| |
|
|
ВЗОР ВОРОНА. ДЕНЬ ОТБОРА.
Воздух в кабинете был неподвижным, холодным и густым, как в мавзолее. Единственным источником света служил анахроничный светильник с зеленоватым фильтром, отбрасывавший длинные, искажённые тени от готических карнизов на стены, уставленные кожаными фолиантами и хрустальными дата-слайдами. В центре этого царства тишины и знания, за массивным дубовым столом, вырезанным с изображениями стервятников, сидел Корвус Равенхельм.
Он не читал. Он не писал. Он просто смотрел. Его взгляд, обычно пронзительный и невыносимый, сейчас был расфокусированным, устремлённым в невидимую точку где-то за стенами крепости «Гнездо». Лишь лёгкое движение пальцев левой руки, перебиравших чётки из чёрного нефрита, выдавало работу мысли.
За дверью из чернённой стали, похожей на вход в склеп, стояли двое. Неподвижные, как статуи в нишах собора. На их наплечниках красовался не расправленный ворон, на фоне аквиллы, а ворон, сидящий на обсидиановом щите – эмблема Стаи «Дельта». Они охраняли не дверь, а покой и самую суть процесса, происходящего за ней.
Перед Равенхельмом лежали не простые папки. Это были кожаные футляры с тиснёной печатью – переплетённый ключ и перо. Досье. Кости, оставшиеся после того, как печь «Испытания Стаей» выжгла всё лишнее. Остался последний фильтр. Взор Ворона.
Его пальцы остановились на чётках. Взгляд медленно, с почти механической точностью, опустился на стопку.
Кого призвать первым? Чью душу взвесить на этих безмолвных весах?
- Аделаида Валериус. «Искупление, отягощённое знанием». Бывшая сестра Ордо Фамулос. Её досье было кратким и пугающе пустым в ключевых местах, где стояли грифы «Секретно» и резолюции канонисс-супериор. Падение монастыря, вина, которую она несёт как своё кредо. Перевод в Диалогус, а затем — намёк на работу в Еретикус. Она видела самое дно ереси изнутри, изучала архивы тёмных эльдар. Её психика — треснувший кристалл, но трещины эти, возможно, направляют свет в нужную сторону. Она понимает извращённый ум врага. Ценный, но хрупкий инструмент. Нужно оценить, не разлетится ли она в прах под настоящим давлением, или же её чувство вины — достаточно прочный фундамент.
- Никодим. «Орудие с голосом в голове». Уличная крыса, перекованная в фанатика. Его биография была написана грязью, кровью и внезапным озарением в устах умирающего жреца. Он слышит голос — верит, что это Император. Он методичен, безжалостен, знает подулье как свои пять пальцев. Но в этом его сила и его слабость. Он — идеальный исполнитель в грязных делах, но его вера примитивна, почти животна. Примет ли он более сложные, амбивалентные приказы «Крыла», где жертвой порой должен стать не явный еретик, а просто… помеха? Или его голос нашепчет ему неправильный вывод?
- Омар. «Практицизм техноварвара». Пилот с Герата. Его дело пахло озоном, машинным маслом и пылью пустыни. Он не философствовал о долге — он вёл переговоры, доставлял, отвлекал флот в обмен на спасение клана. Его мотивация проста: долг стаи, практическая выгода, выживание. Он — тактический ум, лишённый имперского догматизма, что делает его гибким. Но эта же гибкость — угроза. Примет ли он догму «Крыла», где миссия важнее клана, важнее его личного понимания «честной сделки»? Или его техноварварская сущность взбунтуется против слепого следования приказам?
- Одиум де Стиил. «Ветеран. Камень». Досье, обагрённое кровью «Молота». Бывший аристократ-неудачник, ставший несгибаемым орудием веры после демонического инцидента. Он прошёл промывку мозгов после Кровавого Ручья и не скорбит об утерянных воспоминаниях. Его вера — не эмоция, а инженерная конструкция, выверенная до миллиметра. Он — прочность. Надёжность. Но в этом и проблема. Он — уже готовый инструмент, отточенный Каэлием. Не содержит ли он в себе микродефект старой закалки? Не будет ли он подсознательно сравнивать Равенхельма с его наставником? Его нужно не оценивать, а… инспектировать. Проверить на отсутствие коррозии.
- Харли. «Закон как инстинкт». Последнее досье было самым безличным: сухие отчёты с феодального мира. Арбитр, несущий службу с математической методичностью. В нём не было ни веры, ни сомнений, ни прошлого — только буква закона и его неотвратимое исполнение. Чистый, незамутнённый функционал. Но «Крылу» нужны не функции, а орудия. Сможет ли этот человек понять, что высший закон — это воля Равенхельма, а не имперский улож? Или он окажется бесполезен в серых зонах, где закон молчит?
Равенхельм закрыл глаза. Он видел не биографии, а контуры душ, выжженные испытаниями. Готовую, но инертную сталь Одиума. Хрупкий, но острый кристалл Аделаиды. Грязный, но прочный клинок Никодима. Гибкую, но ненадёжную проволоку Омара. Холодный, бездушный механизм Харли.
Молчание в кабинете достигло критической массы, его нарушил лишь едва слышный скрежет, когда палец Лорд-Инквизитора провёл по кромке стола. Его выбор задаст тон всему отбору. Кого сделать примером? Кого проверить первым, чтобы смотреть на реакцию остальных?
Его палец, холодный и твёрдый, нажал на передатчик. Голос, сухой и лишённый всяких интонаций, разрезал тишину, достигнув приёмника у двери, охраняемой безликими стражами «Дельты»:
«Приведите первого».
|
|
1 |
|
|
|
|
Шорох пластали о мрамор. Скрип сочленений брони ‘Панцирь Ворона’. Шуршание друг о друга многочисленных свитков с молитвами о благочестии, непреклонности, ненависти к чужим.
Обычно бы пришествие Одиума возвещал ещё и удар стали о сталь, но сейчас он был разоружен, и в отсутствии ‘Луча Его Милосердия’ руки были в раздражении сцеплены перед грудью.
Шлем и крест - генератор отражающего поля - были оставлены за пределами зала, тем самым оставляя для защиты псайкера только веру - и верность Инквизитору. Седые волосы развевались по мере движения бойца, лицо, из-за шрамов казалось собранное из кусочков, хмурилось в вечной гримасе.
Дойдя невидимой границы, трёх шагов от Равенхельма, Одиум де Стиил остановился, и с неторопливостью встал на одно колено.
Впервые за долгое время поднял глаза на хозяина и повелителя его, и ещё миллионов жизней.
Глазницы Одиума были выжжены псионичеесим пламенем, и казалось, что крошечные бусинки глаз смотрят из черных дыр на лице.
— МОЙ ГОСПОДИН ЛОРД ИНКВИЗИТОР ЛОРД РАВЕНХЕЛЬМ — проговорил безэмоциональный вокс-передатчик — ВЫ ВЫЗЫВАЛИ?
|
|
2 |
|
|
|
|
Равенхельм не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, будто сканирующий дата-шифр, скользнул по согнутой спине ветерана, отметив привычную, выверенную до автоматизма форму, лишённую даже намёка на небрежность. Он отметил сцепленные перед грудью руки — жест, заменивший отсутствующую глефу, символ пустоты, которую Одиум нёс с собой как второе оружие. Он увидел эти выжженные глазницы, в которых горел не свет, а его полная, абсолютная противоположность — поглощающая всё тьма сосредоточенной веры.
Безглазый взгляд ветерана был вызовом. Не дерзким, а сущностным. Он говорил: «Я — ничто. Я — инструмент. Испытай меня».
Молчание растянулось, становясь материальным, как давление перед грозой. В нем не было неуверенности — лишь холодная, аналитическая пауза.
— Встань, Одиум де Стиил, — наконец произнес Равенхельм. Его голос был тихим, лишённым привычной для трибунов металлической резкости, и оттого — в десятки раз более пронзительным. Он звучал как скрежет костей в усыпальнице. — Ты не на молитве в святилище. Ты на докладе. Докладывай, чем был занят после последней миссии на Септиме VII. Целиком.
Вопрос был не о миссии. Отчёт о ней был давно изучен, каждый патрон учтен, каждая смерть взвешена. Вопрос был о после О том, что происходит с оружием, когда его убирают в арсенал. Чистит ли его солдат сам, с молитвой, или отдает слугам? И что он делает, пока ждёт? Молится? Бьёт головой о стену, проверяя её — и свою — прочность? Или просто сидит в тишине, слушая эхо своих действий?
Равенхельм следил не за ответом, а за малейшим сдвигом в каменной маске ветерана, за микросудорогой в пальцах, за тем, как тот переведёт дыхание. Он проверял не память Одиума, а его состояние. Прочность стали определяют не весом, а тем, как он отзывается на удар резонансным молотком.
|
|
3 |
|
|
|
|
Одиум поднялся. Помимо пальцев, расплетённых и вновь сплетённых перед грудью, ничто не выдало его неуверенности в себе.
— КАК ТОГО ПОЖЕЛАЕТ МОЙ ЛОРД ЛОРД ИНКВИЗИТОР — вымолвил псайкер, чей разум, получивший цель, перестал блуждать впотьмах интриг Инквизиции — ПОСКОЛЬКУ МИССИЯ НА СЕПТИМЕ VII ОТЛИЧАЛАСЬ ПОВЫШЕННОЙ ВЕРОЯТНОСТЬЮ ПОРЧИ, Я, ИСПОЛЬЗУЯ ВСТРОЕННЫЕ ДИНАМИКИ, ИСПОЛНИЛ ГИМН ‘ЕСЛИ Я ЗАБУДУ ТЕБЯ, О ТЕРРА’.
Сделав паузу, Одиум напряг изрезанную память, собирая воедино мельчайшие частицы сделанного уже после того, как задание было выполнено.
— ПОСЛЕ ТОГО, НЕСМОТРЯ НА МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПРОСЬБЫ ПРЕКРАТИТЬ СО СТОРОНЫ АДЕПТА РАУМА И ОСТРОУМНЫЕ КОММЕНТАРИИ АКОЛИТА КАИНА, Я СОВЕРШИЛ РИТУАЛЬНЫЕ УЯЗВЛЕНИЯ ТЕЛА КАЖДОГО ТЕЛОХРАНИТЕЛЯ САМОЗВАНОГО МАГИСТРА МАГИИ, СРАЖЕННОГО ДО ТОГО.
Де Стиил не добавил ‘ МОЕЙ РУКОЙ’, потому что полагал, что это уже содержится в отчете о битве, принесенного Инквизитору, а хвастаться своими подвигами глупо, и излишне.
— ПОСКОЛЬКУ ДО ТОГО ТЕЛА ТЕЛОХРАНИТЕЛЕЙ ОКАЗАЛИСЬ ПОДВЕРЖЕНЫ СКВЕРНЕ ДЕМОНА, ИМЕНУЕМОГО ДАГОНОМ — Одиум сделал суеверный защитный жест, коснувшись собственной израненной головы — Я ОТКАЗАЛСЯ ОТ ТРЁХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ СНЯТЬ БРОНЮ ИЛИ ВЫКЛЮЧИТЬ РЕФРАКТОРНОЕ ПОЛЕ, ДО ПОЛНОГО ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ПРОТОКОЛА ‘ПУРГАТУС’ В ХОДЕ ПРОЦЕССА МИССИИ. ОСУЩЕСТВЛЯЛ КОНТРОЛЬ НАД ПРИМЕНЕНИЕМ ОГНЕМЁТОВ ПРИ УНИЧТОЖЕНИИ ТОМОВ ДЕМОНИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ, ОБРАЗЦОВ ЭКСПЕРИМЕНТОВ, И СОВРАЩЕННЫХ УЧЕНЫХ КУЛЬТА, ПРИ ЭТОМ ОСУЩЕСТВЛЯЯ ГРОМКУЮ ВОКАЛИЗАЦИЮ ОЧИЩЕНИЯ ПОСРЕДСТВОМ МОЛИТВ И БЛАГОЧЕСТИВЫХ ГИМНОВ.
Крестоносец почесал место крепления вокс-имплантата с горлом, места проведения давней операции. Вроде бы он даже сам был тем, кто предложил провести её. Он плохо помнил тот момент, как и всё, что было в ‘Молоте’.
— ЗА ПРОИСТЕЧЕНИЕМ ЧЕТЫРЕХ ЧАСОВ ПОДОБНОГО ЗАНЯТИЯ — продолжил де Стиил — НАСТУПИЛА ПОРА ВЕРНУТЬСЯ НА БАЗУ И МОЕГО ЛИЧНОГО ВРЕМЕНИ ОТДЫХА. МОЙ ЛОРД ЛОРД ИНКВИЗИТОР ПОЖЕЛАЕТ УЗНАТЬ, КАК Я ПРОВЁЛ ЕГО?
|
|
4 |
|
|
|
|
Равенхельм не отвёл взгляда от выжженных глазниц. Его собственные, холодные и серые, как ледник, казалось, видели не лицо, а текст отчета, проступающий сквозь плоть. Он оценил детали, расставленные, как карты на столе: гимны, ритуальные уязвления, отказы снять броню, контроль над сжиганием. Идеальный, почти механический протокол.
— Мой Лорд Инквизитор пожелает узнать всё, — поправил он беззвучно, сделав ударение на последнем слове, растягивая его. — Личное время отдыха — не роскошь, Одиум. Это техническое обслуживание орудия. Отказ от него — не признак рвения, а риск проявления скрытого износа. Я не спрашиваю о благочестии. Я спрашиваю о состоянии.
Он слегка наклонился вперед, и тень от светильника легла на его лицо, делая черты ещё более резкими, высеченными.
— Итак. Вы вернулись в свои кельи. Броня была снята? — Его голос стал тише, интимнее, как у исповедника, вытягивающего самый постыдный грех. — Или вы просидели в полной экипировке, слушая, как остывает плазма в вашем реакторе? Вы ели? Если да, то что? Стандартный паёк или что-то иное? Слуги приносили? Готовили ли вы сами? Что вы делали с пустыми руками, когда они не были заняты молитвой? — Каждый вопрос был ударом резонансного молотка по стали. — Говорили ли вы с кем-либо без необходимости? Думали ли о чём-либо, не связанном с догматом, миссией или следующим шагом протокола?
Это был не допрос. Это была диагностика. Равенхельм искал малейшую трещину в монолите: признак личных предпочтений, привязанности к комфорту, неконтролируемых мыслей, сомнений, тоски. Всё, что отличало живого человека от идеального инструмента. И он ждал, не дрогнет ли каменное лицо, не выдаст ли хоть что-то, кроме заученного отчета о служебном времени.
|
|
5 |
|
|
|
|
Одиум де Стиил поднял правую руку, пошевелив её пальцами, словно бы перебирая собственные запутанные мысли.
— МОЙ ЛОРД, ПОСКОЛЬКУ ЕМУ ПРИСВОЕНО, ВОЛЕЮ БОГА ИМПЕРАТОРА, ЗВАНИЕ ЛОРДА ИНКВИЗИТОРА, БЫЛО БЫ НЕПРАВИЛЬНО НАЗЫВАТЬ ЕГО ЛОРДОМ ЛИШЬ РАЗ — воксировал он — НО Я ПОДЧИНЮСЬ.
— ДУМАЛ, О ВЕЩАХ, НЕ СВЯЗАННЫХ С МИССИЕЙ — начал Крестоносец, сцепив руки за спиной, словно проштрафившийся проген перед учителем — ГОВОРИЛ О ВЕЩАХ, НЕ СВЯЗАННЫХ С МИССИЕЙ. В ОСНОВНОМ И ТО, И ТО КАСАЛОСЬ АКОЛИТА КАИНА И ЕГО НЕУМЕСТНЫХ ‘ШУТОК’.
Слово ‘ШУТОК’ Одиум умудрился выделить синтезированным голосом, как щипцами берут гадость, содержащую в себе ядовитое вещество.
— ХОТЯ ПОСЛЕДНИЕ НЕ МЕШАЮТ МИССИИ НАПРЯМУЮ, ОНИ МЕШАЮТ ДОЛЖНОМУ НАСТРОЮ НА РАБОТУ, БЛАГОЧЕСТИЮ И ДОГМЕ — припечатал он сверху, словно молотом — МОИ ПУСТЫЕ РУКИ, ПОСЛЕ ОЧИЩЕНИЯ СЕБЯ И МОЛИТВЫ, БЫЛИ ЗАНЯТЫ ТРЯПКОЙ. Я МЫЛ ПОЛЫ И СТЕНЫ В КЕЛЬЕ — далее ответы вылетали из де Стиила, как из стаббера, только начиная от последнего к первому, была у него такая привычка — ГОТОВИТЬ ЕДУ НЕ УМЕЮ, И НЕ СТРЕМЛЮСЬ УМЕТЬ. ПРИНОСИЛ СЕРВИТОР, НОМЕРА НЕ ПОМНЮ. ПАЁК, С ЧЕРНОСЛИВОМ, ОТЧЕТЛИВО ПОМНЮ ЧТО С ЧЕРНОСЛИВОМ ПОТОМУ ЧТО ЧЕРНОСЛИВ Я НЕ СЪЕЛ. ВО ВРЕМЯ ЕДЫ, ПО ПРИВЫЧКЕ, И ЧТОБЫ НЕ ТЕРЯТЬ МИНУТ, ЧИТАЛ ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕТСТВА ПРИМАРХА ЖИЛЛИМАНА, ДЛЯ РАЗВЛЕЧЕНИЯ И ПОУЧЕНИЯ, ПОСЛЕ ПРИБЫТИЯ В ПОКОИ БРОНЮ СНЯЛ, ПРОТЁР ТРЯПКОЙ, ОКРОПИЛ МАСЛАМИ И ПОВЕСИЛ НАПРОТИВ КОЙКИ, ПОСКОЛЬКУ В ОТЛИЧИИ ОТ ЕГО СВЯТЫХ АДЕПТУС АСТАРТЕС, Я НЕ МОГУ НОСИТЬ БРОНЮ НЕ СНИМАЯ ВСЮ ЖИЗНЬ.
Сделав паузу, Одиум поскрёб металлический бородок.
— ЗАТЕМ ПРИПЕРСЯ АКОЛИТ КАИН ВМЕСТЕ С НЕКОТОРЫМИ ДРУГИМИ АКОЛИТАМИ И АДЕПТОМ РАУМОМ, ПРИНЕСЛИ МНЕ ПАЕК СО СВЕЧОЙ, И ПРЕДЛАГАЛИ ИГРАТЬ В КАРТЫ, НО Я ИХ ВСЕХ ПОСЛАЛ. ПАЕК СЪЕЛ. СВЕЧУ ПОСТАВИЛ В УГОЛ, К ОБРАЗУ ИМПЕРАТОРА ВРАЗУМЛЯЮЩЕГО. ТОТ ДЕНЬ БЫЛ ДНЁМ МОЕГО СТО ДЕСЯТОГО ДНЯ МОЕГО РОЖДЕНИЯ, МОЙ ЛОРД ИНКВИЗИТОР. БЫЛО БЫ РАСТРАТОЙ ПРОВЕСТИ ЕГО В ПРАЗДНОСТИ.
|
|
6 |
|
|
|
|
Равенхельм медленно кивнул, его взгляд, казалось, впитывал каждое слово, каждую микроскопическую дрожь в голосе вокса.
— Сто десятый день рождения, — повторил он, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. — Отмеченный отвергнутым черносливом и отвергнутыми товарищами. И мытьём полов. Интересная форма бдения.
Он откинулся на спинку кресла, и тень со лба отступила, открывая ледяную ясность его взора.
— Адепт Раум подал рапорт о вашей... "избыточной усердности" в отношении трупов на Септиме VII. Он считает, что вы потратили два часа оперативного времени на действия, не увеличивающие конечную эффективность миссии. Что вы на это скажете?
Перед тем как Одиум успел ответить, дверь в кабинет беззвучно отъехала в сторону. В проёме показался низкий, гуманоидный сервитор на колесной платформе. Его туловище было лишено плоти ниже груди, заменённой полированными стальными пластинами и пучками оптоволокна. Но там, где должно было быть лицо, не было экрана.
Было лицо. Лицо Каина.
Кожа была мертвенно-бледной, натянутой на череп, как пергамент. Глаза были открыты, но взгляд был пустым, стеклянным, лишённым всякого осознания. Веки не моргали. Изо рта, полуоткрытого в беззвучном крике или вечном удивлении, торчали жгуты кабелей, заменявших язык и голосовые связки. Волосы были сбриты, обнажая аккуратные швы и порты для подключения на висках и затылке. Выражение было застывшей маской былой дерзости, теперь искажённой абсолютной, механической покорностью.
Одиум, повернув голову на скрип сервомоторов, замер. Его выжженные глазницы, казалось, впились в это жуткое, полуживое лицо. Он узнал не просто манеру держаться — он узнал те самые насмешливые, чуть прищуренные глаза, которые теперь смотрели в никуда.
Сервитор с лицом Каина, не обращая на него внимания, подкатил к столу и поставил поднос с простой пищей перед Равенхельмом. Механические манипуляторы двигались с жутковатой плавностью, контрастирующей с окаменевшими чертами лица. После этого он развернулся и так же беззвучно покатил к выходу.
— Вы узнали его, — констатировал Равенхельм, его голос был спокоен, будничен, как если бы он комментировал погоду. Он даже не взглянул на сервитора. — Процедура была завершена вчера. Полное сервиторирование с сохранением сенсорных узлов и базовых двигательных функций для выполнения простых задач. Его приговор — результат систематических проступков: профнепригодность, растление боевого духа азартными играми, издевательства над новобранцами. Теперь его аффекты и юмор больше не представляют угрозы для дисциплины. Его тело ещё может послужить. Он стал... эффективен.
Равенхельм наконец поднял глаза на Одиума. Взгляд его был тяжёл и проницателен, словно сканер, считывающий малейшую вибрацию души.
— Ваша реакция, Одиум де Стиил. Огорчает она вас? Удовлетворяет? Или, быть может, вы считаете, что такая трансформация — слишком милосердное наказание для того, кто вносил раздор в ряды «Крыла»?
|
|
7 |
|
|
|
|
— СОЛДАТ, СТОЯ НА КАРАУЛЕ, МОЖЕТ БДИТЬ. МОЖЕТ НЕ БДИТЬ. ТО ЧТО ОТ ЕГО ДЕЙСТВИЙ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЛОСЬ НЕ ОЗНАЧАЕТ ЧТО ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ НАГОТОВЕ — аккуратно парировал Одиум заявление о отмечании его собственного, Одиума, дня рождения.
Засим,, его на некоторое время всё же охватил шок. Можно сколько угодно быть привычным к виду сервиторов, вручать им полотенце после банного отдыха и получать поднос с едой каждодневно. Никакая подготовка не защитит от лица бывшего товарища, человека, с которым ты привык встречаться каждое утро, противостоять врагу, и которое оказалось навеки поймано в механическую ловушку.
— АКОЛИТ КАИН — палец Одиума был наставлен на сервитора — БЫЛ ВЫСОКОКЛАССНЫМ АССАСИНОМ. МОГ СДЕЛАТЬ СОРОК ВЫСТРЕЛОВ ИЗ ТЯЖЁЛОГО БОЛТЕРА ЗА МИНУТУ. ОН ЗАБРАСЫВАЛ СРАЗУ ПО ДВЕ ГРАНАТЫ В КРОШЕЧНУЮ ТРЕНИРОВОЧНОЕ КОРЗИНУ, А ЕГО НАВЫКАМ ПАРИРОВАНИЯ КЛИНКОМ МОГ БЫ ПОУЧИТЬСЯ И Я. МОЖЕТ ЛИ ЭТА ВЕЩЬ ХОТЬ ЧТО ЛИБО ИЗ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОГО? ЭФФЕКТИВНО ЛИ ЭТО?
— ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ЭТОГО - НЕТ — сказал Одиум, и на секунду, внутри, сам удивился своей черствости — Я НЕ ПЛАЧУ ПО МЁРТВЫМ, ПОТЕРЯННЫМ И ПРОКЛЯТЫМ. ЕСЛИ ВОЛЯ МОЕГО ЛОРДА ЛОРДА ПРИГОВОРИЛА ЕГО, ЕГО ВИНА ДОКАЗАНА. ИМПЕРАТОР ВИДИТ ВСЁ. ВЕДЬ ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВИНОВЕН ВО ВСЁМ, ЧТО ВЫ ГОВОРИЛИ.
И лишь Император видел, сколько людей было приговорено по вине самого Одиума. Начиная с чиновников, которые могли бы разоблачить его мелкие махинации с обмундированием для армии, и заканчивая аристократами, бывшими на том званом приё…
Мельчайшим мыслительным усилием Одиум обратил эти мысли в пепел. Думать так было глупо. И он предпочтёт скорее обратиться в сервитора сам, чем подвергнуть сомнению спасение собственной души.
Через страдание, разумеется. Все в жизни даруется через страдание. Нельзя никак иначе.
Тут до Архидефендера дошло, что он не ответил на вопрос Инквизитора. Прямой вопрос. Для скольких людей это стало последней мыслью перед смертью?
Не то, чтобы Одиум боялся смерти. Это было бы глупо. Но засыпаться на таком лёгком вопросе было также глупо, и недостойно перед Императором.
— АДЕПТ РАУМ ПУСТЬ ПРОЯВИТ НЕДОСТАТОЧНУЮ УСЕРДНОСТЬ В ТОМ, ЧТО КАСАЕТСЯ ПОСЛЕДСТВИЙ ЗАРАЖЕНИЯ ВАРПОМ — отвоксировал он металлом — Я БЫЛ СТАРШИМ ПСАЙКЕРОМ МИССИИ, И ЕДИНСТВЕННЫМ. ПРОДЕЛАННЫЕ МНОЮ РИТУАЛЫ БЫЛИ НЕОБХОДИМЫ ДЛЯ ИЗГНАНИЯ СКВЕРНЫ, И ПОЛНОГО ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ПРОТОКОЛА, ПОДРАЗУМЕВАЮЩЕГО ОЧИЩЕНИЕ, НЕ АБСОЛЮТНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ.
Договорив, Одиум ударил кулаком о нагрудник, доказывая, что крепко как гранит примет любое указание от своего Инквизитора.
|
|
8 |
|
|
|
|
Равенхельм слушал, не мигая. Его серые глаза, казалось, не просто смотрели, а снимали послойные сканы с души, стоящей перед ним. Он отметил всё: прагматичную защиту своих ритуалов, праведное осуждение Каина, ледяную рациональность в оценке его нового состояния, и ту микроскопическую, глубоко упрятанную трещину — воспоминание о собственной вине, мгновенно испепелённое железной волей.
— Ваша логика насчёт солдата на посту безупречна, — произнёс Равенхельм, его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря. — И ваше понимание дисциплины — тоже. Вы правы. Действия Адепта Раума эффективны в тактическом поле. Ваши действия — в стратегическом. Вы не просто убиваете тело. Вы выжигаете саму возможность рецидива. Это понимают немногие. Вы — один из них.
Он медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлинившись, накрыла Одиума. В кабинете воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было услышать тиканье хронометра где-то в глубине стола и едва уловимый гул силовых полей крепости.
— Вы спросили об эффективности, — продолжил Равенхельм, сделав шаг в сторону. Он не смотрел больше на ветерана, а смотрел куда-то сквозь него, как бы оценивая не человека, а его место в некоей гигантской схеме. — Сервитор Каин эффективен в пределах заданных параметров. Он доставляет пищу. Убирает. Не задаёт вопросов. Не шутит. Он не тратит ресурсы на амбиции, сомнения или развлечения. В этом его нынешняя полезность превосходит прежнюю. Вы, Одиум де Стиил, пока что... превосходите его.
И тут голос прозвучал не в ушах, а прямо внутри черепа Одиума, холодный, чёткий и безошибочно принадлежащий Равенхельму, но лишённый эмоций , словно механический тембр вокса, голый и всепроникающий:
«Ты прячешь мысли. Запираешь их в самой глубокой склерозной кладовой памяти. Вижу царапины на дверце. Пока твой контроль над ними абсолютен. Пока твой страх перед ними заставляет тебя быть эффективнее, а не слабее. Пока это так — твоё место здесь».
Мысленный голос смолк так же внезапно, как и появился, оставив после себя ледяное, безэмоциональное эхо.
Равенхельм снова посмотрел прямо на него, и в его взгляде не было ни одобрения, ни осуждения — лишь окончательный, безжалостный расчёт.
— Аудиенция завершена, — произнёс он уже вслух, обычным своим голосом, возвращая мир в привычные рамки. — Вы прошли «Взор Ворона». Ваш статус подтверждён. Можете идти. Заберите своё вооружение у дежурного. Завтра в 05:00 стандартного секторального времени Ваш ждет транспортировка к пункту дислокации нового назначения, в лапу «Юнона» Не опаздывайте.
Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Одиум де Стиил, сталь, прошедший проверку, был отпущен обратно в механизм, частью которого он являлся.
|
|
9 |
|
|
|
|
Равенхельм нажал на передатчик. Голос прозвучал сухо, но в нём появился едва уловимый оттенок хирургического любопытства.
— Приведите следующую. Сестру Аделаиду.
Минуту спустя дверь открылась бесшумно. В проёме стояла белизна.
Это была не просто бледность. Это была нарочитая, почти неестественная ахроматичность. Фарфоровая кожа, лишённая румянца, казалась тонкой, как скорлупа яйца. Длинные, прямые волосы цвета платины были убраны в безупречно строгий узел, подчеркивающий тонкую линию шеи и безупречные черты лица. Брови и ресницы, искусно подкрашенные в пепельные тона, лишь оттеняли ледяную ясность глаз – стальных, с холодной голубизной глубинного льда. Она была выше среднего роста, её фигура в простой серой робе сохраняла аристократическую осанку и природную грацию, но в этой грации не было ни капли расслабленности. Каждое движение, с которым она вошла и преклонила колено, было выверенным, беззвучным, лишённым суеты. В её стальном взгляде, сразу нашедшем Равенхельма, не было страха. Была титаническая собранность и глубокая, вымороженная усталость – не физическая, а та, что разъедает душу изнутри.
Равенхельм молча изучал её. Его взгляд, аналитический и безжалостный, скользнул по её безупречной внешности, отметив искусный макияж, скрывающий истинный масштаб альбинизма, и тонкие, но сильные руки, сложенные на колене. Он искал трещины в этом фарфоре, следы былых ударов под слоем грима.
— Сестра Аделаида, — начал он, и его голос стал ещё тише, интимнее, заполняя пространство между ними тягучим, исповедальным напряжением. — Ваше досье... это памятник умолчанию. Где должны быть отчёты Ордо Фамулос – гриф «Секретно». Где должна быть хроника вашего перевода – лишь сухие резолюции канонисс. Я не спрашиваю о том, что там написано. Бумага лжёт. Меня интересует осадок. Остаток.
Он сделал едва заметную паузу, позволяя тишине давить.
— Расскажите мне о монастыре Святой Преподобной Кассии. Но не о том, что произошло. О том, что вы почувствовали в тот самый момент, когда осознали масштаб предательства. Не долг. Не ярость. Не протокол. То первое, животное ощущение в самой глубине, прежде чем всё внутри вас окаменело. Начните с этого.
|
|
10 |
|
|
|
|
— Господин инквизитор, — за невозможностью сделать церемониальный поклон Аделаида учтиво склонила голову.
Равенхельм не давал позволения встать, а потому девушка сохраняла коленопреклонённую позу, но не опускала глаз. Жаться подобно побитой собаке, потупив взгляд, казалось лицемерием, продиктованным желанием что-то утаить. Даже, пожалуй, лживостью — а она шла сюда не за этим. Её целью было получить забвение через смерть — то, о чём она молила канониссу-супериор. Теперь она будет говорить лишь правду, не опуская головы и позволяя читать по глазам саму душу, словно раскрытую книгу. Аделаида была наслышана о псионических способностях инквизиторов.
Вопрос оказался неожиданным. Его не интересовали вымаранные фрагменты отчёта, скрытые под грифом «засекречено». И восстановление утерянных звеньев событийной цепочки, казалось, было ему безразлично. Он зрел в самую суть, сфокусировавшись на эмоциях, наведя лупу своего анализа на малейшие движения души.
Он был первым, кто спросил о том, что происходило с ней самой в тот страшный день. И повинуясь непроизвольному порыву, Аделаида взглянула этому необычному человеку прямо в лицо, красивое своей строгостью. Если бы только не этот ожесточённый взгляд… Похожий она каждый день видела в зеркале.
— Я почувствовала жгучий стыд за содеянное и омерзение к себе, — проговорила она негромко, но отчётливо. — Меня предали и саму меня обманом побудили стать предателем. Моя неосмотрительность стала причиной гибели многих дочерей нашего Отца. Я почувствовала желание искупить свою вину, последовав за погибшими сёстрами.
Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы признаться в самом гнусном.
— А ещё я ощутила то, что чувствует вероломно брошенная женщина: боль разочарования в любимом человеке и агонию ревности. Я умоляла настоятельницу казнить меня. Но, к сожалению, сёстры Сороритас не казнят — они верят в искупление греха. Поэтому я здесь.
|
|
11 |
|
|
|
|
Равенхельм слушал, не прерывая. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине серых глаз что-то изменилось. Там, где при разговоре с Одиумом был лишь холодный анализ функциональности, теперь мелькнуло нечто иное – узнавание. Узнавание той же породы стали, но перегнутой и надломленной не грубой силой, а предательством и внутренней болью. Он услышал не просто слова – он услышал искренность, выжженную до пепла, и ту самую ненависть к себе, что может быть единственным надёжным фундаментом в их деле.
Когда она закончила, тишина повисла на мгновение, насыщенная её признанием. Затем Равенхельм слегка кивнул.
— Поднимитесь, сестра Аделаида, — сказал он, и в его голосе не было ни снисхождения, ни мягкости, но появилась некая... формальность, уважающая её статус, даже запятнанный. — И садитесь.
Он сам опустился в своё кресло, не отводя от неё взгляда, и жестом указал на простой, но прочный стул по другую сторону стола. Жест был не приглашением к дружеской беседе, а предоставлением позиции для более равноправного, хотя и не менее напряжённого, диалога.
Она села, сохраняя ту же выпрямленную спину, но теперь её белизна и аристократическая стать контрастировали с аскетичной грубостью обстановки.
— Стыд. Омерзение. Жажда искупления, — повторил Равенхельм, перечисляя её слова, как диагноз. — Боль и ревность брошенной. Это... честно. Не многие способны на такую честность даже перед собой, не то что перед инквизитором. Это ценно.
Он сложил пальцы перед собой, его взгляд стал ещё более пронзительным, но теперь в нём читался не просто допрос, а сложная оценка.
— Теперь ответьте на два вопроса, сестра. Первый: что вы чувствуете сейчас, в эту самую секунду, сидя здесь? Не то, что должны чувствовать. Не то, что, как вам кажется, я хочу услышать. Что есть внутри? Гложет ли всё ещё тот стыд? Или его сменило что-то иное?
Он сделал паузу, дав вопросу проникнуть вглубь.
— И второй. Гипотетически. Если бы тот, кто обманул вас, кто обратил вашу преданность в оружие против ваших сестёр, появился бы сейчас в этой комнате... стоял бы там, где вы стояли минуту назад... что бы вы сделали? Будьте максимально конкретны. Опишите действие. Первое, самое первое физическое действие, которое совершила бы ваша рука, ваш язык, ваше тело.
|
|
12 |
|
|
|
|
В отличие от сестёр боевого ордена Сороритас, Аделаида не так часто пересекалась с инквизиторами, но была наслышана о манере их общения и жёстких — а зачастую и жестоких — методах работы. Являясь проводниками воли самого Императора, разговаривать они предпочитали соответствующе: возвышаясь над валяющимся в ногах грешником, либо изнуряя того длительным допросом стоя, в статической позе. Ни в одной из этих историй инквизитор не предлагал сесть.
Оттого сейчас Ида колебалась. Может, в его распоряжении кроется особая проверка? Не что она сделает, а насколько быстрой будет реакция. В таком случае если сесть слишком поспешно, это будет расценено как неуважение или дерзость, если медлить — как неповиновение приказу. Выждав пару учтивых мгновений, девушка с почтительным поклоном всё же опустилась на предложенный стул. Не зная, куда деть руки, она скрестила их на коленях, положив одну ладонь на другую.
— Немногие способны на такую честность даже перед собой, не то что перед инквизитором.
— Разве инквизитор не тот, кто волей самого Императора призван вершить финальный суд души на земле? Как можно отринуть честность перед лицом его фактотума? Этот разговор — не просто суд, но исповедь, — отозвалась сестра, потому что не могла не ответить.
Возможно, этот порыв искреннего недоумения будет стоить ей головы. Что ж, пусть.
— Мы совсем не знакомы, — девушка осеклась. — Вернее, не так. Это я совсем не знаю Вас. А значит, не могу предугадать, что бы Вы хотели услышать.
Как и прежде, отвечая на вопросы, она смотрела прямо в пронзительные, колко-пытливые глаза. Это было отдельным испытанием воли, выдержать такой взгляд. Ещё сложнее — одномоментно давать признания.
— Стыд сопровождает меня ежечасно, господин инквизитор, и каждое утро смотрит на меня из зеркала отражением глаз. Но сейчас, присутствуя здесь, я чувствую, как тлеет в душе робкий огонёк надежды. Эта надежда — Вы. Сороритас не предают смерти и не даруют забвение — Вы единственный наделены правом и того, и другого.
Она не стала продолжать — его безупречный интеллект сам продолжит логическую цепочку.
Второй вопрос заставил сестру отвести взгляд — впервые за время аудиенции — чтобы виновато оценить свои руки, лишённые оружия.
— Я бы сделала, что должна была ещё тогда, в монастыре святой преподобной Кассии — вогнала бы Марциусу Ковачу клинок в сердце. Хоть с этой смертью безвозвратно ушла бы и часть меня. Но у меня нет при себе даже кинжала… И даром псионика, способным убить или хотя бы принести страдания, я тоже не обладаю.
|
|
13 |
|
|
|
|
Равенхельм не шелохнулся. Его присутствие в кабинете стало вдвое тяжелее, будто воздух сгустился под давлением его невысказанной мысли. Он не слушал слова — он изучал архитектуру её души по звуку голоса, по неуловимым паузам, по тому, как свет от лампы ложился на её безупречно бледные щеки. Её признания — о надежде, о смерти, о клинке — были лишь контурами. Он читал пространство между ними.
Когда последний звук её голоса растворился в тишине, наступила пауза. Не неловкая, а насыщенная, как предгрозовое затишье.
Затем, в самой ткани её сознания, прямо в той его части, что отвечает за внутренний диалог, прозвучал голос. Чистый, без тембра, холодный и острый, как лезвие бритвы:
«Я знаю то, что ты говоришь. И знаю то, о чём молчишь. Знаю глубину ненависти, которую ты прячешь под стыдом. Знаю искренность твоего желания исчезнуть. Твои слова не дали мне фактов. Они дали мне меру твоего самоуничтожения. Вот твоя истинная валюта. И вот что меня интересует».
Мысленный голос отступил так же внезапно, как появился, оставив после себя леденящее ощущение полной, абсолютной наготы.
И только тогда Равенхельм заговорил вслух, медленно, вновь наполняя комнату привычным звуком.
— Простить вас, сестра Аделаида? Даровать милость Императора в виде казни? — Он слегка покачал головой. В уголке его рта дрогнула тень чего-то, что могло бы сойти за усмешку, будь в ней хоть капля тепла. — Это было бы расточительством. Безрассудной тратой ресурса. Убирать с шахматной доски фигуру такой силы… только потому, что она страдает от своего прошлого хода? Нет.
Он откинулся на спинку кресла, взгляд стал отстранённо-аналитическим.
— Я не могу стереть ваше прошлое. Но я могу дать вам инструмент, чтобы переписать его окончание. Очистить ваше имя? Это побочный эффект. Я могу предложить нечто большее – возможность самопрощения. Не через молитву или самобичевание. Через действие. Через исправление ошибки не в душе, а в реальности.
Его голос приобрёл низкую, убедительную интенсивность.
— Возмездие – не порок, сестра. В руках тех, кто знает меру и цель, возмездие – это дар. Путь искупления, вымощенный не слезами, а праведным огнём. Я надеюсь, вы понимаете, о чём я.
Его рука потянулась не к сложному терминалу, а к простому ящику стола из тёмного дерева. Внутри, среди аналогичных папок из плотной, слегка шершавой бумаги, он нашёл нужную – тонкую, без опознавательных знаков. Аналоговые носители. Проще сжечь, проще уничтожить без следа. Он положил её на стол и легонько подтолкнул в её сторону.
— Подарок, — произнёс он просто, с той же небрежной точностью. — В знак… будущего доверия.
Внутри, под прозрачной калькой, лежали два листа. Первый – отпечатанная на плотной бумаге фотография, слегка зернистая, словно сделанная скрытой камерой. Высокий, бледный мужчина с чёрными, как смоль, волосами, спадающими на плечи. Холодные, тёмные глаза, будто выжженные дымы в мраморном лице с аристократической строгостью черт. Он был облачён в тёмный, богато украшенный костюм, и весь его облик источал опасное, древнее изящество и непомерную гордыню. Марциус Ковач.
Второй лист – сухой, отпечатанный на машинке рапорт. «Марциус Ковач. Правая рука инквизитора-ренегата Кассия Вайта. Классификация: высший приоритет. Список ликвидации: цель номер 2. Последнее подтверждённое местонахождение: Улей Примарис, Дисолеум. Ответственная группа: Стая «Дельта», Крыло Ворона».
Равенхельм наблюдал, как её взгляд впивается в изображение, как пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжимаются.
— Это одна из целей моих людей, — сказал он, и его голос приобрёл новую, деловую резкость. — Стая «Дельта». Лучшие из тех, кто охотится на тени прошлого. Служите верно отряду, докажете свою нужность не только мне, но и им… пойдёте за ним в первых рядах. Ваша рука. Ваш клинок. Ваше право.
Он сделал небольшую паузу. Воздух в кабинете снова изменился, стал плотнее, интимнее. Когда он заговорил снова, в его интонации произошёл едва уловимый, но безошибочный сдвиг. Формальное «вы» растворилось, уступив место короткому, властному и безоговорочному «ты».
— Что скажешь?
|
|
14 |
|
|
|
|
Белую птицу собственная стая заклёвывает до смерти. Этот Ворон не стал этого делать.
В её инаковости он увидел потенциал. В слабости и несовершенстве — возможность. В проступке прошлого, который отбросил длинную тень на отдалённые события вперёд, он усмотрел не уязвимость, а инструмент для того, чтобы стать сильнее. Он сместил ракурс восприятия, направив под другим углом её взгляд на саму себя, свои действия, свои мысли. Как экспериментатор, чуть сдвигающий призму, чтобы изменить точку преломления солнечного луча. Как учитель рисования, одним росчерком карандаша придавая акцент всему полотну.
Отстранённым, дистанцированным рацио он сейчас препарировал душу с ювелирной точностью, отсекая поражённое болезнью и оставляя лишь то, что было способно излечиться со временем. А когда псионическая хватка наконец ослабла, Ида заново вспомнила, как делать вдох, подобно новорождённой. Рука непроизвольно потянулась к гудящему виску, но почти тут же под натиском воли опустилась на столешницу. Рядом с этим нечеловечески выдержанным мужчиной безыскусные эмоции и реакции несовершенного тела будто сами собой подпадали под запрет.
Говорят, испытание медными трубами самое тяжёлое, ибо не исчислимы пределы человеческого тщеславия. Равенхельму не надо было смотреть, чтобы увидеть, как в испуге расширились зрачки льдисто-голубых глаз, споткнувшись о два слова: «стая Дельта». В голове звонко щёлкнуло.
— Дельта! — повторила девушка, резко отодвинув от себя папку.
Информация, которую она не должна видеть и знать. Стоило больших усилий, чтобы не вскочить — и от осознания вопиющего нарушения в его присутствии, и от этого внезапного «ты», на которое решительно не понятно, как отвечать... А затем, заставив дыхание успокоиться, всё же оторвать глаза от бумаги и посмотреть на него. Дать этому взгляду продлиться дольше допущенного и проговорить негромко, но твёрдо:
— Я скорее умру, чем позволю Вам испытать горечь разочарования.
Пауза. Не от недостатка слов — от их избытка. Но проклятый язык ужасно беден для выражения стольких смыслов, никак не находя нужные.
— Именно поэтому сейчас я обязана предупредить Вас об опасности в моём лице. Как рядовой аколит я имею допуск уровня «Гамма». То, что я прочла только что…
Стараясь не смотреть на бумаги, девушка задумалась в попытке дать оценку их содержанию.
— … скорее всего, это «Омега». То есть на два уровня выше моего текущего. А значит, я допустила нарушение градации доступа к сведениям с более высоким уровнем секретности.
Да, он не ослышался. Именно так: «Я допустила». Потому что это проверка. Очередное испытание. И она пройдёт его с честью, не оправдываясь, не увиливая от ответственности и не перекладывая её на другого.
— Несанкционированное ознакомление с такими материалами расценивается как предательство и карается по законам Инквизиции вплоть до немедленной ликвидации, — отрапортовала сестра выученный наизусть фрагмент устава. — Эти сведения крайне важны лично для меня, а оттого я не смогу забыть их добровольно. Сохраняя мою память нетронутой, Вы подвергаете себя риску утечки информации в случае, если враг захочет выбить её из меня.
Перед мысленным взором, как в видеофайле на бешеной скорости перемотки, замелькали кадры прошлого. Полумрак родного монастыря, превратившегося в побоище, и ухмыляющаяся гримаса друкари с ножом в руке. Боль была адской, но сороритка молчала, не выдав и крупицы — ничего, что могло бы дать подсказку культистам и стать приговором для других сестёр.
Мотнув головой, Ида отогнала воспоминания прочь.
— Не сомневайтесь, я не выдам им ничего даже под пытками, — уверенно заявила она. — Но среди них могут быть сильные псионики.
|
|
15 |
|
|
|
|
Равенхельм смотрел на неё. Не просто смотрел – его взгляд был словно физическим весом, прижимающим каждую её мысль, каждую микроскопическую реакцию к лабораторному стеклу для изучения. Её отказ взять папку, её мгновенный анализ ситуации, её ледяное, почти протокольное указание на нарушение субординации доступа – всё это было не проявлением слабости или страха. Это был высший пилотаж дисциплины, пересилившей даже всепоглощающую ненависть. Она думала не о своей мести. Она думала об угрозе для его дела.
И это было... бесценно.
Молча, медленным, преднамеренным движением он протянул руку и забрал тонкую папку со стола. Затем он встал и подошёл к камину, где ярко пылали нарочито ровные, почти неестественные языки пламени. Он замер, держа тонкую папку над жаром. Огонь отражался в его неподвижных глазах, и казалось, ещё мгновение – и он швырнёт туда и её шанс, и её признание. Но затем, с тем же безразличием, он развернулся и вернулся к столу, убрав папку обратно в ящик.
— Вы прошли «Взор Ворона», сестра Аделаида, — произнёс он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала некая окончательность, граничащая с признанием. — Не с честью. Честь – понятие для дворян и дуэлянтов. Вы прошли его с пониманием. Пониманием того, что значит служить не себе, а делу. И именно поэтому я не буду отзывать своего предложения.
Он снова открыл ящик, но на этот раз извлёк не папку, а небольшой, тяжёлый предмет, завернутый в чёрный бархат. Развернув ткань, он положил на стол медальон. Он был выполнен в виде Аквиллы, двуглавого орла Империума, из тёмного, почти чёрного металла, но глаза орла были инкрустированы крошечными рубинами, мерцавшими, как капли крови.
— Первый подарок, — сказал Равенхельм, его голос стал тише, но оттого ещё более весомым. — Это не украшение. В его основание встроен микрозаряд. Одно нажатие на скрытую пластину – и он оборвёт твою жизнь, мгновенно и безвозвратно уничтожив мозговую деятельность. Кнопка настроена на твою биометрию. Никто другой не сможет её активировать – ни случайно, ни намеренно.
Он позволил ей осознать сказанное, наблюдая, как её взгляд прилипает к холодному металлу.
— Это – твой шанс сохранить верность, даже в самых тёмных застенках. С этим… я оставляю своё предложение о «Дельте» в силе. Но я даю тебе время. Два дня. Обдумай всё. Вне зависимости от твоего ответа, через сорок восемь часов ты отправишься в расположение лапы «Юнона» для дальнейшего прохождения службы.
Затем он помедлил. Его взгляд, всегда аналитический, стал пристальнее, глубже, будто он взвешивал последнее, самое рискованное решение. Наконец он кивнул, скорее самому себе, чем ей.
— Второй подарок, — сказал он. — На эти два дня ты будешь прикреплена к симуляционному комплексу «Гнезда». Там ты пройдёшь курс усиленных тренировок. Орден Фамулос дал тебе ум, дисциплину и знание врага. Но чтобы твоё возмездие достигло цели, когда час пробьёт… тебе нужно стать не просто сестрой. Тебе нужно стать сестрой битвы. Настоящей.
Он наклонился к встроенному в стол коммуникатору и нажал руноподобную клавишу.
— Соедините меня с канониссой Селестией Вальнор, — произнёс он в устройство, и его голос снова стал официальным и безличным. Через секунду, не дожидаясь ответа, он продолжил: — Канонисса. Подготовьте зону «Когти» для «Испытания Стаей». Уровень сложности: «Частная тренировка». Да, на максимальных настройках. Цель – адаптация и усиление. У вас будет два дня.
Он отключил связь и поднял взгляд на Аделаиду. В его глазах не было ни одобрения, ни тепла. Была лишь холодная, безжалостная уверенность кузнеца, который нашёл нужную сталь и теперь собирается закалить её в самом адском пламени, какое только может создать.
— Канонисса Вальнор встретит тебя у входа в тренировочный блок через час. Она не знает твоего прошлого. Да и для неё это не важно. Для неё ты – ещё один кандидат, которого нужно либо сломать, либо выковать заново. Советую тебе не разочаровывать её. Она менее сентиментальна, чем я.
Он откинулся на спинку кресла, дав понять, что аудиенция окончена.
— Твои два дня начинаются сейчас. Медальон возьми с собой. Дальнейшее решение за тобой. Действуй.
|
|
16 |
|