространённого на Алтае.

— Саган-дайля, цветок бессмертия, — по чашкам заструился светло-янтарный отвар. — Чтобы глаз был остёр, как у орла степного, вольного. Рука сильна и быстра подобно когтям и крылам его лёгким. Воля несгибаема, а дух крепок и не сломлен, даже если падать тебе камнем на дно пропасти…*

Подержав пойманное ощущение на кончиках пальцев ещё чуть-чуть, пока последний звук окончательно не затерялся в пространстве, Аида повернулась к гостю и протянула руку. Молчаливый жест, приглашающий за стол. Извлечённый из-под кровати чемодан был приспособлен под второй стул, на который и уселась хозяйка. И как только раньше до этого не додумалась?..

— Мне бы хотелось сделать для Вас что-нибудь приятное в ответ, но я совершенно ничего не знаю о Ваших увлечениях, — призналась она, пододвигая гостю чашку.

Молчание в очередной раз смущённого Элая было красноречивей тысячи слов, если правильно это молчание слушать. Но вот он прикрыл глаза, вздохнул, явно собираясь с силами и с мыслями.

— Мои увлечения не так важны, чем вопрос, что терзает меня. Мой дух сейчас действительно далеко не крепок и спокоен, — неожиданно признал мужчина. — Из-за того, что кое-что остаётся не прояснённым.
— Если Вы пришли за ясностью, то это по адресу, — улыбнулась Аида, салютуя собеседнику чашкой и приглашая его сделать глоток. — Мы сейчас именно этому и предаёмся. Удачное совпадение, не так ли?

Всё же саган-дайля** подходил к ситуации как нельзя лучше, и Аида мысленно поблагодарила свою интуицию, в очередной раз давшую верную подсказку. В этом и состояло искусство травника: тонко чувствовать дух растения и его резонанс с душевным страданием другого живого существа. Осторожно вдохнув, чтобы распробовать букет, Элай сделал небольшой глоток.

— Видите ли, ещё в самой первой операции, которая началась до нашего знакомства, всё пошло не по плану. Если Вы читали отчёт, то знаете про ту попытку мертвецов утащить меня.

Аида удивлённо изогнула бровь. Похоже, до самого интересного в отчётах добраться она как раз и не успела.

— Что бы с ними ни делали, но даже безоружные они были чертовки опасны, — заметив её обескураженность, Сирс счёл уместным распространить свой рассказ подробностями. — Оглядываясь назад, с моей стороны, было действительно несколько легкомысленно пытаться провернуть то, что я намеревался. Без должной информации. Но. С двумя бы я справился даже так. Сама смена паттерна их действий была внезапной. Я не стал писать в отчёт свои догадки, но… Тогда почти все из них не обратили на меня внимания. И только тот, что заметил — он ведь не бросился сразу ко мне, как было с Фоулзом. Он остановился резко. И смотрел. Его взгляд…

Элай замолчал, подбирая словесное обличье, наиболее точно отражающее суть испытанных в том бою ощущений.

— Словно мёртвыми глазами на меня смотрел кто-то ещё. Так, будто нашёл жемчужину под ногами. А потом уже началось всё то, что в отчёте. Приоритетная цель и до невозможности слаженная тактика стаи. Я почти забыл об этом. Или убедил себя, что забыл. А потом Вы огорошили меня. Тогда, на том «тренировочном» вылете, сказали, что рядом со мной хорошо находиться. Речь ведь шла не про мой характер. Я знаю.

Аида согласно кивнула. Она едва знала Элая тогда, да и теперь немногим лучше, чтобы делать преждевременные суждения о его характере. Прочитав во взгляде собеседницы молчаливое подтверждение своей догадки, ассасин продолжал:

— Вот я и хотел узнать: насколько «ярко» я выделяюсь? Меня учили скрытности. Но чего стоят эти навыки, если для врагов я словно обвязан неоновой лентой и погремушками. В чём тогда смысл? Я не хочу опять становиться разочарованием.
— А вот сейчас — стоп! — сделав выпад указательным пальцем, женщина отставила чашку на столик.

Всегда педантично внимательная к мельчайшим и незначительным, на первый взгляд, маркерам в речи, сейчас она зацепилась за слово из пяти букв — «опять».

— Можете пояснить, что это было за разочарование? — попросила она, без труда догадавшись, что неприятный эпизод тянется из прошлого — возможно, детства или юношества — и до сих пор отравляет мысли уже взрослого мужчины.

Сначала Элай замер и будто закаменел. Потом, судя по лицу, явно хотел ответить что-то, но запнулся, словно подавившись своими словами.

— Это важно? — он прикрыл глаза, выдохнул. – Мой… отец — человек выдающихся талантов. Весьма… известная личность.

Мантис говорил с весьма заметными паузами, выдающими его старания тщательно подобрать слова. Но при этом ощущалось, что это не для того, чтобы исказить правду, а чтобы… скрыть что-то?

— Был им. От меня ожидали выдающихся результатов. Результатов, которых я не смог продемонстрировать.
— Он сам Вам об этом сказал? Или дал понять как-то иначе, не говоря прямо? — вкрадчиво уточнила Аида.

Она понимала, что ступила на зыбкую топь застарелой боли, и продвигаться следовало деликатно, чтобы разом не всколыхнуть тягостные воспоминания, мутным осадком лёгшие на дно души.

— Что? Нет, — неожиданная и непонятная усмешка. — Он вообще не слишком хорошо отреагировал, когда узнал о нас, — фыркнул Ликвид. — Было бы интересно познакомиться. Те, кто… занимался моим… воспитанием и развитием. И те, кто вкладывался. Вот они, да, были разочарованы. Вот они — говорили часто и прямо.

Когда слова были бессильны выполнить свою прямую функцию — выражение смысла — на помощь приходила грамматика. Прошедшее время и сослагательное наклонение подсказывали, что отец Элая мёртв, и ему так и не довелось увидеть сына, хотя он был осведомлён о его существовании. Нет. Не одного сына. «Нас» указывало на то, что детей было как минимум двое. Почему же он их не забрал? Не захотел? Не мог? И где во всей этой истории затерялась мать, самый близкий человек? Мантис ни разу не упомянул о ней, говоря расплывчато о некоей группе «воспитателей», которые, судя по всему, были заинтересованы в мальчике сугубо из меркантильных соображений. Спонсоры? В памяти Аиды всплыл рассказ Элая о секретном отряде. Проекте, который свернули после неназванных событий. Похоже, тогда, во время вылазки за тако, он невольно выдал кусочек своей биографии, бывшей лишь вершиной айсберга какой-то тёмной истории.

— Мастер-сержант Миллер из их числа? — вопрос прозвучал после довольно длительной паузы.

Сирс задумался, но ненадолго.

— Нет. Определённо. Он был соратником отца, но их пути разошлись. И между ними было что-то... личное. Но и с теми людьми он бы сотрудничать не стал, как мне кажется.
— А что же Ваша мать? — не давая собеседнику передышки, выстрелила Аида в цель главным вопросом.
— У меня не так много информации ни по одной из них.

Повисло молчание. Ожидала ли она услышать ответ настолько странный, насколько просто и откровенно он был озвучен? Как будто Элай говорил о вещах само собой разумеющихся, какие могут случиться со всяким. Да уж, биографическим перипетиям этого человека, пожалуй, позавидовали бы самые искушённые сценаристы бразильских мыльных опер. Впервые за свою многолетнюю практику врачевателя тела и души Аида вынуждена была признать, что в этом разговоре отвар для обретения ясности ума требуется, в первую очередь, ей самой. Ну уж нет, так просто она не сдастся.

— Элай, — сделав жадный глоток, она отставила чашку на край стола. Потом медленно подалась вперёд, подперев подбородок обеими руками, и не отрывая от собеседника взгляда, спросила так тихо, будто в каюте они были не одни: — В каком смысле «них»?

Эта головоломка становилась всё многогранней, подстёгивая и личный, и профессиональный интерес — а сложности неизменно вызывали у Воскресенской одно чувство. Заинтригованность.

«Что ж, Элай, ты уже наговорил лишнего. Снова. Даже интересно, что теперь?».
Он не мог себе объяснить, что породило порыв такой откровенности — её компания, приготовленный ли отвар или желание наконец высказаться, поделиться с кем-то тем саднящим, что таилось в душе долгие годы — но по непонятной причине этой женщине тянуло рассказать если не всё, то многое.

— Первая — неизвестный донор яйцеклеток. Предположительно, японка. Вторая — та, кто предоставила своё тело для нужд… проекта. В документах именовалась как Ева. Третья — ответственная за техническую составляющую. Именно благодаря её вкладу всё стало возможно.

Мужчина говорил так, будто зачитывал сухие выкладки научного эксперимента, а не излагал детали собственной биографии. Детали, ужасающие своей циничной жестокостью.

— Как Вы понимаете, процесс был… слегка далёк от естественного, — констатировал Мантис. — Своего рода… евгенический эксперимент. Что-то с развитием потенциала генов отца, без влияния генов матери.
— Вы искусственно созданный человек?! — оправившись от первого шока, выпалила Аида. — Клон с отредактированными генами?.. Как такое возможно?!

Сейчас она во все глаза рассматривала Элая, но во взгляде не читалось и тени брезгливости, какая обычно свойственна людям при встрече себе подобных с дефектами. Так уж заложено человеческой природой — презирать отклонения от нормы, будь то инвалидность или психический недуг. Или, как минимум, сторониться. Но нет, Аида смотрела на Элая не так. Скорее, с восхищением, как на чудо природы. Живое подтверждение прорыва в науке. И просто как на красивого человека с необычной внешностью.

— Это невероятно. Вы наполовину японец, но в Вас нет совершенно ничего от монголоидной расы. Скорее, я бы сказала… — женщина склонила голову набок, перебирая про себя варианты, — что-то скандинавское. Да, определённо.

Аида вдруг замолчала, поздно спохватившись, что такое бурное внимание, пожалуй, может быть ему неприятно, заставляя чувствовать себя живым экспонатом в экзотариуме, выставленным в клетке на потеху публике.

— Извините меня за эту реакцию, — она виновато опустила глаза. — Но я действительно нахожу Вас уникальным. Не оттого, что сейчас узнала тайну Вашего происхождения. Я считала так и раньше.
— Как… — недосказанный вопрос повис в воздухе. — Ловко. You're pretty good, — сказал Элай, словно пробуя слова на вкус. — Хм. У старика это звучало естественнее.

И снова он заговорил загадками. Аида поймала себя на мысли, что этот тихий человек, словно призрачный мираж, ускользает от неё в последнее мгновение, всё время оставляя на полшага позади. Это было… дразняще.

— Собственно. Моя история. Думаю, Вы понимаете, что о ней не стоит распространяться, — резюмировал Мантис. — Может, именно это влияет на то, о чём я упоминал. Может, нет.

Аида ответила не сразу, погрузившись в задумчивое созерцание ей одной видимой картины.

— Прежде всего, я хочу сказать, что мне жаль, Элай.

Теперь, когда она произнесла это, ещё недавнюю ребячливость как ветром сдуло.

— Жаль, что Вы никогда не знали тепла материнских рук и не слышали её голоса, зовущего Вас по имени. Не видели одобрительную и полную гордости улыбку отца, на которого так отчаянно хотели бы быть похожим. Всё, что Вы знали с самого рождения — как быть игрушкой в чужих корыстных руках, и учились быть полезным, чтобы Вас не выбросили.

Аида подняла ладонь, предвосхищая возможные возражения.

— Не думайте, что это унизительная жалость — я нисколько не хочу уязвить Вашу гордость. Напротив. Это искреннее человеческое сочувствие. И восхищение, — добавила она после некоторой мыслительной паузы. — Не представляю, какой бы была я, случись со мной хоть малая толика тех ужасов, что выпала на Вашу долю. Вы очень сильная личность. Это аксиома. Никогда не подвергайте её даже малейшему сомнению, — прозвучало с нажимом. — И да, можете не сомневаться, Ваш секрет я не выдам даже под пытками, — твёрдо пообещала женщина.

Аида поднялась. Прошлась по каюте взад-вперёд, как будто мысль, которую она намеревалась выразить, вызывала у неё крайнее беспокойство.

— У меня есть одна догадка, которая может пролить свет на мучающий Вас вопрос. Но чтобы её подтвердить либо опровергнуть, придётся пойти на некоторый риск. Не для Вас. Для меня.

Кажется, данный факт смущал её многим меньше, чем последующее, сказанное с некоторой опаской:

— И ещё желателен… тактильный контакт. Но если Вы категорически против, то это ничего, я что-нибудь придумаю, — поспешила добавить она, как бы извиняясь.
— Тактильный контакт может представлять для Вас угрозу? — на лице Элая читалась тревога.
— Нет, — поспешила успокоить его Аида. — Это главный инструмент проверки моей гипотезы. Угрозу представляет вот это.

Она коснулась висящего на шее кулона. Обычный камешек, похожий на те, что валяются на обочинах дорог. Никакой ювелирной ценности, на первый взгляд. Но если напрячь зрительную память, Элай мог вспомнить, что Воскресенская никогда его не снимала, на всех совместных мероприятиях неизменно появляясь с этим украшением. Украшением ли?..

— Вернее, момент, когда я его сниму, — поправила себя женщина. — Сможете подстраховать?
— Как? Что именно от меня потребуется? — выразил готовность Сирс.
— Для начала просто Вашу руку, — ответила Аида. — А если у меня начнётся что-то похожее на приступ дурноты, как если бы в ушах стояла невыносимая какофония, просто наденьте мне кулон обратно.

Элай кивнул, не меняя выражения крайнего сосредоточения, появившегося ещё после явно обеспокоившего его предложения Аиды.

— Мне потребуется Ваша ведущая рука, — уточнила женщина, раскрывая ладони в пригласительном жесте.
— Я… не помню. Какая из них, — простой вопрос, казалось, порядком озадачил ассасина. — Сколько помню, все упражнения всегда дублировались под две руки. И временами то одной, то другой получалось хуже.
— Амбидекстр? — приподняла брови Аида и улыбнулась.

Что-то подсказывало ей, что на сегодня это не последний сюрприз, который преподнесёт этот незаурядный человек. И не только сегодня.

— Тогда нужны обе.

Перекинув шнурок через ещё влажные волосы, Аида стянула кулон и предусмотрительно отложила его на столик поближе к Элаю.

— Ну, поехали, — скомандовала она непонятно кому и, сложив руки мужчины ладонями вместе, мягко заключила в свои.

Неизвестно, сколько прошло времени — стоило лишь закрыть глаза, как оно потекло иначе, подчиняясь законам мироздания, выходящего за пределы трёх измерений. Так, по крайней мере, ощущалось теми, кто находился здесь и сейчас в этой каюте. Аида сидела тихо, подобно каменному изваянию индийских Будд, и на её отрешённом лице не читалось ни признака страдания. По крайней мере, физического. А когда она наконец открыла глаза, тишину прорезала единственная фраза:

— Что же они с тобой делали?..

Не вопрос даже — раздавшийся почти шёпотом возглас.

Ей мерещилось неописуемое, неестественно бесформенное, чуждое привычного разума и морали нечто, выпускающее свои щупальца из мутно-зелёной тьмы. Видение, не осознаваемое самим сновидцем, слабо мерцающее в самом потаённом уголке его подсознания. Миг — и растворилось, будто и не было. Миг, который Элай не помнил.

— Ваша метафора как нельзя более точна, — окончательно вернувшись в реальность, произнесла Аида. — Вы даже не представляете, насколько…

С видимой неохотой она принудила себя разомкнуть руки, разрывая тактильный контакт. Как будто и впрямь только что держала на ладони жемчужину редкой формы и окраса. Взгляд её упал на кулон, так и оставшийся нетронутым.

— Поразительно… — выдохнула она, неосознанным движением пальцев проверяя привычный шнурок на шее.

Но нет, ей не пригрезилось. Талисман действительно лежал там, где был оставлен. Осознав, что собеседник, пожалуй, уже долгое время томится в неизвестности, Аида начала объяснять:

— Это оберег. Сделан моим учителем перед отъездом в Москву, город с миллионами душ. Этот камень — дитя священной горы Белуха, что на моей родине. Взят у её подножия моим учителем, с её позволения. Я носила его не снимая, потому что только так могла спать, есть, дышать — ощущать себя подобием обычного человека. Да, я всё ещё слышала голоса людских душ, но приглушённо. Как тихонько гудящий фоном рой пчёл. Этот камень позволял мне настраиваться на «частоту» кого-то одного — совсем как мы делаем в жизни при разговоре с кем-то.

Искренность в ответ на искренность. Элай был честен с ней, доверив свой секрет, и сейчас Аида платила тем же.

— Не знаю, как именно он функционирует, но до этого времени только он дарил мне тишину. Пока не появились Вы.

Она замолчала ненадолго, раздумывая, стоит ли говорить следующее и явно борясь с собой. Или не самыми приятными воспоминаниями.

— Теперь Вы тоже знаете мой секрет. Но это ещё не всё. На мне… ставили опыты… Тоже, — эта фраза, рассечённая на куски множеством пауз, далась ей с особенным трудом. — Когда о талисмане узнал мой… куратор, он отдал приказ… забрать его у меня. Потом… Последовала серия… испытаний… психоактивных медикаментов… Они хотели узнать мой предел. Усилить способности. А я хотела только одного — умереть. У меня почти получилось, — и сколько горечи сожаления звучало в этом «почти».

Она подавила в себе импульс спрятать под столешницу руки с белёсыми росчерками на запястьях. Ей нечего стыдиться.

Аида говорила, не поднимая глаз, будто только фокусировка на руках мужчины придавала ей сил. Её слова явно задели что-то в Элае, погружённого всё это время в себя, спустив его собственные боль и негодование. И лишь дисциплина не позволила им прорваться неуместной руганью. Он ослабил напряжённые челюсти и молча взял женщину за руку снова, взглядом давая понять, что та может продолжать. И эта беззвучная реакция сочувствия и поддержки была весомей тысячи слов.

— Спасибо! — шумно выдохнула Аида, крепко смыкая пальцы на его ладони.

Так отчаявшиеся хватаются за спасительную соломинку. Ей потребовалось некоторое время, чтобы восстановить сбившееся дыхание.

— Вас тренировали быть тихим, и это без сомнения фундаментальная, ключевая черта Вашей личности, — обретя над собой контроль, заговорила женщина. — При надетом амулете Вас очень сложно сканировать. Всё ещё возможно, но это как, знаете, работать на высокочувствительной звуковой аппаратуре, чтобы уловить все оттенки мелодии и тембра певца — требует напряжения и забирает много сил. Однако… — снова короткий взгляд на подарок учителя. — Сейчас я слышу Вас так, как если бы была обычным человеком, и Вы мне просто что-то рассказывали. Я слышу Вас ясно и отчётливо, но что самое поразительное — безо всяких помех. Без выматывающей многоголосицы на периферии.

Она улыбнулась по-детски открытой улыбкой, которую можно было бы назвать счастливой.

— Вы не представляете, какое это облегчение — иметь возможность хотя бы короткой передышки. Когда не вынуждена быть усилительной антенной окружающих, а можешь услышать себя. Побыть собой…

Она прикрыла глаза, смакуя эту желанную, вожделенную тишину. Каждую её капельку, словно божественный нектар.

— Вы отнюдь не маяк, обвешанный погремушками, Элай. Вы — глушитель. И если у врага есть подобные мне, Вы для них — всё равно что мой амулет. Потому они на Вас и охотятся.

Неприятная, мучительная правда. Но правда. Почему-то Элаю она не могла лгать.

Беседа с Карлосом

Каждую минуту свободного времени, что удавалось урвать у армейской рутины, Аида щедро расходовала на познание. Кругозор, искусственно ограниченный жёсткими рамками изоляции, теперь настойчиво требовал компенсации — новой пищи для осмысления. Полтора года назад она вернулась из добровольного скита в «цивилизованный мир». Пришлось. Вынудили. И теперь, подобно измождённому голодом нищему, дорвавшемуся наконец до чистой воды и пищи, залпом проглатывала плоды этой самой цивилизации — книгу за книгой, фильм за фильмом. Всё, что было досягаемо.

Торчащая из заднего кармана льняных брюк заграничная новинка — айпод — был забит под завязку музыкой аудиокнигами, радиоспектаклями, оперой… Всего и не перечислишь. Плоский серебристый «кирпичик» с памятной надписью на задней крышке, нанесённой при помощи лазерной гравировки. Подарок Бринёва, добытый по своим каналам. Аида помнила, как Владимир, уже майор, навещая её в больнице, как бы невзначай вручил коробочку со словами: «Надеюсь, это скрасит твоё пребывание здесь». А она сказала: «Ненавижу тебя». И запустила в него графином.

Женщина поводила пальцем по сенсорному колёсику. Что же выбрать?.. «Пустынная роза» Стинга с таким колоритным восточным обрамлением была заслушана, наверное, до дыр и заучена до последнего слова, включая партию алжирца Шеба Мами. Эта песня посеяла в душе переводчицы зёрна желания — когда-нибудь она выучит арабский. Обязательно. В очереди уже пятый день томился альбом «The Screen Behind the Mirror» от проекта Enigma. Но прямо сейчас женщина застыла посреди небольшой, но уютной каюты, сражённая строчкой из сингла Мадонны «The Power of Goodbye»*:

You were my lesson I had to learn
I was your fortress you had to burn

Насколько созвучна она была творящемуся в душе, насколько тонко, до полутонов — как сказала бы бабушка — срезонировала. Аида помнила, как ранее, ещё в России, её восхитил другой клип певицы «Frozen», выдержанный в строгом соответствии с эстетикой готики, совершенно роскошный видеоряд для поклонников жанра… И теперь очередное откровение. Зря она недооценивала творчество Мадонны.

Стоя на пороге каюты, Карлос услышал доносящуюся из-за двери музыку. Меланхоличный женский голос пел о прощании и сожжённых крепостях. В его собственном прошлом было слишком много и того, и другого.

Аида выудила устройство, чтобы поставить на повтор, как вдруг в дверь постучали. Только бы не эти учения опять… Но нет, на пороге стоял мужчина, которого Джейсон отчитал на недавнем брифинге, но так и не проронивший в ответ ни слова.
— Здравствуйте… — Аида замялась, к своему стыду, осознав, что совершенно не помнит его имени.

Когда дверь открылась, Карлос встретился взглядом с Аидой. В её глазах он увидел мимолётную растерянность — похоже, она не помнила его имени. В иной обстановке это могло бы его задеть, но сейчас он видел в этом лишь подтверждение их разных миров. Её мир состоял из музыки и знаний, его — из призраков и кошмаров.

— Карлос Дели, — представился гость ровным, лишённым эмоций голосом.

Он не стал использовать свой позывной «Лорд». Это была не военная операция. Он вошёл в каюту, его прямая спина и собранность выдавали военную выправку, но во взгляде, обычно холодном и отстранённом, читалась тяжёлая, вымученная решимость.

— Мне сказали, вы можете помочь с… последствиями столкновения с противником, — начал мужчина, тщательно подбирая слова.

Он не был готов сразу выложить всё о Фолклендах и Эвансе. Это был пробный шаг, проверка границ доверия.

— Я имею в виду не физические раны. А те, что остаются здесь, — Лорд коротко коснулся пальцем своего виска.

Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он снова увидел что-то вдали, за стенами каюты.

— Иногда прошлое мешает принимать верные решения в настоящем. Ставит под угрозу команду.

Он замолчал, давая ей понять, что речь идёт не просто о воспоминаниях, а о чём-то более реальном и опасном, что живёт внутри него и влияет на его действия здесь и сейчас.

— О... — вырвался восхищённый выдох.

Стоило посетителю заговорить, как ресницы женщины дрогнули и сомкнулись. Кажется, она слушала Карлоса... слегка смежив веки?

Чистая речь с тщательно подбираемой лексикой. Ни намёка на вульгаризм, к которым так тяготеют американцы, особенно в военной среде. Синтаксис, хоть и скупой на прилагательные, но идущий рука об руку с правильной грамматикой. И совершенно роскошный выговор, где каждая фонетическая единица выверена от звука до интонационной конструкции. Всё в этой речи выдавало британца, и далеко не кокни из Восточного Лондона, о нет.

Давно она не слышала подобного... Вспомнился первый курс. Шестидневная учебная неделя, пять дней из которой посвящены английскому. Весь первый семестр отводился под освоение фонетики и вытравке из русскоязычных ребят любого намёка на акцент. Три часа ежедневно, потом столько же на домашние задания (тоже по фонетике, да), а промежуточной остановкой на маршруте «институт — дом» была фоно-лаборатория, и там уж сиди хоть до самого закрытия. Как же болели уши от этих огромных советских наушников, зажимающих голову всё равно что тиски...

На первой паре им выдали внушительный список с инвентарными номерами кассет с записями носителей языка, которые следовало прослушать к окончанию семестра. А ещё обязали всю группу всегда иметь при себе карманное зеркальце — ну, то, что обычно живёт в женских косметичках — даже парней не обошла эта участь. Уже спустя пару недель у Аиды ныла каждая мышца от макушки до ключиц — она даже не подозревала, что у людей на лице может болеть столько всего и сразу! Даже похудела тогда на пару килограммов, потому жевать тоже было больно. Ещё через месяц Аида возненавидела зеркала, а особенно отражение собственных губ в них. А уже через каких-то 12 недель на фонетическом конкурсе, приуроченном ко дню факультета, студентка Воскресенская из группы 101 переводческого факультета декламировала в микрофон со сцены актового зала:

She walks in beauty, like the night
Of cloudless climes and starry skies...**

Вот и сейчас Аиду захлестнуло желание немедля усадить Карлоса в какое-нибудь мягкое кресло и, вручив томик стихов лорда Байрона, просто получать аудиальное удовольствие. А ведь, кажется, командир на брифинге называл его Лордом?

— Это восхитительно... Ваша речь. Простите, — смутилась Аида. — Смею ли я надеяться слышать Вас чаще?***

К счастью, её желание воплотилось моментально — Карлос пришёл по делу и рассчитывал на разговор. Встретившись с ним взглядом, Аида не могла пропустить то, что много раз видела в десятках разных глаз там, на Алтае. Боль и отчаянную решимость.

— Прошу, располагайтесь, — женщина указала на единственный в каюте стул. — Может быть, хотите чаю?

На предложение чая Лорд согласно кивнул. А Аида вдруг поняла, что смутило её в самый первый раз и не позволило занять место рядом во время брифинга. Холод, неестественный, какой-то замогильный.

— Знаете, у Вас такая необычная аура... — она вытянула руку, сделав неуверенный шаг вперёд. — Очень холодная. Я бы сказала, потусторонне ледяная.

Держась на расстоянии, она осторожно обошла Лорда кругом.

— Как будто Вас что-то блокирует или обволакивает. Разумеется, биополе есть у всех нас. Но у Вас оно как кокон, внушительных размеров в диаметре. Вас словно защищают.

Завершив круг, Аида остановилась.

— Скажите, а почему Джейсон так странно выразился на совещании? Как будто Вы хотели «зарезать море». Это какая-то военная идиома или... буквально?

Взгляд мужчины, обычно неподвижный и холодный, на мгновение дрогнул, когда Аида заговорила о «потустороннем холоде» и «коконе». Пальцы непроизвольно сжались, но голос оставался ровным, почти клиническим, будто он докладывал о тактической обстановке на нейтральной территории.

— Это не идиома, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя осколки стекла. — Во время последней операции... я видел угрозу, которой не было. И действовал соответственно. Джейсон выразился... точно. Я попытался атаковать океан, потому что в тот момент был уверен, что главная опасность исходит именно оттуда.

Он замолчал, подбирая следующую фразу. Исповедь для него была хуже любого рукопашного боя. В САС, после того кошмара, были обязательные встречи с армейским психологом. Он проходил их, отбывая повинность, отвечая односложно, строя непроницаемую стену. Результат был предсказуем: его сочли функциональным, но слишком повреждённым для возвращения в элитное подразделение. И он был благодарен за эту бумажку, которая избавила его от необходимости снова доверять кому-то своих демонов. До сегодняшнего дня.

— После Фолклендов... со мной остался сержант Эванс.

Пауза затянулась, став почти осязаемой.

— Он мёртв. Я видел, как он умер. От моей пули.

Карлос не смотрел на Аиду, его взгляд был устремлен в пустоту где-то за стеной, в другое время.

— Но он... не ушёл. Он здесь. Сейчас. Он стоит у вас за спиной.

Голос Карлоса оставался низким и монотонным, но в нём появилась хриплая нота.

— Он помогает. Его инстинкты, его опыт... они не исчезли. На пляже он первым указал на воду, где скрывалась реальная угроза. Но в другой момент... он чуть не заставил меня броситься в самоубийственную атаку на нашу единственную цель, подлодку, в одиночку. Он схватил меня. Я почувствовал его руку на своём плече, ледяную. Мэтт был вынужден... охладить мой пыл огнём на подавление.

Теперь он посмотрел на Аиду прямо, и в его глазах, наконец, читалась не маска контроля, а голая, изнуряющая борьба. В них была ярость — не на неё, а на себя, на ситуацию, на несправедливость всего этого.

— Я не хочу, чтобы мои призраки поставили под угрозу этот отряд. Этих людей. Я видел, как безумие разрывает боевое братство изнутри. Я не позволю этому повториться.

Он сделал глубокий вдох, и его следующая фраза прозвучала почти как выдох, сломанный и искренний.

— Я пришёл не для исповеди или отпущения грехов. Я пришёл за... инструментом. Тактическим преимуществом. Чтобы научиться отличать его реальный тактический совет от... эха того кошмара. Чтобы использовать то, что осталось от него, а не быть его марионеткой. Я не прошу изгнать его. Я прошу помочь мне заключить с ним перемирие, на моих условиях.

Аида не стала смущать посетителя близким соседством и пристальным рассматриванием. В приготовлении травяных настоев была своя диагностическая сила: взгляды, бросаемые искоса и как бы невзначай, монотонные действия, несущие эффект успокоения и тонкой сонастройки с состоянием собеседника. Что-то похожее было в телесно-ориентированной психотерапии.

Когда Карлос заговорил о сержанте, Аида на мгновение замерла, но не от испуга, а будто отмечая про себя ключевые «болевые точки» и намечая алгоритм будущих действий. И что-то в этом алгоритме требовало корректировки прямо сейчас.

— Здравствуйте, сержант Эванс, — поприветствовала женщина невидимого гостя у себя за спиной. — Простите, что сразу Вас не заметила, Вы так скромно стоите позади.

Когда Аида обратилась к незримому присутствию за её спиной, Карлос почувствовал лёгкое движение воздуха. Он видел, как взгляд призрака сержанта Эванса, обычно рассеянный, остановился на женщине. И тогда — едва заметная, почти учтивая улыбка тронула его прозрачные черты. Это было похоже на молчаливое признание.

— Знаете, сэр Дели, я озвучу непопулярное для военной среды мнение, — обдав маленький заварочный чайник кипятком, чтобы прогреть стенки, Аида открыла шкафчик, полностью занятый полотняными мешочками. — Даже если сержант Эванс когда-нибудь решит Вас покинуть, это не сделает Вас плохим, слабым или неэффективным. Вы по-прежнему будете ценны и значимы, так же, как раньше. А может, больше. Да, будучи человеком военным, возможно, Вы привыкли доказывать всем вокруг свою полезность. Нас здесь всех так оценивают, потому что во главу угла поставлен принцип функциональности. Но кто сказал, что этот принцип — истина в последней инстанции?

Она улыбнулась и, наконец, сделав выбор, добавила по небольшой щепотке трав из двух мешочков. Заполненный до «плечиков» чайник был бережно укутан в небольшой плед, для более насыщенного настоя.

— Буду честна: я не думаю, что инструментарий классической психологии Вам поможет. Если вы придете к штатному специалисту и признаетесь, что видите мёртвого человека, который неотступно следует за Вами, с большой долей вероятности дифференциальным диагнозом будет «шизофрения со стойкими зрительными галлюцинациями». А дальше классика — курс сильных антипсихотических препаратов, которые сотрут Вас как личность.

Аида отвлеклась на проверку крепости напитка. Результат, похоже, её удовлетворил, и в следующее мгновение каюту заполнил аромат горной лаванды с лимонно-мятными нотками.

— Я предложу Вам альтернативный подход. Он более длительный, с «послойным» решением, если можно так выразиться. И, не скрою, может показаться Вам странным. Но он не станет ломать через колено, как Вас уже сломали однажды. Если Вы готовы попробовать… — с этими словами она протянула Лорду чашку на блюдце.
— Благодарю вас, — тихо сказал Карлос, принимая из её рук чашку. Его пальцы мягко обхватили тёплый фарфор. — Но, прошу прощения, я должен внести ясность. Моя тревога... она не о эффективности.

Он сделал небольшой глоток, и аромат трав мягко заполнил его чувства.

— Меня с детства учили, что любая слабость — это проступок. А для человека моего... происхождения, любая ошибка видна вдвойне. Мне приходилось быть безупречным. Всегда.
— Лорд — это не просто ваш позывной, не так ли? — с деликатной улыбкой уточнила Аида. — Ваша речь и манеры выдают благородное происхождение с первых секунд. Когда Вы вошли, представились и начали говорить, я будто послушала симфонию Чайковского.

Аромат полыни и травяной чай действительно оказывали своё успокаивающее действие. Карлос чувствовал, как напряжение постепенно покидает его плечи. На вопрос Аиды о позывном он ответил с лёгкой, почти незаметной улыбкой:

— Это прозвище родилось в учебном центре САС. Молодой офицер с... не совсем британской внешностью, — он мягко обозначил свою особенность, не акцентируя на ней излишнего внимания, — должен был быть в два раза лучше других, чтобы его воспринимали всерьёз. «Лорд» звучало как насмешка в устах тех, кто видел во мне чужого. Но со временем оно стало знаком уважения. Иронично, не правда ли?
— У них не было ни единого шанса против Вашего воспитания, — понимающе улыбнулась Аида.

Карлос поставил чашку на блюдце с тихим, изящным звоном.

— Я не хочу, чтобы сержант Эванс покинул меня. Его уход не принесёт ни покоя, ни прощения. Он — часть моей истории. Как шрам, который напоминает не только о боли, но и о том, что рана зажила. Более того... — Карлос на мгновение замолчал, подбирая слова. — Его опыт, его инстинкты — они реальны. На пляже он указал на угрозу, которую я не сразу разглядел. Я хочу, чтобы он остался. Не как тень прошлого, а как... союзник. Как самый неожиданный советник.

Он посмотрел на Аиду, и в его обычно холодных глазах читалась не агрессия, а глубокая, усталая решимость.

— Я начинаю понимать, что он, возможно, и есть голос моей собственной вины. Моей памяти. Но что, если я смогу не подавить этот голос, а... перенаправить его? Превратить то, что считается слабостью, в особенность? В инструмент, который может помочь мне защитить других? Я пришёл к вам не для того, чтобы изгнать своих демонов. Я пришёл с просьбой помочь мне найти с ними общий язык.

Он умолк, и тишина в каюте стала почти осязаемой. Его следующий вопрос прозвучал тихо, но с огромной внутренней напряжённостью.

— Вы говорите, что понимаете природу подобных состояний. Тогда позвольте спросить... известно ли вам, что в действительности произошло на Фолклендах? Не то, что записано в сухих отчётах, а то, что осталось там, в тумане, между криком и тишиной? Потому что я до сих пор не могу с уверенностью сказать, где заканчивается правда и начинается кошмар, который я ношу в себе.
— Ни отчётов, ни рассказов, — покачала головой Аида. — Я не знаю о Фолклендах ничего. Но сухой протокол я всегда успею прочесть, а вот свидетельство очевидца тех событий можете дать только Вы. Если захотите.

Взгляд Карлоса стал отрешённым. Рассказывать о Фолклендах было невыносимо тяжело, но травяной настой и спокойное присутствие Аиды давали ему необходимую опору.

— На Фолклендах... мы были не готовы. Это была не война. Это было безумие, — его голос стал тише, в нём появилась хрипотца. — Оружие противника... оно действовало не на тела, а на разум. Мы перестали доверять друг другу. Видели угрозы в лицах товарищей.

Он сжал пальцы, костяшки побелели.

— Эванс... он был первым, кто не выдержал. Я видел, как его глаза стали пустыми. Как он поднял оружие на своих. У меня не было выбора...

Карлос резко оборвал фразу, не в силах продолжить. Он отвернулся, но Аида могла заметить, как дрогнули его плечи и как он сжал веки, пытаясь сохранить самообладание. Боль, которую он так тщательно скрывал, на мгновение вырвалась наружу, оставив его беззащитным.

— Понимаю. Мне знакомо это чувство. Когда вынужден поднять руку на того, с кем ходил на миссии и кому доверял, — тихо проговорила Аида, и в этой краткой констатации прозвучала не просто дежурная фраза поддержки, а сочувствие, подтверждённое собственным опытом.

Её манипуляции во время этой неспешной беседы были далеки от диагностики, обычно имеющей место в кабинете психотерапевта. Будь то чашка с отваром или веточка сушёных трав, которой женщина ненавязчиво окурила помещение, пока гость говорил. Но лишь на первый взгляд. Всё это время Аида проводила то, что у дипломированных специалистов по врачеванию душ именуется «дифференциальной диагностикой». И так ли уж важно, что этого метода нет в классических учебниках?

— Как вы себя чувствуете сейчас?
Внутри Карлоса царило странное, двойственное ощущение. С одной стороны — непривычное, почти физическое облегчение, будто камень сдвинулся с души. Говорить о Фолклендах было мучительно, но сам факт, что он смог произнести это вслух, принёс хрупкое чувство освобождения. С другой — глубокая усталость, как после долгого боя, и призрачное, но навязчивое чувство уязвимости, к которому он совершенно не был готов.

— С этого дня боль будет выходить, — прочитав ответ без слов, с уверенностью произнесла Аида. — Через воспоминания, через сны, через слёзы. Просачиваться по капле. Струиться тонким ручейком. Не сдерживайте этот поток. Он всё равно найдёт себе путь. Лучше станьте этой стихии другом, и она смоет скорбь, унесёт всё мутное в себе, оставив лишь прозрачное — в мыслях, в теле физическом и энергетическом, принесёт осознание и наполнит силой.

Сейчас женщина будто заговор какой-то читала.

— Чаще общайтесь с водой. Плавайте. Выходите гулять под тропический ливень. Кормите рыбок. Устраивайте себе чайную церемонию в выходной. Что угодно. Неважно кто что подумает. Если станет невмоготу ночью и кошмары схватят за горло, отвинтите кран, пустите воду тонко струйкой — и говорите. Рассказывайте ей всё, что сейчас творится на душе, пока спазм не отпустит и не станет легче дышать. Можете делать то же самое стоя под душем, если чувствуете, что вас затягивает в шторм.

Он не кинулся на неё с животным рыком, спуская с поводка того внутреннего демона по имени сержант Эванс. Энергетического удара с тонкого плана также не ощущалось. Уже внушающие оптимизм признаки. До последнего Аида опасалась худшего. Только однажды ей пришлось присутствовать на ритуале изгнания духа нижнего мира, захватившего тело молодой девушки. Глаза этой несчастной до сих пор продолжали всматриваться в Аиду из мрака снов. Будь Карлос одержим, без учителя, оставшегося за тысячи километров отсюда, она бы не справилась.

— Это полынь, — объяснила женщина, указав на еле тлеющий, почти рассыпавшийся в пепел стебель. — А для чая я заварила горную лаванду и лимонную мяту. Вы уже отметили на себе их приятный эффект, настраивающий на медитативный лад. Если хочется спокойно разобраться в себе, лаванда лучший помощник.

Аида улыбнулась, отпив немного из чашки.

— Но также это сильные растения, применяемые в экзорцизме. В своём рассказе Вы упомянули слово «демон», и я должна была удостовериться. На моей родине этих вредоносных сущностей называют иначе — боохолдой. Ими становятся после насильственной смерти, а сержант Эванс был убит... Некоторое время боохолдой могут ходить за человеком в виде призрака, но их безобидность обманчива — они просто выжидают подходящего момента для нападения, когда дух человека временно слаб: от усталости, отчаяния, горя, опьянения... К счастью, гипотеза оказалась метафорой, Вы не одержимы, — резюмировала Аида, не вдаваясь в дальнейшие теоретические подробности. — Поздравляю, первый «слой» только что снят.

Лорд медленно поднялся, его движения вновь обрели привычную выверенность, став щитом против только что пережитой боли.

— Благодарю вас за... сеанс, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали сдержанные, аристократические ноты. — Это было... информативно.

Он использовал нейтральное слово, тщательно избегая любых эмоциональных определений.

— Ваши методы... неортодоксальны, но, полагаю, эффективны.

Он направился к двери, но на пороге задержался, не поворачиваясь.

— До завтра, мисс Воскресенская, — сказал он тихо, и в этой фразе сквозь ледяную вежливость пробивалась тонкая, едва уловимая нить надежды.

Это был не вопрос, а скорее констатация факта, молчаливое соглашение на продолжение их диалога.

— Доброй ночи, милорд, — ответила Аида, и в этом обращении не было и тени издёвки, лишь дань уважения к его статусу.

Затем он вышел, мягко закрыв за собой дверь, оставив в каюте лишь лёгкий аромат полыни и неназванных травм, которые только начали заживать.

12 мая 2001 года, Алтайский край, Кош-Агачский район, окрестности села Кызыл-Таш

Ожидание, повисшее в салоне служебного автомобиля с госномером О777ОО, выданным в далёком 77-м регионе, было каким-то вязко-тягучим. Казалось, что время вовсе прекратило свой ход, подчиняясь иным законам в этом краю ветров с полями редкой поросли, простирающимися на многие километры до самых гор. Сидящий за рулём мужчина сверился с часами. Пятый раз за последнюю четверть часа.

— Мы с утра здесь торчим.
— Она придёт, — отозвался с пассажирского кресла его собеседник.
— Может, пойти навстречу?
— Ты же слышал, местные этого не одобряют. Незачем конфликтовать.

«Кадын в степи. Но вам туда нельзя», — вот и всё, чего удалось добиться у девчушки лет шести. Аборигены постарше оказались куда менее разговорчивыми.

Та, которую они дожидались, показалась, когда солнце уже давно покинуло точку зенита. Завидев незнакомую машину возле своего дома, женщина нахмурилась и пустила коня в шаг. Она никого сегодня не ожидала — дни травничества всегда были свободны от посещений. Впрочем, незваными гостями вполне могли оказаться люди, остро нуждавшиеся в помощи и проведшие в дороге несколько суток. Такое уже случалось, и для них она делала исключение.

— Аида Александровна Воскресенская? — послышался сзади вопрос, как только наездница спешилась у калитки.

Узкие плечи едва заметно вздрогнули. Знакомое имя — и в то же время такое чужое. Оставленное далеко и давно, уже почти забытое… Здесь её называли иначе, предпочитая русскому языку южный диалект алтайского.

Женщина неспешно развернулась, скользнула по посетителям осторожным, изучающим взглядом. Фигуры в штатском, сотканные из оттенков серого. Негромкий, вкрадчивый тембр голоса. Скупые жесты и вежливые манеры. Черты лица, не оставляющие абсолютно никакой зацепки в памяти, — эти двое были бы сродни клонам друг друга, если бы не заметная разница в росте. Она помнила их по той, прошлой жизни, неизменных гостей дедушки. Время от времени безликие силуэты наносили визиты в их квартиру на набережной — будто и не люди вовсе, а полумеханические сомнамбулы с убитым, напрочь вытравленным тем, что раньше составляло человеческое. Неслышными шагами они проходили в гостиную и задавали учёному вопросы про публикации, конференции и третью форму допуска*. Были ли это каждый раз новые сотрудники или за дедушкой закрепили конкретных соглядатаев? Аида так и не смогла ответить себе на этот вопрос.

Да нет, эти точно не за помощью явились. Где-то на задворках сознания вспыхнула искра догадки — и с размаху ввинтилась в левый висок болезненной иглой. Совсем как тогда, шесть лет назад.

— Не стоит подходить к лошади с такого ракурса и тем более так близко.

Уйти от прямого ответа, чтобы выиграть себе несколько секунд на раздумья. А потом ещё крупицу времени, чтобы устроить любимца на ночёвку.

Майора Савельева, казалось, ничуть не задело отсутствие ответа на его вопрос. В сущности, он был чистой формальностью, способом начать диалог, и только. Он узнал её сразу: рост чуть выше среднего, длинные волосы цвета тёмного шоколада, высокие скулы и ярко-синие глаза — точное соответствие описанию из личного дела. Разве что возраст стоящей перед ним женщины был немного старше фотографии десятилетней давности. Но всё же это была она, внучка того самого академика Воскресенского, ныне покойного.

— Савельев Евгений Георгиевич и Бринёв Владимир Дмитриевич, — сразу за обоих представился визитёр. Он явно был старше и выше по званию своего коллеги, а потому более инициативен в разговоре. — Аида Александровна, у нас к вам дело.
— И, к сожалению, мы не располагаем большим запасом времени, — напомнил второй гость несколько нетерпеливо. Или показалось?..
— Что ж, придётся вам пересмотреть свои планы… — протянула Аида, всматриваясь куда-то вдаль, поверх мужских голов.

Бринёв машинально проследил за направлением её взгляда. Но послание горных вершин, одетых в заснеженные шапки, так и осталось для него сокрытым. Меж тем хозяйка жестом пригласила внутрь:

— Пойдёмте в дом. Холодает.


***

Внутри было уютно. Теплились угольки в ещё не остывшей печи. В воздухе разливался терпкий аромат подвешенных к потолку трав, к букету которого Аида только что добавила горец и кровохлёбку, собранные в степи этим утром.

— Секретный проект, значит, — задумчиво произнесла она, всё ещё стоя на табурете.

Цель визита столичных гостей была… далека от обыденной, опасно гранича с областями, не укладывающимися в парадигму науки материального мира. Хорошо, что дедушка не дожил до нынешних дней, его сердце, навеки отданное физике атома, точно бы не выдержало. Но когда Евгений Георгиевич изложил суть, фактологично, тезисно, ёмко — сказывался опыт многочисленных докладных и рапортов — внутри что-то срезонировало. Наэлектризованной волной защекотало позвоночник, защекотало макушку, затаившись в волосах. Волевым усилием Аида подавила незнакомое ощущение. Она проанализирует его позже.

— Мне жаль, господа, но вы напрасно проделали столь долгий путь. В Москву я не вернусь.
— Боюсь, у вас нет права на отказ.

В этом возражении, прозвучавшем слишком поспешно, слишком категорично, вмиг во всей красе раскрылась суть людей в штатском. А ещё оно ясно дало понять, что запасы терпения говорившего стремительно подходят к нулевой отметке. Бринёву начал порядком надоедать этот спектакль учтивости. Он устал, голод подстёгивал его, и строптивая девица, ценности которой он до конца не понимл, воспринималась сейчас как досадная помеха на пути к долгожданному отгулу, которых у Владимира накопилось прилично. Ненормированный рабочий график, чтоб его. Если бы не приказ вышестоящего начальства, он бы уже давно не преминул воспользовался расширенными полномочиями, которые давали заветные корочки в нагрудном кармане. Вкупе с отточенной техникой ведения эффективного допроса.

— О… Вот как?

Аида легко спрыгнула со табурета, служившего стремянкой, и сократила дистанцию. Эта женщина, похоже, решила испытать на прочность не только выдержку Бринёва, но и скорость его рефлексов.

— Скажите… — она скользнула взглядом по плечу мужчины в поиске погона, — … офицер.
— Капитан, — угадав невысказанный вопрос, подсказал тот.
— Капитан, — кивнула Аида. — Вы всерьёз полагаете, что, пленив тело, вы подчините и мой разум?

Теперь она смотрела прямо на него, открывая возможность изучить наконец её лицо получше, и Бринёв мог поклясться, что канцелярские, сухие штампы в графе «Внешность» из личного дела были лишь блёклой копией увиденного сейчас воочию.

Неприкрытый вызов, холодная решимость, неподдельный интерес, коварное испытание, упрямая непокорность, по-юношески наивное любопытство, колкая насмешка, страстное свободолюбие, спокойная уверенность… Нет, это был далеко не исчерпывающий список. В необыкновенных глазах бушевал целый вихрь такого разрозненного, противоречивого, но каким-то чудом сочетающегося, что рассудок, привыкший к строгой логике, отказывался это принимать. Бринёв почувствовал — впервые за много лет работы — как под защитным барьером самоконтроля, ставшего хроническим, пробуждается… стыд. Да, капитану отчего-то вдруг стало невыносимо совестно. Какого чёрта?..

— Может быть, хотите это проверить? — тем временем подлила масла в огонь Аида.
— Хочу, — парировал Владимир, очнувшись от морока и сетуя на свою секундную слабость.

И вдруг неожиданно для самого себя выдал:
— К счастью для вас, я связан жёсткими инструкциями.
— А вы не сдерживайтесь.

Лукавая улыбка тронула её губы, когда Аида демонстративно вытянула вперёд обе руки. Странно, но, кажется, именно такого ответа она и ожидала.

— Если при вас табельное, — она кивнула на кобуру, — то и кандалы наверняка найдутся, а?

Бринёв поймал себя на мысли, что совершенно не в состоянии предугадать, каков будет её шаг в последующую минуту. Закричит ли она, в ярости накинувшись на него с кулаками? Засмеётся или разразится градом слёз? Бросится опрометью прочь? Возьмёт за руку, чтобы усадить пить чай с баранками? Упадёт на колени, умоляя о снисхождении? Надаёт звучных пощёчин? Он наконец понял, что так мучительно раздражало его в этой женщине. Да что уж там, бесило страшно. Возведённая в абсолют непредсказуемость — вот что. Экспресс-анализ собственных чувств принёс некоторое облегчение.

И всё же неудовлетворённость нет-нет а давала о себе знать, противно скребясь изнутри черепной коробки. Бринёв привык к иной реакции. Множество раз он был свидетелем процедуры «раскалывания», видел, как ломают волю даже самым упёртым. Множество раз лично принимал в этом участие. Обычно задержанные испуганно вжимались в спинку стула, мялись и, пряча глаза, мямлили сбивчивые показания. Иные принимались плакать и валяться в ногах. Другие выкрикивали проклятия… Но каждое следственное действие имело одинаковый результат: признание, согласие, подчинение. Стоило лишь отыскать болевую точку и надавить посильнее. Но эта женщина…

Она совсем не походила на душевнобольную, напротив, во взгляде без труда читался высокий интеллект и осознанность. О нет, здесь и следа шизофрении не было. Аида отдавала себе отчёт в каждом действии. Но как тогда умудрялись уживаться в одной личности столь разные поведенческие реакции?

Владимир не двинулся с места. В памяти всё ещё эхом раздавалось распоряжение полковника: «Отставить!». Хотя, казалось бы, Бринёв тогда на совещании задал вполне дежурный вопрос о применении к Воскресенской физических методов принуждения.

— М-м, я так и думала.

Она опустила руки и отвернулась, будто разом потеряв к оппоненту всяческий интерес. Майор Савельев, всё это время пристально наблюдавший за сценой, наконец нарушил молчание:
— Аида Александровна, не стоить реагировать так остро. Мы понимаем ваше возмущение от необходимости резкой смены привычного образа жизни, но всё же хотелось бы, чтобы наше сотрудничество базировалось на добровольной основе.

Почему он не вмешался сразу? Что руководило старшим офицером? Желание эксперимента в «полевых условиях»? Интерес специалиста, лично столкнувшегося с не изученным доселе феноменом? Простое человеческое любопытство «А посмотрим-ка, что из этого выйдет»? В любом случае, каковы бы ни были его мотивы, майор получил то, что хотел.

— Именно, Евгений Георгиевич. Вам нужна моя добрая воля. Принудить вы всегда успеете, но это не доставит вам удовольствия.

Укол словесного выпада, казалось, ничуть не задел майора — максимум прошёлся по касательной, лишь слегка царапнув.

— Разумеется, мне не принесёт никакого удовольствия наблюдать, как выкручивают руки такой красивой женщине, — брошенный в сторону Бринёва взгляд говорил красноречивей всяких слов, — тем более делать это самому. Мы приехали сюда в том числе чтобы предложить свою помощь, — невозмутимо продолжил он.
— Сдаётся мне, вы приехали сюда, потому что помощь нужна вам самим. — возразила Аида.
— Что ж, в прозорливости вам не откажешь. И это тоже.
— Предпочитаю называть вещи своими именами. И почему бы вам не делать то же самое? Просто говорить, как есть, без обёрток из красивых слов и благородных мотивов.

На сей раз майор промолчал.

— Если мои соображения относительно места вашей службы верны, — продолжала Воскресенская, — моё досье побывало у вас в руках с вероятностью в сто процентов. А значит, вы осведомлены и о том инциденте, и о моих психических… отклонениях. Может быть, в ваших бумагах даже значится формулировка «социально опасна», — пожала она плечами.
— Пока что мы располагаем скудными данными и обрывочными сведениями в основном теоретического характера, — расплывчато отреагировал Савельев, намеренно оставив без ответа вопросы личного характера. — Но с вашей помощью надеемся получить некоторые практические наработки. Разумеется, вы можете рассчитывать на полное содействие с нашей стороны в рамках отведённых полномочий. Базовый курс по огневой подготовке и психологии также входит в программу.
— Ну, раз вы действительно искренне хотите помочь…

Аида укрылась за печью, чем-то гремя и позвенивая, а вернулась… с топором в руках. Владимир напрягся. А вдруг ошибка диагностики и всё-таки психопатка?

— С северной стороны дома — груда поленьев. Нарубите и сложите в дровницу.

Женщина нарочито неспешно положила колун на стол рядом с Бринёвым, сделав плавный шаг назад.

— Маленький домик — баня. Как натаскаете воды, затопите. Пожалуйста. Можете сами искупаться, только оставьте воды на меня. Колодец метрах в десяти, не пропустите. Вёдра вон в том углу. Коромысло там же, если нужно.

Мужчины озадаченно переглянулись. А хозяйка, не дав гостям мыслительной передышки, явно засобиралась на выход.

— Мне нужно поговорить с учителем. Заночую у него же, — стиль её речи кардинально сменился на чеканный и отрывистый, словно она спешила уложить как можно больше информации в предельно малую временную единицу. — За достойное поведение вам разрешено остаться в моём доме. Только без обысков. Пожалуйста. Я всё равно об этом узнаю, даже если все вещи будут лежать на прежних местах в идеальном порядке. Если у вас нет с собой запаса еды, пшённая каша в загнетке. Задней камере печи, — пояснила Аида, вовремя сообразив, что таких диковинных слов столичные гости могли и не знать. — Я приду… Во сколько вы обычно поднимаетесь, майор? А, нет, подождите, другой часовой пояс же…

Она замолчала, прикидывая в уме разницу во времени с Москвой.

— Я приду в семь. По вашему — три часа ночи. Постарайтесь лечь пораньше. И по возможности не выходите из дома после сумерек. От вас пахнет чужаками, — уже переступив порог, бросила через плечо не оглядываясь.
— Твою мать… — тихо выругался Бринёв, как только низенькая дверь захлопнулась.

***

Она была пунктуальна, в означенное время возникнув посреди главной комнаты, служившей гостиной и кухней сразу.

— Я принимаю ваше предложение, — голос её звучал теперь глухо, отстранённо. — Но у меня будет два условия.
— Если они не превышают границ наших полномочий… — начал майор.

Но Аида нетерпеливым жестом прервала эту заунывную песнь об инструкциях и уставах:
— Это гарантированно не нарушает ваших границ. Первое условие — капитан Бринёв станет моим личным инструктором. Второе — Хан поедет со мной.
— А Хан — это?..
— Мой конь.

Сонливость Бринёва как рукой сняло. Он вопросительно поглядел на старшего коллегу, но тот и бровью не повёл.

— Сделаем, Аида Александровна.

***

— Чёртова баба! Коня ей подавай, ёб твою мать! Коня! — на пути к машине Владимир дал наконец волю рвущимся наружу эмоциям. — Долбаные шизики!

А воображение уже участливо подсовывало картинку про рапорт, который по возвращении в Главк должен лечь на стол полковника.
«На основании вышеизложенного прошу доукомплектовать следственный отдел:
1. Денник — одна ед.;
2. Тюк соломы — …»
Да блядь, какого лешего он вообще занят подсчётами, сколько соломы требуется грёбаному коню для подстилки?!

— Володя, уймись. Вдох, выдох. Медленно. Повторить ещё.

Трезво оценив ситуацию и прикинув риски, Савельев уселся за руль сам. Капитану потребовалось некоторое время, чтобы вернуть себе самообладание. Минут десять он сидел, отупело уставившись в одну точку и потирая лоб.

— Жень, лучше влепи мне сразу НССку**, — сказал он, не поворачивая головы. — Можешь две. Я к ней не подойду.
— Ты её слышал. Ещё как подойдёшь Бринёв. Родина заставит.

Похоже, способность сочувствовать ближнему была у Савельева атрофирована подчистую. Эффективность решения поставленной задачи — только это занимало сейчас ум офицера.

— Она настоящая.
— Знаю.
— Влезает прямо на подкорку.
— Я видел, — согласно кивнул майор. — Но сама не осознаёт. Именно поэтому ты сделаешь всё возможное, чтобы приручить этого зверя.
— Интересно как? Она недвусмысленно дала понять, что не собирается подчиняться.
— Я сказал «приручить», а не «подчинить». Сконцентрируйся, Бринёв. У тебя нетривиальная задача.
— Если не выйдет, что тогда? — сам не зная зачем задал вопрос Владимир.
— Прояви изобретательность. Хотя бы попробуй. Если не получится, всегда можно вернуться к классике. Цель будет достигнута, так или иначе.

И по его взгляду стало понятно, что Воскресенской вряд ли понравится это «иначе». Но почему-то теперь это совсем не радовало Бринёва.

28 мая 2001 года, г. Москва

В Шереметьево Аиду встречали. Вежливым, но настойчивым жестом освободили от бремени багажа. Пригласили проследовать по служебному коридору, избавив от необходимости томиться в длинной очереди для сканирования на рамке. Ещё никогда паспортный контроль в аэропорту не проходил так быстро.

— С возвращением на малую родину, Аида Александровна. Как прошёл Ваш полёт? — поинтересовался уже знакомый ровный голос, по которому совершенно невозможно было считать эмоции. Но почему-то Аиду не покидало чувство, что Бринёв над ней издевается.
— Предпочла бы разбиться в авиакатастрофе, да людей стало жаль, — ответила женщина то, что думала.
— Я тоже очень рад Вас видеть.

Открыв заднюю дверь машины, службист жестом пригласил внутрь. По крайней мере, в хороших манерах ему нельзя было отказать.

***

— Может быть, хотите чаю или кофе?

Строгое, советское воспитание, не позволившее захлопнуть перед носом дверь, сейчас сыграло с ней злую шутку. И кто только за язык тянул.

— Пожалуй, не откажусь. С самого утра в разъездах. Кофе, пожалуйста, — отозвался из коридора Владимир и зачем-то прошёл в библиотеку.

Аида следила глазами за серой, снующей туда-сюда фигурой, и никак не могла взять в толк, чем он занят. Сначала он проверил торец книжного шкафа, проведя по нему ладонью, потом выглянул в окно — и явно не затем, чтобы полюбоваться видом. А после заинтересовался лепниной на потолке гостиной. Аида даже бросила вскрывать фольгу на банке с кофе, со смесью удивления и интереса наблюдая за странноватым поведением гостя.

— Паутины по углам нет, если Вы её ищете, — съязвила она.
— Знаю. К Вашему приезду здесь навели в порядок.
— Вы взломали мою квартиру?!
— Почему же взломали. Открыли ключом. За кого Вы нас принимаете, за вандалов? — невозмутимо отозвался Бринёв.
— Ах, вот как? Это многое меняет!
— У Вас только тюлевые шторы, Аида Александровна. Я бы рекомендовал дополнить ночными, — не обращая внимания на словесный укол, посоветовал капитан.
— А вы всегда в чужом доме распоряжения раздаёте прямо с порога? — Аида сложила руки на груди. — Обои тоже переклеить?

Она всё ещё не собиралась сдавать свои позиции. Бринёв вздохнул. Кажется, эта женщина искренне не понимала специфики предстоящей работы и тех кардинальных изменений, которые неминуемо грядут в её жизни, поэтому он снизошёл до более пространных объяснений:

— Близость Вашего жилья к Кремлю, конечно, решает многие проблемы безопасности, однако у Вас двенадцатый этаж. Что в отсутствие плотных штор даёт отличную просматриваемость с крыш соседних высоток.
— Что?.. — непонимающе переспросила Аида.

По её взгляду Бринёв понял: она не насмехалась. И это тот самый случай, когда легче один раз показать, чем долго теоретизировать.

— Пойдёмте.

Подведя женщину к окну и встав с ней рядом, Владимир указал на здание по ту сторону Москвы-реки.

— Я имел в виду вот эту сталинскую высотку. Окна Вашей гостиной выходят прямо на неё. Что делает Вас идеальной мишенью для снайпера.
— Какого снай… — Аида осеклась, встретившись с собеседником взглядом.
— Рад, что Вы наконец поняли, — кивнул Бринёв, прочитав в её глазах осознание.
— А глаза-то у Вас не серые, — вырвалось невпопад.

На доли секунды на лице капитана отразилось нечто, отдалённо напоминающее озадаченность.

— Вы необычайно наблюдательны, — отозвался он после некоторого молчания.
— Подождите, но кому понадобилось меня убивать?

Аида уже унеслась мыслями в другую степь.

— Я не утверждал, что это непременно случится, — терпеливо напомнил Владимир. — Но, помнится, две недели назад Вы были весьма категоричны, настаивая на моей кандидатуре в качестве Вашего куратора, и руководство сочло возможным удовлетворить Вашу просьбу.
— И? — Аида всё ещё не улавливала ход его мысли.
— И данное решение автоматически влечёт за собой ряд следствий. В частности, мою персональную ответственность за безопасность и сохранность Вашей жизни. Поэтому я предпочитаю учитывать все возможные риски, даже, на первый взгляд, минимальные.

Годы службы показали Бринёву, что порой самые невероятные гипотезы оказываются единственно верными.

— Чайник кипит!

Аида ретировалась на кухню, радуясь возможности сменить тему. Рассуждения о таящихся по тёмным углам киллерах, посланных по её душу, грозили окончательно испортить настроение, и так не слишком радостное. И как чекисты умудряются нормально жить в постоянном напряжении?

— Кофе не зерновой, — сделав глоток, с сожалением отметил гость.
— Растворимый, — кивнула женщина.
— Я бы рекомендовал перейти на натуральный. Тем более Вам всё равно придётся сформировать некоторые эстетические привычки в соответствии с Вашей легендой.
— Легендой?..
— Вашей новой биографией.

Повисла тишина. Аиде потребовалось некоторое время, чтобы охватить умом последнюю фразу и её далеко идущие последствия. А Бринёв, не побрезговав отпить ещё немного, с видом знатока продолжал:

— Попробуйте крупнозерновые сорта, возможно что-то из южноамериканских. Они подходят Вашему темпераменту. Считайте это дружеским советом.
— И какой, интересно, у меня темперамент?
— Непредсказуемый и независимый.
— Это, наверное, Вас ужасно раздражает, — хмыкнула Аида.
— Не стану скрывать, это вызывает некоторые сложности во взаимодействии, — согласился мужчина.
— На эстетические, как Вы изволили выразиться, привычки нужны соответствующие средства, — бросив хохмить, продолжала Аида. — Если Вы помните, я не работала по специальности целых семь лет. И для начала потребуется время, чтобы подтвердить квалификацию и найти работу.
— С этим не будет проблем. И хорошо, что Вы напомнили, чуть не запамятовал, — с этими словами Бринёв извлёк из нагрудного кармана и положил на обеденный стол пачку ровно сложенных купюр. — Это для карманных расходов на первое время.
— Я Вам не содержанка, — в голосе переводчицы зазвучали нотки возмущённой обиды.

Отвлёкшись от намазывания масла на хлеб, капитан серьёзно посмотрел на Воскресенскую.

— Разве я утверждал обратное?

Та не нашлась с ответом.

— Аида Александровна, давайте проясним кое-что. Мне кажется, Вы не совсем верно трактуете положение дел.

Уже второй раз за разговор Бринёву пришлось призывать на помощь все свои ораторские таланты, чтобы излагать неприятные вещи так, чтобы ненароком не спровоцировать очередной взрыв негодования с приступом негативизма. Выходило не очень.

— Я буду предельно однозначен в трактовках. У нас в залоге Ваша жизнь. Более чем ценная инвестиция, Вам не кажется? В качестве компенсации мы считаем справедливым предоставить Вам эквивалентные инструменты для успешного выполнения поставленных задач: должную подготовку, образование, нужные связи, личное содействие в неотложных случаях и достойное денежное содержание. Если Вам претит формулировка «содержание», можете заменить его на «заработную плату» или «довольствие», как угодно. Вам не нужно беспокоиться о работе. Вы будете работать.

«На нас, и только» — этого Бринёв не озвучил, но Аида почувствовала это несказанное кожей. Её будто в ледяную прорубь с головой окунули. И вроде не оскорбил, а так гадко на душе стало…

Бринёва, похоже, нисколько не волновало немое изумление собеседницы, которое, конечно, не укрылось от намётанного взгляда службиста. Но зачем заострять внимание на и так не простом моменте? А может, ему было попросту безразлично. Всё это время, от встречи в аэропорту и до сих пор, Аиду не покидало скребущее ощущение неуютности. Бринёв же, напротив, был собран и невозмутим, словно близость монолитных стен столичного Главка напитывала его уверенностью. Но всё-таки что-то поменялось во всём его образе — манере говорить и двигаться, в жестах и мимике. Теперь он, пожалуй, больше походил на бесстрастного Савельева. Как будто по возвращении в Москву он прошёл какую-то калибровку поведенческих реакций в секретном бункере, чтобы соответствовать среднестатистическому следователю ФСБ. Или он оперативник? Да какая к чёрту разница!

От мрачных антиутопических мыслей аж передёрнуло. Капитан тем временем достал из внутреннего кармана пиджака блокнот с ручкой и что-то записывал*. Давал время прийти в себя?

— То есть вы меня обманули, — констатировала Аида упавшим голосом.
— Мы не сказали Вам всего.
— А, вот как это называется.

Нервный смешок сорвался с губ женщины, когда она устало потёрла лоб рукой.

— Что-то ещё, что мне следует знать? — спросила она так же тихо.
— В Вашей квартире установлены устройства дистанционного прослушивания, везде, кроме санузла. Мы не стали дополнять их видеонаблюдением, камера есть только в коридоре, чтобы идентифицировать посетителей, — произнёс Бринёв, не отрываясь от своих заметок.

Потом всё же перевёл взгляд на Воскресенскую.

— Я не обязан этого делать, Аида Александровна, но считаю нужным сказать Вам открыто. Чтобы это не стало неприятным сюрпризом и в знак уважения к Вашим способностям.
— А-а, вон оно что, Владимир Дмитриевич… — протянула Аида, хлопнув себя по бедру, и какая-то нехорошая улыбка тронула её губы, засквозила в сощуренных глазах.

Она рассмеялась.

— Моя фундаментальная ошибка всё это время состояла в том, что Вы человек и во мне видите тоже человека. А тут «уважение к способностям», какое благородство! А вы в своём ведомстве из трёх букв всех людей как функции рассматриваете? Это ко всем вопрос, товарищи! — вдруг повысила она голос, явно рассчитывая быть услышанной по другую сторону прослушивающего микрофона. — У вас там часом нет картотеки какой-нибудь специализированной?

Бринёв молчал, и по непроницаемому лицу было непонятно, задели ли его слова или так, прошли по касательной.

— Знаете, Владимир Дмитриевич, я тоже буду предельно ясна в своих формулировках. Признаюсь, прямо сейчас я борюсь с диким желанием вылить на Вас кофейник, — судя по её виду, Аида совсем не шутила. — Так что если Вы закончили с полдником…

Она не договорила, отвернувшись к окну. Сам догадается, не дурак. Бринёв поднялся.

— Завтра важный день. Вам предстоит расширенная медкомиссия. За Вами заедут в восемь, — сказал он уже с порога.

Аида ничего не ответила. Когда дверь захлопнулась, она направилась к раковине, чтобы вымыть за капитаном чашку. Но та, перевёрнутая вверх дном, уже сушилась на расстеленном полотенце.

Телефонный разговор с майором Бринёвым
Колумбия, Каламар, 10 января 2003 г., 01:38 по местному времени

          И под её атласной кожей
          Бежит отравленная кровь.
              — Николай Гумилёв ссылка


К ночи жар усилился. Похоже, «добавка» в виде ледяного душа сделала своё чёрное дело, и организм капитулировал. Но иначе Аида не могла. Полный душ после работы с Нижним миром — непреложный закон шаманов. Да и тело давно просило чистоты, после всей этой беготни в ливень и множественных социальных контактов, которые порядком утомили.

Устроившись на лавочке с подушкой и пледом, Аида нажала комбинацию цифр, которую помнила наизусть. Личный номер Влада.

— Бринёв, слушаю, — на сей раз трубку сняли быстро, уже на втором гудке.
— Анна Андреевна на проводе, — унисоном ответила женщина, намеренно исказив тембр голоса.
— Кто?..
— Ахматова.

Знакомый смех рассеял секундное замешательство майора.

— Здравствуй, Аида.
— Серьёзно, Бринёв? В честь Ахматовой?

Даже через помехи телефонного канала было отчётливо понятно, что она широко улыбается.

— Рад, что ты оценила.
— Сейчас-то не разбудила хоть? А то тебе как ни позвонишь, ты всё спишь. Кто работать будет, товарищ майор? — подтрунила Аида и, не давая собеседнику опомниться, уже перескочила на другую тему: — Кстати, ты знал, что в испанском «майор» и «командир» — это одно слово? Comandante! Здорово, правда? Отныне буду звать тебя только так. Тебе до подпола* далеко же ещё?

На этот раз Владимир не спал. Звонок Аиды застал его на рабочем месте около десяти утра. К счастью, сегодня был не понедельник и не пятница, так что совещаний не предвиделось. Разве только оперативное. Но не это сейчас заботило разведчика.

— А что, команданте, давай ты тоже выучишь испанский, и будем с тобой на нём конспирироваться? — меж тем сыпала Воскресенская очередной идеей как из рога изобилия. — Чего ты всё со своим немецким? На нём говоришь — будто сухарь грызёшь. Хотя, признаю, в твоём исполнении звучит красиво.

Бринёв наконец понял, что его настораживало всё это время — очень уж пристальное внимание к его персоне, чего раньше не случалось. А потому он задал единственно логичный в данной ситуации вопрос:

— Ты трезва?
— Как стёклышко, — с готовностью подтвердила женщина.

Кажется, она ожидала подобной реплики.

— За исключением того, что во мне плещется где-то с пол-литра мате. Ты когда-нибудь пил мате?
— Аида.

Тон его голоса ясно дал понять, что обхитрить майора не удастся. Да она и не собиралась, просто оттягивая то неизбежное, ради чего и набрала его номер.

— Плохо мне, Влад. Лихорадка, — сказала Аида тихо, в одно мгновение сбросив напускную беззаботность.

Мысленное зрение с готовностью выдало картинку, как Владимир изменился в лице и резко встал. Подошёл к окну, как будто панорама Большой Лубянки могла как-то поправить положение дел. На прозвучавшее слово ассоциативная память Бринёва моментально выдала два варианта — «жёлтая лихорадка» и «лихорадка денге». Ни один из них не предвещал ничего хорошего.

— Ну, одно радует: точно не малярия, потому что от неё нас протравили какой-то гадостью перед самым вылетом, — поспешила успокоить Аида.
— Почему ты не в больнице?
— Ты ещё скажи, скорую вызвать, — прыснула женщина. — Да-а, совсем разбаловался ты своей Москвой. Сидишь там на Большой театр из кабинета любуешься. Асфальт у тебя везде да поликлиники в шаговой доступности. А тут Колумбия, майор. Не то что больницы, а даже дорог нормальных нет — ливнями размыло до самой глины. И ближайший медпункт только в Сан-Хосе.

Владимир напрочь игнорировал иронию в свой адрес, сосредоточиваясь на сути проблемы:

— Где Фоулз?
— Да спит, наверное… — пожала плечами Аида. — У нас сейчас глубокая ночь.
— Не понял.
— Ну, я-то на улице. Остальные в доме. Как, ты думаешь, я тебе звоню? По спутнику, — пояснила женщина.
— Это я понял, — сухо оборвал её Бринёв. — Подать стакан воды и жаропонижающее ниже его достоинства?

Когда майор злился, он делался жутко язвительным. Ему хватало пары точных слов, чтобы придать сарказму обличье, сохраняя при этом ровный, спокойный тон голоса.

«Какого чёрта он дрыхнет, когда у личного состава проблемы?» — этот вопрос Владимир не озвучил, но он почти осязаемо повис в воздухе.

— Ну, слушай, это только в русской культуре «отцы-командиры» и всякое такое. У нас иной исторический контекст. А тут американец, чего ты хочешь. У них всё на прагматику завязано. Не можешь быть полезным — иди нафиг, — предложила своё объяснение Воскресенская. — И потом, мы не так чтобы давно знакомы.
— Давность знакомства — нерелевантный критерий, — отрезал майор словно бритвой.

И в глубине души Аида знала, что он прав. Когда она приехала в Москву, их знакомству было в общей сложности сутки. Что не помешало тогда ещё капитану взять на себя многие бытовые вопросы, которые явно не входили в круг его должностных обязанностей. Взять хотя бы те же шторы или кофе.

— А хотя вот, знаешь, как он мне вчера сказал? — она предприняла ещё одну попытку реабилитации доброго имени командира. — «Ты теперь с нами. Если упадёшь — тебя поднимут». Красиво завернул, да?
— И? — голос Владимира выдавал нотки скепсиса.
— Что?
— Ты, очевидно, упала. Не слышу, чтобы тебя кто-то поднимал, — холодно констатировал он.

Похоже, ничто не могло повлиять на уже сформировавшееся нелестное мнение о Джейсоне. Бринёв предпочитал судить об окружающих по поступкам, и в случае сержанта они вступали в явное противоречие со словами.

— Ну да, он не ты, — со вздохом признала очевидное Аида. — Поэтому сейчас я разговариваю именно с тобой. Хороший ты мужик, Бринёв. Хоть и сволочь редкостная. «Как за каменной стеной» — вот уж точно про тебя поговорка. Только раньше эта стена была для меня тюремной, а теперь… не знаю.

Окончательно запутавшись, она шумно выдохнула и устало прикрыла глаза. Усиливающийся жар давал о себе знать — сознание плыло, и сохранять ясность мысли становилось всё сложнее. Виски ломило нестерпимо. А тут ещё эти сумбурные мысли, раздирающие разум своим противоречием.

— Ты не слушай меня. Это всё горячечный бред, — махнула рукой Аида. — Голова раскалывается…
— Какая у тебя температура?
— По ощущениям где-то 38, но точно не знаю. Градусника под рукой нет, — посетовала больная. — Да тут ничего нет. Колумбия — край географии. Но, знаешь, оно того стоило, попасть сюда. Потому что только здесь я смогла понять и оценить.
— Что именно?

Аида молчала, и Владимиру уже начало казаться, что она потеряла сознание или провалилась в сон. Но тут в трубке снова послышался её усталый голос:

— Твои действия. Некоторые из них, — тут же поправилась она. — И чем они были продиктованы. Помнишь, теракт в ЦУМе?

Конечно, он помнил. На первую зарплату Воскресенская — тогда еще стажёр — загорелась идеей купить матери подарок и в выходной отправилась на Красную площадь. Сумма позволяла, и хотелось чего-то эдакого. Но прогулка по магазинам внезапно обернулась первой боевой задачей. Задачей, к которой она была совершенно не готова.

— Ты предпочёл поверить моему предчувствию и выслал группу захвата, — напомнила Аида. — Я даже испугаться толком не успела, а они уже «паковали» подозреваемых. Сколько по времени прошло, минут десять? До меня только теперь дошло, как же это было профессионально. Без единого выстрела, чётко, слаженно. Знаешь, у дедушки был швейцарский брегет — ни разу сбоя не дал. Вот у меня на ребят такая же ассоциация была… Как ювелирно подогнанные друг к другу шестерёнки.

Она замолчала, предаваясь воспоминаниям — не то о дедушке с его чудо-часами, не то о своём боевом крещении.

— Ой, как ты потом орал… — протянула она, поморщившись от яркого ощущения. — Даже не думала, что ты так умеешь. У меня весь следующий день в ушах звенело, и я жутко злилась на тебя. Бесил ты меня до чёртиков авторитаризмом своим. И сейчас бесишь. Но, в отличие от тогда, теперь я понимаю: берёг. На амбразуру не кидал.

Аида снова вздохнула, на этот раз — с сожалением.

— В нашей группе — совсем другое. Слаженности нет.
— Слаженность нарабатывается не сразу, — уверенно возразил Бринёв.
— Нет, даже не так, — мотнула головой Аида, прогоняя неверную формулировку. — Знаешь, чего не хватает? Вот этого ощущения, что другим не пофиг на тебя. Участия.
— Это я уже понял.

Майор предпочёл ответить на последнее, не зная, как реагировать на сказанное чуть ранее. По сути, да и по словесному выражению — это было запоздалое признание его заботы. Аида умела застать врасплох даже его, закалённого оперативной разведкой и допросами. Помолчали.

— Что, команданте, нервничаешь? — догадалась женщина.

Даже ослабленной болезнью, ей не нужно было прилагать много усилий, чтобы почувствовать его состояние — слишком через многое прошли вместе.

— Ещё бы не нервничать. Вот помру — и лишишься ты любимой игрушки, а новую ещё поди найди, — саркастично усмехнулась она. — Смерть на чужбине, м-да… Прямо как у Гумилёва, помнишь?** Только у него это было красиво, а у меня — ужасно глупо получится.

Владимир не помнил, но дал себе слово непременно найти и перечитать это проклятое стихотворение.

— Тебе нужно…
— Ты погоди с нотациями. Молчи, — резко прервала его женщина. — Твоё дело сейчас — слушать. А моё — говорить. Исповедуюсь я, может, тебе, Бринёв. И ты мой духовник. Вдруг не свидимся больше.

Она перевела дух, собираясь с силами.

— Просто позволь мне высказаться, — добавила она примиряюще. — Потом не скажу уже никогда. Гордость не позволит. А я хочу, чтобы ты знал.
— Говори, — глухо прозвучал его голос.

Владимир не знал, чего ещё ожидать. Этот вкрадчивый и какой-то вымученный тон, совершенно ей несвойственный, порождал тревогу. Тревогу дурного предчувствия. В этом странном разговоре, сотканном из парадоксов, уже было выражено так много — нечаянных признаний и мучительных обвинений. Боли, которая неизбежно приходит с трансформацией, для рождения чего-то нового.

— У меня Сила ушла. Иссякла. Пустые руки совсем, — произнесла Аида с отрешённостью человека, который уже сто раз перестрадал и смирился.
— Как ты поняла?
— Пыталась унять кровь одному парнишке, и… не вышло.

Подробности ранения своего пациента Аида опустила, чтобы не спровоцировать у Бринёва переключения в режим «допрос с пристрастием».

— Видать, тебе всё отдала. Вот звоню узнать, у тебя там третий глаз не открылся ещё? — нервный смешок, за которым пряталось совсем иное.

На этот раз Владимир не стал играть в молчанку или увиливать от ответа. Он прекрасно осознавал, насколько обсуждаемый вопрос был мучителен для неё, посвятившей жизнь целительству.

— Позавчера был на осмотре. Заживает быстрее обычного.
— Хорошо… — Аида удовлетворённо улыбнулась. — Привет Юрию Максимовичу. Руки у него — золото.
— Передам.
— Как Хан?.. — ещё один осторожный вопрос, который так боязно было задать.
— Кусается.
— Кусается?! — брови женщины изумлённо взмыли вверх. — Чего это он? Подожди, а как кусается? Ногой бьёт?
— Нет.
— Бодается? Фыркает?
— Нет. Хотя… — майор задумался, припоминая. — Бывает, бодается.
— А, ну это хорошо. Отлично просто! — просияла Аида. — В следующий раз будешь его навещать — поцелуй в носик и передай, что люблю его так же бескрайне, как степь Курая! Он поймёт.

Она замерла, прислушиваясь к чему-то, и вдруг звонко рассмеялась.

— Ты там записываешь что ли? Ха-ха-ха! По слогам продиктовать?
— Я запомню.

Бринёв действительно записывал. Но совсем другое.

— Видно нельзя мне надолго из России отлучаться, — отсмеявшись, вновь посерьёзнела женщина. — Я как богатыри в былинах: вдали от земли-матушки Силу теряю. А питать её здесь нечем. Была бы хоть вещичка какая от Хана, но я что-то не догадалась прихватить.
— Могу узнать насчёт пересылки, — предложил Бринёв.
— Да? — слегка приободрилась. Аида. — Ты узнай, пожалуйста. Да, и…

Она помедлила, прежде чем сказать главное:

— Не думай, что это упрёк и я сожалею. Если бы могла отмотать назад, поступила бы так же. Потому что ты должен жить. Ради сына.

Владимир помнил своё ранение до долей секунд. Три пули, вгрызающиеся в плечо. Резко заваленный горизонт. Стремительно растекающееся по грязному асфальту липко-алое. И её крик — дикий, нечеловеческий. Он слышал такие же в домах умалишённых и многое бы отдал, чтобы не видеть её лицо в тот миг, так похожее на исступлённые маски их обитателей. И отдал бы всё, чтобы ещё раз ощутить то прикосновение — лучшее в жизни.***

— А мне ради чего жить, скажи? Ради кого?

Её вопрос вырвал из задумчивости. Настораживающий вопрос.

— Аида, не время для философствования. Тебе нужно отдохнуть.
— Много мы мерзостей друг другу понаделали, да, команданте? — словно не слушая, продолжала она.
— Много, — эхом подтвердил разведчик.

Он догадался, куда она клонит. Минул уже почти год, но Аида заговорила об этом лишь сейчас, раньше старательно избегая и замалчивая болезненную тему. Почему?

— А я вот сейчас лежу на лавочке под чужой крышей и понимаю, что, кроме тебя, поговорить-то больше и не с кем, — она горько усмехнулась. — Чтобы вот так открыто, в глаза, без обиняков. Даже маме многого не могу сказать, потому что хочу чтобы спала она мирно. Как так вышло, а, Бринёв?
— …
— Молчишь. Не знаешь. И я не знаю, — она подняла взгляд к рыдающему небу. — А ты хоть спишь по ночам? Совесть не грызёт?
— Аида, прошу тебя, — лицо Владимира исказила страдальческая гримаса.
— Нет, ты ответь, — её настойчивость была удивительно спокойной. — Не всё же тебе меня пытать.
— Не надо ворошить прошлое.
— Это прошлое активно влияет на меня в настоящем! — ещё секунду назад её ровный голос теперь взвился ввысь, к опасной грани с криком. — Или ты думал, что такое когда-нибудь забудется? Вот так запросто?!

Майор молчал. Ему нечего было сказать в своё оправдание. Впрочем, он и не собирался оправдываться.

— Я-то думала, ты человек. Всё надеялась, ждала чего-то. А ты демон, Бринёв. Тебе души подавай — вот твой деликатес. Не могу простить тебе той жестокости! — выдавила она с надрывом. — Засело занозой, и кончик отломился — никак не вырвать…

Стук и сдавленные всхлипывания подсказали майору, что, не сдержав слёз, Аида швырнула телефон. А он ничего не мог с этим сделать, кроме как, стиснув трубку, ждать. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем она заговорила снова.

— А знаешь, за что больше всего тебя ненавижу? — теперь чей-то чужой голос звучал с ожесточённым безразличием. — За то, что вытащил из той проклятой ванны.

Лучше бы она пырнула скальпелем — было бы не так больно.

— Плохо.
— Что плохо?
— Я плохо сплю по ночам, Аида. И ты ничего не должна мне прощать. Потому что я виновен.

Его запоздалый ответ был честным. Она знала это, отупело слушая короткие гудки.

г. Москва, ул. Большая Лубянка, 20
31 декабря 2002 года, 12:20, накануне отъезда Аиды

          Ты можешь с ней расцвести и засохнуть.
          Она сожрёт тебя, как цветок тля.
          Но всё равно лучше уж так сдохнуть,
          Чем никого никогда не любя
              — Дельфин «Любовь» ссылка


Массивная деревянная дверь ещё советских времён резко распахнулась, пропуская внутрь посетителя.

— Раздевайся, Бринёв, — с порога скомандовала гостья и устремилась к хозяину кабинета с явно однозначными намерениями.
— Добрый день.

Сидящий за столом Владимир поднялся навстречу. Он уже привык, что, захваченная какой-то мыслью, Аида не утруждала себя ни стуком, ни приветствием. Он различил знакомо-чеканную дробь каблуков, эхом раздающуюся по сводам ведомственных коридоров, ещё до того, как она вихрем влетела внутрь. А потому был готов.

Короткий взгляд на наручные часы. Снова на неё.

— До обеденного перерыва ещё сорок минут.
— А мне надо сейчас, и я не стану терпеть. Всё-то у тебя по расписанию, Бринёв. Скукота!

Приблизившись вплотную, женщина небрежным жестом кинула какую-то папку на край стола и вдруг нырнула вниз, буквально упав майору под ноги. «Скрытый микрофон», — запоздало догадался тот, пока Аида пристально изучала торец стола. Она всегда безошибочно находила замаскированные устройства дистанционной прослушки в любом помещении — как и теперь, шестым чувством сканируя пространство его нового кабинета.

— Ага!

На сей раз поиск не занял и минуты.

— Говорит Воскресенская Аида Александровна. Владимира Владимировича — чтим, любим и уважаем. Вооружённый мятеж, насильственный захват власти, иные преступления против конституционного строя и госбезопасности с майором Бринёвым Владимиром Дмитриевичем — не замышляем. Служим России! — отрапортовала она краткую выжимку грядущего разговора для дежурных. — Мальчишки, оставьте нас наедине. Очень надо.

И она поскребла динамик ногтем указательного пальца, прекрасно осознавая, какой эффект это возымеет на том конце провода.

— Ну вот, порядок.

Весьма довольная собой, она выпрямилась. Синие глаза, сейчас смотрящие прямо на Бринёва снизу вверх, торжествующе смеялись, и Владимир не смог сдержать ответной улыбки — до того была заразительна её детская непосредственность.

— В коридоре столкнулась с Савельевым, — меж тем сообщила Аида. — Не отказала себе в удовольствии высказать ему всё напоследок.
— Что именно?
— Всё, — повторила женщина, как будто так должно было стать гораздо яснее.

А может, просто держала эффектную драматическую паузу.

— Ты сейчас где должен быть, м? — сложив руки на груди, она с видом строгой учительницы воззрилась на собеседника.
— Это была моя личная инициатива, — упреждающе возразил Владимир в надежде пресечь нравоучительную лекцию.

Куда там.

— Ну уж всяко не на рабочем месте, — продолжала Аида, пропустив его ответ мимо ушей. — Во-первых, будучи на законном больничном, — она принялась загибать пальцы левой руки. — Во-вторых, 31-го числа, когда все путные родители сидят на утренниках и ёлках своих детей. И в-третьих, будучи уже в звании майора — старший начальствующий состав*, между прочим! Что, помоложе никого не нашлось геройствовать?
— Разрешите присесть, товарищ генерал? Ноги уже не так тверды, — в унисон её ироничному тону отозвался Бринёв.

Аида весело расхохоталась. Владимир сегодня был словоохотливее обычного и даже шутил. Редко, когда подобное настроение прорывалось сквозь присущую ему деловитую, безэмоциональную собранность. Но сегодня был особенный день. День их расставания. Когда хотелось сказать и сделать так многое, чего не осуществили раньше из-за глупого заблуждения, что впереди ещё уйма времени. Теперь его запасы почти иссякли.

Впрочем, шутливости и след простыл, когда Аида наконец задала вопрос, ради которого так спешила сюда:

— Сильно болит?

Теперь она всматривалась в его осунувшееся лицо пытливо, испытующе. Бринёв знал этот взгляд. Когда она смотрела так, язык, подчиняясь каким-то колдовским чарам, отказывался лгать. Но всякий раз майор с упрямым остервенением пытался снова и снова перехитрить этот невидимый полиграф в её голове.

— Почти нет.
— Опять врёшь, — сердито буркнула женщина. — Дай посмотрю.
— Не стоит. Хирург уже сделал всё необходимое.
— А я не по медицинской части, — не сдавалась Воскресенская.
— Тем более, — в голос мужчины прорвались металлические ноты.
— Скидывай китель, кому говорят!
— Нет, Аида.

Ещё слишком свежи были в памяти события недельной давности. Когда на месте перестрелки их нашла бригада спасателей, Аида тряпичной куклой лежала рядом — без сознания, обесточенная. «Сильнейшее нервно-психическое истощение» — констатируют потом врачи при диагностике. Самопроизвольная остановка артериального кровотечения у него самого так и останется медицинской загадкой. Но тогда, валяясь в луже собственной крови, смешанной с грязью, Бринёв с ужасом думал, что потерял её навсегда.

Аида не слушала. Она всегда была упорной. И, похоже, не оставила ему иного решения.

— Ай, больно!
— И должно быть, — сухо констатировал майор, ослабляя захват.
— М-м… — простонала женщина.

Потирая выкрученное запястье, она с досадой отошла к окну. Да, Владимир применил болевой. Вынужден был.

— Я говорил не раз: укрепляй связки. Тонкие запястья — твоё уязвимое место.
— А ты и рад этим воспользоваться! — огрызнулась Аида.
— Это нисколько меня не радует, — спокойно возразил Бринёв.

«Но ещё одного твоего срыва с обмороком я не выдержу» — хотел добавить он, но промолчал. Она и сама прекрасно знала истинную причину его поступка.

Достав из морозилки брикет со льдом, Владимир молча протянул его гостье. Даже в своей чёрствости он оставался предупредительно заботливым — и эта вечная амбивалентность его действий никак не желала укладываться в голове, порой доводя Аиду до белого каления. Но сейчас она, не приняв помощи, просто равнодушно отвернулась, якобы увлечённая панорамой зимнего города. Гордость была столь же присуща ей, как и упрямство.

Пришлось всё делать самому. Аида не сопротивлялась, позволив все манипуляции. Лишь, повернув голову и посмотрев пристально ему в лицо, хлестнула фразой:

— Ты садист, Влад. Рафинированный садист, — негромко, но отчётливо.
— Ты уже говорила, — отозвался он, не убирая компресса с её руки.

Помолчали, стоя рядом и сквозь стекло смотря на кружащих снежных мух. К вечеру в столице обещали метель.

— Хороший у тебя кабинет. Лучше прежнего. Стены не так давят, и дышится как будто полегче, — вдруг сказала Аида, вынырнув из задумчивости.

А может, и не задумчивость это была вовсе, а погружённость в обострённое чувствование.

— Я там кое-какие бумаги принесла. Проверишь?

Она мягко, но настойчиво высвободила руку, давая понять, что сеанс профилактики синяков и отёков окончен. Действительно, в самом начале встречи Аида держала в руках какую-то папку, но во время словесной перепалки Владимир отодвинул её на периферию внимания. Вернувшись к столу, он пробежал документ глазами — и сердце пропустило удар.

— Как это понимать? — его голосом сейчас говорило возмущённое замешательство.

Стоявшая всё это время спиной Аида, развернулась. Бринёв вопросительно смотрел на неё в упор, всё ещё держа лист.

— Я знаю, ты не возьмёшь. Но я ведь могу не вернуться, и мы оба это прекрасно понимаем, — выдержав его взгляд, проговорила женщина с каким-то смиренным спокойствием. — Это как раз на такой случай.
— Я не приму.

Резкость его ответа выдавала подспудную тревогу. Аида предчувствовала, что разговор будет непростым. Но она должна была сказать и сделать это на прощанье.

— Сам подумай: будет где отдыхать от Москвы. Тишина, свежий воздух, чистейшие горные реки, — она тепло улыбнулась. — Ты ведь ужасно давно не брал отпуск.
— Как же родители? — зашёл Владимир с другой стороны.
— Им не надо, — покачала головой женщина. — Они уже не в том возрасте, чтобы мотаться на такие расстояния.

Бринёв отбросил треклятый листок. Словно задержать его в руках чуть дольше значило обречь её на тот фатальный сценарий, озвученный только что.

— Если самому не надо, перепиши на Серёжу. Подумай хотя бы о нём, — напомнила Аида о родительском долге.

Она не была ему родной по крови, но этот мальчик был ей дорог, как собственный сын.

— Когда у тебя вылет? — перевёл тему Бринёв.

Укрыться за привычными формальностями и фактологией сейчас виделось единственно верным путём бегства от неприятных мыслей.

— Через четыре часа. От тебя — сразу в аэропорт.
— Я попрошу водителя.
— Влад…

Аида подняла руку, останавливая новый приступ опеки. Повисла неловкая пауза. Как будто оба знали, что нужно сделать ещё что-то крайне важное, потому что другого шанса может и не представиться. Так молчат, отгораживаясь от чего-то или давая отсрочку чему-то ещё не выраженному, к которому приблизились вплотную. Первой не выдержала Аида.

— Так много мыслей сразу, а слов не хватает, правда?..

Майор не ответил, но по его взгляду она поняла, что попала в самую точку.

— Давай хоть обнимемся, что ли, Бринёв? А то как-то не по-человечески.

Сорвавшись с места, Аида в несколько шагов пересекла комнату и обхватила его руками. Уткнувшись носом в грудь, закрыла глаза, чтобы спрятать подступившие слёзы. Две ладони легли женщине на плечи. Не сразу. Сперва нерешительно, затем смелее, притягивая ближе. Её волосы в искусственном свете отливали горьким шоколадом, и Бринёв почувствовал, как пьянеет от этого аромата. Её запаха, укутанного в едва уловимый шлейф Шанель, её любимых.

— Ого, сколько в тебе плещется, — всё ещё не раскрывая глаз, вдруг невпопад огорошила Аида.

И магия момента рассеялась.

— Что?..
— Моя энергия, — пояснила она, скользя пальцами по недавно раненому плечу. — Кажется, перестаралась с перепугу и влила больше нужного.
— А точнее, почти всё, — поправил майор.
— Ну… уж как получилось, — Аида развела руками в извиняющемся жесте. — Так что теперь ты — это немножко я. Ужас, да?

Она рассмеялась, но глаза, остались невеселы.

— Ничего, ассимилируется потихоньку, — поспешила успокоить женщина. — Ну что, пора? До свидания, Влад. Не прощаюсь.
— До свидания, Аида.

Она нехотя отстранилась. Он — отпустил, сделав над собой усилие.

Его оклик застал её на пороге, уже взявшейся за дверную ручку.

— Аида.

Она обернулась, встретившись взглядом с его глазами, усталыми, измученными бессонными ночами. Сколько их уже протянулось вереницей через годы службы?..

— Будь осторожна, — тихо произнёс Владимир, так и не сказав главного.
— Ну, Вы от меня так просто не отделаетесь, товарищ майор.

Аида с грустью улыбнулась и переступила порог, оставляя на краю стола одинокий светло-розовый бланк с гербовой печатью. Дарственную на алтайский дом.

Она была права. Он не возьмёт. Потому что уже давно решил для себя: если эта встреча станет их последней, он без колебаний пустит себе пулю в висок.

г. Москва, ул. Большая Лубянка, 20
11 января 2002 года, 08:05

           Нам говорят: «Вы должны
          Все свои жизни Родине».
          Но мы же ведь более чем сложны.
          Вроде бы.
              — Дельфин ссылка


Владимир возник на пороге кабинета Савельева задолго до начала официальных часов работы. Он был уверен, что застанет того на месте. Ненормированный график был давно привычной нормой для них обоих.

Бринёв только сегодня вернулся из командировки и даже не заезжал к себе — всё необходимое вмещал в себя рабочий шкаф: сменный комплект белья, гигиенические принадлежности, пара начищенных ботинок и идеально отглаженная форма на плечиках. Дома Владимир появлялся, в основном чтобы переночевать — реалии службы в силовой структуре. А впрочем, при желании можно было не тратить время на дорогу: «дежурная» подушка тут же недалеко, в антресоли, всегда была готова составить компанию небольшому раскладному дивану — это «оперативное» спальное место выручало капитана не раз.

— Мне сказали, Воскресенская в медблоке, — без предисловий начал он. — Может, объяснишься?

Вопрос прозвучал как требование, и Савельев безошибочно это считал. Он поднял взгляд от протокола допроса, который изучал до этого, и с несколько секунд внимательно изучал лицо собеседника.

— Вынужден напомнить тебе о субординации, — наконец произнёс он бесстрастно. — Ты не можешь требовать ничего у старшего по званию и руководителя группы.

Владимир коротко кивнул, как будто ожидал подобной реакции, и протянул Савельеву лист А4. Рапорт-запрос на его имя.

— Значит, вернусь через час со штампом, — уведомил он, сверившись с наручными часами. — Будешь ещё на месте?

И после паузы, достаточной для акцентирования, добавил:
— Или ты меня отстраняешь?

Эта скупая на слова и эмоции сцена подразумевала под собой серию этапов, понятных обоим. Годами отработанный алгоритм. Как действующий наставник Аиды Бринёв имел право делать относительно неё любой запрос. А значит… В девять откроется канцелярия, и он официально зарегистрирует свой рапорт. Секретарь присвоит документу номер, внеся его в специальный журнал — и эта комбинация цифр на штампе в правом нижнем углу листа станет обязательством, которое уже нельзя просто проигнорировать, сунув в нижний ящик стола. Потому что на каждый выходящий номер должен быть входящий, с соответствующим письменным ответом.

Собираясь к Савельеву, Владимир тщательно подготовился, предусмотрев возможные сценарии разговора — и это раскрывало его намерения понятней некуда: просто так он эту выходку за своей спиной не стерпит. Единственным законным вариантом связать Бринёву руки было освобождение от должностных обязанностей наставника.

— Володя, сядь, — отложив протокол, майор приглашающе указал на стул для посетителей.

Несмотря на императив в речи, его тон не подразумевал приказа, но всё же давал понять, что возражения не принимаются.

— Ты не отстранён, — начал Савельев с конца. — Но сейчас не твой этап, а мой. И несу ответственность тоже я. Так что предоставь медикам делать свою работу. И когда Воскресенская будет готова, она вернётся под твоё руководство.
— Она не готова, — в негромком голосе Владимира, тем не менее, звучала твёрдая уверенность.
— Это мне решать.
— Думаю, ты не станешь отрицать, что как куратор я лучше других осведомлен о её личностных особенностях. И я повторяю: она не готова, — стоял на своём Бринёв. — Если решать тебе и моё мнение не учитывается, в чём смысл индивидуального наставничества?
— Если бы я игнорировал твоё мнение, подписал бы распоряжение о стимуляции¹ ещё три месяца назад, как для остальных, — возразил Савельев. — Ты знаешь протокол не хуже меня.
— Она не подходит под стандартный протокол.
— И в чём её исключительность?

Майор сощурился. Вопрос был с двойным дном. Оба собеседника, подкованные в методике допроса, прекрасно это понимали.

— Жень, мы говорим о людях, чьи способности почти не исследованы, — увернулся от ловушки Бринёв. — Они все исключительны и не похожи друг на друга. О каком стандарте может идти речь?
— То есть ты настаиваешь на индивидуальной методике стимуляции, — перефразировал Савельев.
— Да.
— Но почему-то только сейчас, когда дошла очередь до Воскресенской, — продолжал гнуть свою линию следователь. — Судьбы других исключительных тебя не заботят?
— Во-первых, у них есть свои кураторы, и это их ответственность. Равно как и методы работы, — Владимир чётко обозначил, что не намерен выходить за пределы своих должностных рамок.

Обсуждать уровень профессионализма коллег было негласным табу Лубянки. Тем более при свидетелях. А они в стенах этого здания присутствовали всегда, даже если разговор шёл наедине.

— Во-вторых, чтобы прийти к такому выводу, потребовалось время и серия наблюдений за тестами других, подобных ей, — невозмутимо обезвредил он ещё один «капкан» Савельева.
— Она и так долго водила нас за нос с этой безделушкой. Кстати, тебя досрочно отправляют на майора. Я уже согласовал.

Владимир замер, ни один мускул не дрогнул на его лице. Короткой паузы хватило, чтобы мышление обсчитало вероятности исходов, а самое главное — причины такой внезапной щедрости, в искренность которой он не верил.²

— Спасибо.

Его чуть сжавшиеся губы говорили вовсе не о благодарности. Просто среди всего множества вариантов он вычислил верный, нащупав нить этого гамбита. Савельев умел был жестоким. И, в отличие от Бринёва, это порой доставляло ему удовольствие. Как сейчас.

— Не она первая, не она последняя, — меж тем равнодушно-философски констатировал следователь.
— Ты забываешь упомянуть, какой процент погрешности у программы подготовки. Клевцова стала овощем. Андронова коротает дни в спецучреждении. Прокофьев — да, справился, но его потенциал несравнимо слабее, и он ближе к обычным людям. Так что эксперимент с ним нельзя считать чистым, — не преминул акцентировать Бринёв. — По факту мы имеем две трети неудач.
— Но с помощью твоей любимой игрушки доведём эту цифру до 50%, уверенно парировал Савельев. — Воскресенская выдержит. У неё сильная воля.
— Которую сейчас ломают.
— Верно. Нам не нужна бомба замедленного действия. Тебе же самому станет проще с ней работать.
— Если будет с кем.

Все сотрудники с пси-потенциалом подвергались этой процедуре. Система никогда не любила свободомыслия — во все времена ей нужны были послушные и управляемые. И те, чьё содержание окупается.

— Один немец чего стоит, — хмыкнул Савельев своему воспоминанию.

Он всё никак не мог простить Аиде той эпатажной, по его мнению, выходки с роялем. И ведь как-то спустили ей с рук такую растрату бюджета.

— Австриец,³ — поправил Бринёв. — А теперь подумай, сколько бы голов полетело, не предотврати она тот теракт.

Этот спор затягивался и, очевидно, не имел перспектив, если не вывести его на новый виток. Потому Владимир осознанно пошёл на риск:

— Если хочешь и Воскресенскую превратить в растение — продолжай в том же духе. Но она скорей предпочтёт смерть. Где найдёшь замену? Поедешь на Алтай за её стариком-учителем?
— Незаменимых нет.
— Это применимо к обычным людям. Мы сейчас не про них, — напомнил Бринёв. — Пси-потенциальные — штучный товар.

Их совместная командировка полугодовой давности закончилась вербовкой четверых. И даже эту цифру сочли успешным результатом.

— Помнится, ты готов был на две дисциплинарки, лишь бы не подходить к Воскресенской, — память у майора была отменной. — Что изменилось?

Савельев откинулся на спинку кресла, сверля коллегу профессиональным взглядом дознавателя.

— Мне уже начинать подозревать конфликт интересов?
— Ты сам поручил мне проявить творческий подход и найти альтернативные варианты её «приручения», — вернул Владимир той же монетой.

Раз уж Савельев затеял это соревнование по мнемонике, что ж… В способности запоминать мелкие детали Бринёв ему нисколько не уступал.

— Ты знаешь, что, если мне дают какое-то поручение, я выполню его с максимальным результатом, — и на это раз увильнул он от прямого ответа. — Я не прошу отменить стимуляцию. Я прошу её отложить. И дать задание медикам разработать индивидуальный протокол.

Повисла пауза. Сложив руки «домиком», Савельев что-то обдумывал, но лицо его оставалось непроницаемым.

— Хорошо, — сказал он наконец.
— Спасибо, — Бринёв поднялся.
— Подожди, сразу дам сопроводительное.

Достав бланк с шаблоном, Савельев склонился над документом. А Владимир не мог избавиться от дурного предчувствия. Что-то здесь было не так — слишком легко он согласился. Майор нарушил молчание, лишь поставив финальный росчерк подписи.

— Только при одном условии, — протянутая с распоряжением рука замерла в воздухе. — Воскресенская должна считать, что о стимуляции распорядился ты.

Вот пазл и сложился. Он должен взять вину на себя. И этим метким выстрелом Савельев поразит сразу две цели: навяжет ему обязательство, потребовав ответную услугу, а заодно разорвёт эмоциональную привязанность, которую, несомненно, подозревает. Его самого Аида возненавидит и вряд ли когда-то простит.

Пусть так. Её жизнь и рассудок стоят этой цены. Владимир взял лист. Молчаливое согласие на контракт с дьяволом.

— Какие дозы ей вводят? — он не спрашивал, чтó именно; список веществ он знал наизусть.

Савельев медлил с ответом. Догадавшись, Бринёв лишь сухо кивнул. Чтобы подавить волю «трудных» субъектов, медики нередко повышали дозировку до полуторной, а то и двойной.

— Ещё кое-что. Её амулет, — напомнил капитан, в ожидании протянув руку.

Ничем не примечательный камушек на кожаном шнурке лежал во внутреннем отделении сейфа, запечатанный в стерильный пакет для вещественных доказательств, которыми обычно пользовались химики при изъятии образцов. Савельев, надо отдать ему должное, позаботился о сохранности со всей присущей ему педантичностью.

— Володя, — вдруг окликнул он Бринёва уже на пороге. — Только не думай, что я тебя не понимаю. Но мы оба давали присягу.
— Ты совершил ошибку, Женя, — ответил разведчик и вышел.

Ещё никогда путь до медблока не был таким долгим.

***

Прежде он не знал, что страх и боль могут пахнуть. Но теперь воздух стерильного помещения с белым потолком ими просто смердел. Короткий взгляд за стекло — тонкую грань, отделяющую мучителя от жертвы.

— Как успехи?

Как же он ненавидел себя сейчас за эту фразу. Но он не даст им повода для подозрений.

— Где вы только такого крепкого орешка отыскали, Владимир Дмитриевич? — риторически-вопросительно ответил врач. — Успех переменный. Упирается вовсю.

Он кивнул на медицинскую кровать, на которой, удерживаемая фиксаторами на запястьях и щиколотках, билась женщина. Как немного осталось в её облике от прежней Аиды…

— Мы скоро закончим, — заверил врач. — Просто нужно больше времени.
— Уже не нужно.

Без лишних объяснений Владимир протянул мужчине распоряжение с визой Савельева. Тот скоро пробежал его глазами.

— А как же… — непонимающе начал он.
— Все вопросы к Евгению Георгиевичу, — пресёк Бринёв возможный поток уточнений. — Выводите её.

Медик кивнул и нажал кнопку громкой связи с пси-лабораторией.

— Света, у нас гемосорбция.

Медсестра по ту сторону защитного экрана, уже занёсшая руку над капельницей для добавления какой-то инъекции, застыла на месте в ожидании конкретных инструкций.

— Антагонисты. Диазепам. Стерофундин. Фуросемид, — прикинув что-то в уме, отчеканил врач. — Как откапаете, добавлю.

Формула процедуры оперативной детоксикации, какую обычно проводят наркоманам при остром отравлении психоактивными веществами.

Бринёв старался не думать о том коктейле галлюциногенов, что плескался сейчас в её венах. Шприцы, ампулы, стеклянные бутылочки, быстро-профессиональные пальцы медсестры… — всё замелькало перед глазами одной хаотичной мешаниной образов. А он стоял за стеклом, и невидимый метроном в голове монотонно отсчитывал секунды.

Сколько их он выиграл?..

***

Она затихла, как только амулет соприкоснулся с влажной от пота кожей. Осторожно разлепила веки, словно боялась наяву увидеть то, что мерещилось агонизирующему сознанию все эти бесконечные дни.

Она ничего не сказала, встретившись с ним взглядом. Её глаза — подобные ясно-синему небу ещё недавно — теперь будто заволокло свинцово-серыми тучами.⁴ Он никогда не забудет их выражения.

Так смотрят на предателей.

          Every sound that I hear,
          Every thought that I fear,
          Tell me that I,
          I was wrong to let you go.
              — ATB “Let U Go” ссылка


Глянцево-чёрное лезвие излучает приятное тепло. Выточенное из обсидиана*, оно само воплощение огненной стихии, но сейчас, подпитавшись пламенем ритуальной свечи, усилило свою энергию в разы. Аида действует наверняка — но и сил такой обряд забирает несравнимо больше. Уже вторые сутки она проводит в добровольном заточении, не выпуская атам из рук, соблюдая медитативное молчание и строгий пост — хлеб из муки грубого помола и воду. Прерывается лишь на сон — глубокий и лишённый образов, как чёрная, бездонная яма.

Весь вчерашний день ушёл на отсечение свежих привязок. С ними было легче всего: представляя по сути единичные и кратковременные по воздействию контакты, они ещё не успели пустить корни и прорасти в энерготеле. Тоненькие, как паутина, связующие с другими людьми нити обрезались от малейшего волевого усилия — успевай только лезвием орудовать. Даже прижигать не потребовалось, и совсем не больно. На чистку атама и то уходило больше времени, чем на саму работу.

Так ушли Мигель Алехандро из рода Альварес, Карлос из благородного рода Дели и Фёдор, сын Никифора, из рода Ковалёвых. Прошли вереницей мимо мысленного взора, а она проводила их с благодарностью, забрав своё и отдав то, что ей не принадлежало. Стало чуть легче.

Сегодняшний день — не чета минувшему. Осталось трое. Половина, по грубым математическим подсчётам — но «удельный вес» каждой такой связи стоит двоих, а то и троих. Управиться бы за сегодня, но хватит ли сил?..

В курильнице тлеют побеги сушёной полыни, укутывая каюту в сизоватый дымок, уносят сознание на грань действительного с ирреальным. Полынь — завеса от демонов, а ещё — для отключения сопротивления. Ведь кто-то из их четвёрки непременно воспротивится — Аида знает это наперёд, предчувствует. Сейчас она сидит на полу, ровно по центру своего тесного мирка, в круге свечей, погрузив руки ладонями вниз в чашу для омовения. Можжевеловая вода сама подскажет, когда пора.

***

Peter Gundry “The Lost Lineage” (альбом “Goёtia”)

ссылка

— Джейсон из рода Фоулз.

Взмах правой руки, чтобы вызвать перед собой образ визави, меж тем как в левую — энергетически отдающую — ложится рукоять ритуального кинжала. Всё это время атам, кропотливо очищенный в чёрной соли, терпеливо дожидался своего срока.

Аида скользит взглядом по фигуре эфемерного гостя, словно проверяет её на соответствие реальному человеку. Но нет, её глаза из раза в раз останавливаются на одних и тех же точках — энергетических центрах в тонком теле. Какие из них активны? Сколько их? Какую комбинацию они составляют вместе? Каждый случай не похож на другой.

Между ней и Джейсоном — пять… уже не нитей. Непозволительно много для такого короткого промежутка времени. Эти каналы похожи на бечёвку, ту, что продаётся в строительных магазинах — крепкую, несмотря на свою обманчивую тонкость. Крайне рискованно.

— Наворотили мы с тобой дел, да, командир?..

Их знакомству — всего ничего. Но в какие-то считанные дни совершилось столько, что в обычной реальности созидалось бы пару лет путём упорного труда и обоюдных шагов навстречу друг другу. Некоторое время Аида посвящает воспоминанию, пропуская через память каждый кадр их с Джейсоном диафильма — интенсивного, драматичного, до безумия противоречивого и выматывающего. Ставит на паузу самые неоднозначные моменты, где жизненный сюжет мог свернуть совсем не туда. Теперь всё это так же срочно должно быть изъято, выскоблено из-под кожи, а если потребуется — выдрано с мясом. Так надо, пока обоих не затянуло в воронку, из которой не выбраться.

— Терпи, Джейсон. Больно будет.

И, раскалив погорячее лезвие на пламени свечи, Аида заносит руку. Некоторые раны лучше прижигать.

***

Peter Gundry “They Came Wearing Masks” (альбом “Goёtia”)

ссылка

— Владимир, сын Дмитрия, из рода Бринёвых.

Жест вызова энергетического аватара повторяется, как и всё остальное, предписанное ритуалом освобождения. Но увиденное заставляет Аиду нахмуриться.

— Влад?..

Такое впервые в её практике, и с десяток минут Аида не может преодолеть ступор, просто всматриваясь в редкий феномен. Как он мог так быстро сформироваться? Регулярная диагностика — обязательная часть её обрядовой работы, и она проводилась не так давно, не выявив никаких аномалий.

— Ты что творишь?!

Узнавание всё же приходит: Бринёв ни при чём, это она сама напортачила, перестаравшись с его «воскрешением». И ножом тут уже не справиться — впору колун доставать. Но Аида медлит, боясь навредить: источник иррадиирует в месте ранения, в опасной близости к сердечному центру. Если рубануть с плеча, рассчитывая отсечь всё и сразу, последствия могут быть непредсказуемо трагическими. А учитывая то, что он ещё не вполне оправился… Нет, чужую судьбу она не готова искушать настолько.

Связующих их каналов — шесть, и, в отличие от случая с Джейсоном, они — результат добровольных усилий их обоих, рождённый в долгом этапе притирок и непонимания, взаимных обид и многочисленных попыток найти общий язык, ссор и примирений. Они создавались и крепли, пока шла интенсивная внутренняя работа, и их не так-то просто разрушить — слишком много переплелось и затянулось в тугие узлы. Если быть до конца честной с собой, она никогда не смогла бы разорвать эту связь, оставаясь в России. Это как бороться с ветряными мельницами. Но здесь, за тысячи километров от дома, есть шанс ослабить её, постепенно сведя на нет.

— Когда-нибудь ты поймёшь, что высшее благо и счастье — это свобода.

И, отложив атам, Аида начинает распускать это полотно, отделяя волокно за волокном вручную. Согретые пламенем свечи пальцы действуют мягко, деликатно, чтобы неосторожным движением не повредить ни одного из них. Так мать расплетает косу любимой дочери.

***

Peter Gundry “Goёtia” (альбом “Goёtia”)

ссылка

— Элай, из рода Сирс, сын трёх матерей, одна из которых — Ева. Тот, кого прозвали Ликвид Мантис.

Аида тепло улыбается возникшей фигуре. Они говорили нечасто, да и взаимодействие их было от случая к случаю, а всё же пара звенящих струн уже успела протянуться меж ними. Склонив голову набок, женщина пристально рассматривает отпечатки, которая оставила их связь.

— Ты изменился.

Когда он забирал их после обмена с ФАРК, в самолёте Аида привычно заняла место подле. За всё время пути они не перекинулись и парой фраз — Элай был единственным, с кем можно было вести диалог без слов. Да и просто молчать, сидя с ним рядом, было комфортно — этим он разительно отличался на фоне остальных. Но в этот раз Аида соблюдала тишину не поэтому. Что-то в нём перевернулось как будто, не исказилось и не переломилось, а… трансформировалось. Внешне всё тот же белокурый ассасин с миндалевидными, чуть раскосыми глазами, он стал другим внутренне — и это настораживало, в то же время дразня любопытство. Пытливый ум требовал разгадки.

Занесённая рука замирает в воздухе и несмело опускается. С тихим стуком атам выскальзывает на пол.

— Я не могу. Прости. Да что это!

Шумно выдохнув, Аида прячет лицо в ладонях.

— Эгоистка, — в сердцах сама себя упрекает себя она. — Это неправильно. Ты не Тэнгри** и не имеешь такого права!

Она знает наверняка, что потом рвать будет гораздо сложнее, и сейчас — лучший момент. Но настрой уже потерян, и держать концентрацию всё сложнее. Да, она идёт против правил. Но соблазн слишком велик — она должна разобраться.

— Позже, Элай. Я обещаю. Потерпи, и я тоже потерплю.