| |
|
|
– Он был со мной всегда после этого, – ответил претендент и с легкой задержкой добавил, – гсоподин.
Никодим надеялся, что промелькнувшее в нем презрение к титулу не успело отразиться нигде больше, чем в сознании. Адаптируйся или умри - достаточно простой и понятный девиз. Императору было угодно, чтобы одного нестоль удачливого хайвера забрали из его клоаки ради определенной цели. Пора уже соответствовать.
– Иногда Он направляет, осуждает или подталкивает, но никогда не требует. Иногда молчит, но Его присутствие всегда ощутимо, – продолжил жрец. Он не собирался юлить под взором человека напротив., говоря как есть
После второго вопроса мужчина поднял взгляд на собеседника. Тело его на секунду будто бы замерло, заморозив неустойчивость внутри.
– Бог Император направляет меня, и этого достаточно. Если глаза слепы, а уши - глухи, дух узрит путь. Я сделаю что должно, когда придет время, не зависимо от условий. Если потребуется лезть в шпиль - полезу. Ползти в сточных трубах улья - поползу.
|
|
31 |
|
|
|
|
Равенхельм слушал. Второй ответ был даже важнее первого. «Бог Император направляет меня, и этого достаточно. ... Я сделаю что должно, когда придет время, не зависимо от условий». Это была не фанатичная убеждённость. Это была адаптивная догма. Голос не командует, а «направляет, осуждает, подталкивает». А в его отсутствие — Никодим действует сам, исходя из той же парадигмы. Это делало его не рабом внутреннего диалога, а интерпретатором. Опасным, примитивным, но — интерпретатором. И главное — готовым действовать в любой среде. Шпиль или сточная труба — неважно. Это была гибкость дикого зверя, а не ригидность фанатика. — Направляет, но не требует, — повторил Равенхельм, кивнув, как будто поставил галочку в невидимом отчёте. — Молчит, но присутствие ощутимо. Ты описал не пророка, Никодим. Ты описал инструмент, который чувствует руку мастера даже в темноте. Это ценно. Гораздо ценнее слепого послушания. Слепой может упасть в яму. Тот, кто чувствует направление — найдёт путь даже с завязанными глазами.Он откинулся на спинку кресла, и в его позе появилась тень чего-то, что можно было с натяжкой назвать удовлетворением. Решение было принято. — Ты прошёл «Испытание Стаей». Ты доказал свою жестокую эффективность в «Крещении Огнём». И сейчас ты прошёл «Взор Ворона». — Он произнёс это без пафоса, как констатацию факта. — Твоя вера… примитивна. Улична. Лишена богословских тонкостей. Но она — прочна. Как булыжник. И, что важнее, функциональна. Она не мешает тебе действовать. Она ведёт. Этого достаточно.Равенхельм потянулся не к ящику стола, а к тяжёлому, неприметному сейфу, встроенному в стену за ним. Он ввёл код, раздался щелчок, и дверца отъехала. Внутри лежал не футляр, а продолговатый короб из тёмного, почти чёрного дерева, стянутый простыми, но прочными металлическими скобами. Он поставил короб на стол между ними. Звук был глухим, весомым. — Пока ты ждал своей очереди, — начал Равенхельм, его пальцы лежали на крышке, — мои техножрецы изучили твоё оружие. Пистолеты уличного палача. Эффективные. Утилитарные. Но… недостойные. Недостойные той роли, которую они теперь будут играть. Недостойные новой руки, что будет их держать. Он открыл крышку. Внутри, на подкладке из густого, кроваво-красного бархата, лежали два пистолета. Но это были уже не потрёпанные стволы. Они были перерождены. «Покаяние» (левый) был выточен из матово-чёрного обсидиана, добытого, если верить гравировке, у подножия Горы Смерти на Святой Терре. Его рукоять была обвита серебряной проволокой в виде тернового венца. Вся его форма дышала холодной, неумолимой тяжестью осуждения. «Воздаяние» (правый) сиял ослепительной бледностью освящённой белой стали, отполированной до зеркального блеска. По его кожуху шли тончайшие резные руны — молитвы отречения и очищения. Он выглядел как клинок, отлитый в форме пистолета. — «Покаяние» видит грех в душе и бьёт туда, — голос Равенхельма был тихим, но каждое слово падало, как капля кислоты. — Его выстрел будет жечь тех, чьи помыслы осквернены. «Воздаяние» не признаёт преград. Он найдёт путь сквозь броню и плоть, чтобы поразить сердце скверны, и его ярость удвоена против тех, кто носит в себе отметину Бездны. Это не просто оружие, Никодим. Это — продолжение твоего обета. Тот, что ты дал перед алтарём. Я лишь… оформил его в металл.Он отодвинул короб к краю стола, ближе к Никодиму. — Бери. Они — твои. Как и ты — теперь наш. Через сорок восемь часов получишь первое задание. До тех пор — тренировка со своим новым «голосом». — Он имел в виду не внутренний шёпот, а оружие. — Научись слышать и его.Равенхельм поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Никодим стоял перед выбором: взять эти освящённые инструменты смерти — и навсегда принять, что его личная, уличная война теперь ведётся от имени и по лекалам того, кто сидит за этим столом. Его «голос» получил материальное воплощение, выкованное и одобренное высшей властью. Путь назад в анонимность подулья был окончательно закрыт.
|
|
32 |
|
|
|
|
Оперативник поднял взгляд от пистолетов на Корвуса Равенхельма. Он знал что слова не нужны, его новый повелитель прочел согласие и готовность в взгляде Никодима. Он всё еще клинок, направляемый волей Отца Человечества. Теперь у клинка появилась длань.
Жрец осенил себя знамением аквилы и аккуратно поднял короб с оружием. Даже просто присутствуя рядом, вчерашний гангер ощущал святость и силы вложенные в эти инструменты праведного гнева Его. Он был готов пускать в ход голые кулаки, если придется, но пистолеты были частью его покаяния и возмездия. За грехи прошлого и за Императора.
Никодим молча покинул покои инквизитора, чувствуя почти физическое облегчение, когда дверь отрезала его от псайкера. Два дня, чтобы привести себя в подобающий вид и... кое-что еще. Сопровождаемый шёпотом внутри, идя по коридорам Гнезда, оперативник теперь ясно знал, что есть ещё одно подношение, то от чего он должен отказаться, чтобы окончательно стать Его орудием - собственная память...
|
|
33 |
|
|
|
|
Вопреки негласному праву женщины на опоздание (в бытность свою в архивах Ордо Диалогус она вычитала о таком в одной из древних работ), леди Аделаида была пунктуальна, явившись в приёмную лорда-инквизитора ровно через 47 часов и 57 минут с окончания их разговора. Запас в три минуты она оставила для того, чтобы объясниться с охраной о цели своего визита. — Пожалуйста, сообщите господину инквизитору о моём прибытии. Сестра Валериус, облачённая во всё чёрное, отчего её бледность оттенялась ещё сильнее, сверилась с часами. Казалось, её ничуть не смущал тот факт, что сейчас по местному времени царила глубокая ночь. Возможно, назначение столь необычного часа для посещения было очередным звеном в цепочке проверок. Она прошла их все. «Испытание Стаей», «Крещение Огнём» и наконец «Взор Ворона». Прошла, потому что — парадоксально — с самого начала не имела такого намерения. Она не преследовала цели возвыситься. Властолюбивые мечты не отравляли её разум. Ей были чужды корысть и тщеславие — то, ради чего многие кандидаты стремились в «Дельту», ведь это составляло смысл их жизни. Смыслом жизни сестры Аделаиды было совсем иное. Час перед началом индивидуальной тренировки в зоне «Когтей», отведённый на личное время, Ида потратила на заботу о внешнем виде во время предстоящей аудиенции. Будучи наслышанной о методах работы Сестёр Битвы, она не ожидала, что тренировка дастся ей легко. Но всё же в любой ситуации женщина должна выглядеть подобающе, в случае же леди — и вовсе безупречно. И долг этот не перед кем-то сторонним, а прежде всего перед собой. Войдя в уже знакомый кабинет, Аделаида остановилась в нескольких шагах от лорда-инквизитора и учтиво поклонилась. Её фигура была соткана из противоречий и контрастов: чёрного, белого и алого — этих вечных, непримиримых антагонистов. Длинное, облегающее, оттенка воронова крыла платье, оставляющее открытыми только кисти рук. Белизна волос, затянутая в высокую, тугую косу. И притаившаяся возле сердца смертоносная аквила. Едва приметная, почти сливающаяся с тканью, если бы не два алых рубина — словно капли крови, окропившие грудь. — Доброй ночи, Господин Инквизитор Равенхельм. Одна маленькая деталь — и вот уже фраза становится не просто приветствием, а ответом одновременно. Зачем быть многословной перед тем, кто меж строк читает в самой душе? — Позвольте выразить Вам благодарность за продуктивную тренировку. Это бесценный опыт. Канонисса Вальнор была… обходительна. В этой мимолётной паузе — всё искусство недомолвок и скрытых смыслов. Совершенно, впрочем, ясных тому, кто умеет видеть истинное значение. — Также я хотела бы выразить признательность за Вашу щедрость. Ваш третий подарок… произвёл на меня неизгладимое впечатление. Скрещенные перед собой ладони, одна на другой. Прямая, как струна, спина — не от напряжения, но от спокойного достоинства. И джокондовская улыбка, чуть приподнявшая уголки губ и едва коснувшаяся глаз.
|
|
34 |
|
|
|
|
Лорд‑инквизитор Корвус поднял голову от пергамента за несколько мгновений до того, как в приёмной раздались шаги. Не звук, а слабая волна осознанного намерения, тонкий всплеск в море фонового пси‑шума, коснулась его восприятия. Чистая, холодная, целеустремлённая — как лезвие. Он мысленно отметил ритм: ровный, без суеты. Пунктуальность, доведённая до инстинкта. Хорошо. Перо в его руке не дрогнуло, продолжая выводить руну завершения на криптограмме.
Свет от массивного камина, где пылали ровные, словно застывшие языки пламени, отбрасывал причудливые тени на стены, обитые тёмным дубовым панелями. Над камином висел его личный стяг — чёрная птица на багровом фоне, обрамлённая сломанными цепями. Воздух пах старыми книгами, воском и слабым, едким ароматом очищающих благовоний, предназначенных не для уюта, а для стерильности мыслей. Полумрак, нарушаемый лишь светом огня и одинокой лампы на массивном столе из тёмного дуба, делал пространство кабинета одновременно роскошным и аскетичным, гробницей и командным центром.
Когда она заговорила, он слушал не только ушами. Он ощущал микроколебания воздуха, считывал едва уловимый тембр, в котором не было ни страха, ни подобострастия — лишь выверенная почтительность и сталь под ней. Он поймал ту самую паузу после слов «…была обходительна», в которой повисла не боль, а холодная констатация факта, и в этом была сила. Услышал скрытое напряжение в благодарности за «третий дар» — не ужас, а острое, жгучее понимание, превращённое в решимость. Каждое слово было взвешено, каждая интонация — часть её доспехов. Он оценивал не речь, а ту безмолвную архитектуру воли, что стояла за ней.
Он не поднял глаз от пергамента, пока она не закончила. Угол его рта дрогнул на один такт — не улыбка, а скорее тактическое признание точного выстрела.
— Равенхельм, — повторил он, и в его голосе, низком и ровном, как гул подземного генератора, прозвучала лёгкая, сухая искра. — Для посторонних это всего лишь фамилия. Для тех, кто служит в этих стенах — признанный опознавательный сигнал. А в разделе «Омега» нашего архива… это ключ, открывающий доступ к пониманию самой структуры нашего противостояния. Вы выбрали верную дверь.
Он аккуратно поставил стилус в держатель, и лишь тогда его взгляд, тяжёлый и неспешный, как движение платформы лифта, поднялся и встретился с её. Свет лампы выхватывал из полумрака резкие черты его лица и серебристые пряди в коротко стриженных тёмных волосах. В его глазах не было одобрения — был холодный аудит, сверение данных.
— Канонисса Вальнор в своём отчёте употребила термин «несгибаемая восприимчивость». Для сестры её ордена это означает способность принять урок, даже если он выжжен на плоти, и превратить боль в знание. Ваша благодарность за тренировку принята. Ваша признательность за дар — отмечена. Память — это оружие, сестра Валериус. Теперь оно стало частью вашего арсенала. Не забывайте точить это лезвие.
Он откинулся на спинку кресла, обитого тёмно‑бордовым бархатом, и в свете пламени от черепа‑подсвечника на его скуле чётко проступил старый шрам, похожий на рунический знак.
— Однако восприимчивость — палка о двух концах. Слишком открытый ум становится сосудом не только для знаний, но и для скверны. Наш следующий шаг потребует иного. Абсолютной избирательности духа. Способности видеть чуждую логику там, где другие видят лишь прагматизм. Распознавать сладкий яд компромисса, когда его преподносят как «необходимую меру для высшего блага».
Его голос стал тише, но от этого — только весомее. Он говорил, глядя куда‑то поверх её головы, будто обращался к призракам, стоящим за её спиной.
— «Крыло Ворона» летает в самых тёмных небесах. Мы пачкаем руки в той грязи, которую другие боятся назвать. Но мы — не просто уборщики. Мы — иммунная система Империума на этом участке фронта. И наш главный враг — не всегда очевидный демон или еретик. Чаще — это тихая плесень радикализма. Оправдание использования варп‑энергии «во имя победы». Союз с одной силой Хаоса для борьбы с другой. Мысли о том, что цель оправдывает любые средства. Это — не тактика. Это — начало конца. Заражение духа. «Дельта» — это не просто элитный отряд. Мы — стражи не только «Гнезда», но и чистоты принципов самого «Крыла». Наша задача — выжигать такую плесень на корню, до того, как она проступит на стене и отравит всё вокруг. Вы понимаете разницу между адаптацией и капитуляцией?
Он медленно повернул голову, и его взгляд снова устремился на неё, теперь требуя ответа не словами, а самой сутью.
— Вы держите ладони скрещёнными. Это мудра защиты, смирения и внутреннего сосредоточения. Она уместна здесь, передо мной. Но чтобы схватить меч, чтобы принять факел, который не просто светит, но и очищает пламенем, — их придётся разомкнуть. Будьте готовы. Ибо следующее испытание — не в симуляторе.
Его рука снова потянулась к стилусу, но он задержал движение, произнеся последнюю фразу так, будто вбивал гвоздь.
— Завтра в седьмом часу цикла на ваш личный, зашифрованный канал поступит пакет данных. Ключом для его дешифровки будет то самое слово, с которого вы начали этот разговор. Считайте это не просто заданием. Это — активация. Ваше первое реальное поручение в новой структуре. Там будет цель, контекст и разрешение на действие. Там, в поле, нет места симулякрам и учебным сценариям. Только кровь, сталь, ваш выбор и последствия этого выбора для души.
|
|
35 |
|
|
|
|
Он не мог видеть этой метки. Знать о ней — тоже. Ни один отчёт не содержал сведений — словно сговорившись, канониссы и Ордо Фамулос, и Ордо Диалогус никак не акцентировали на шраме внимания. А точнее, намеренно обходили стороной даже упоминание о нём. Если только он не прочёл её воспоминания… Что ж, лучше она пояснит сама. — Составляя свой отчёт, канонисса Вальнор не знала одной детали. Память стала моим оружием задолго до поступления в ряды Святой Инквизиции. Это было моим осознанным выбором, хоть его последствия и доставляют каждоднев... — начала Аделаида и осеклась, не в силах оторвать глаз от лица собеседника. Полумрак скрадывал его фигуру, маскировал, окутывая тенями. Но вот он повернул голову — и в отблеске свечи взгляд выхватил скулу, обезображенную старым шрамом. Рука девушки непроизвольно дёрнулась к груди — туда, где был её собственный бесславный росчерк, оставленный чужой рукой. Это был не просто рефлекторный, бессознательный жест. В нём было многое: понимание, сочувствие чужой боли, созвучие ей… И узнавание. Как в зеркале. Дверь кельи канониссы-командор Ордо Фамулос Энции Доминикус чуть не слетела с петель от внушительного пинка.
— Это правда?!
Возникшая на пороге Аделаида без лишних приветственных церемоний перешла прямо к делу. Она была в бешенстве. Она долго терпела, молчала, сдерживалась, но теперь её смирению настал конец.
— Здравствуй, Ида. О чём именно ты спрашиваешь? — по обыкновению лицо сестры Энции озарила спокойно-отрешённая улыбка.
— Я видела резолюцию Совета. В числе прочих и твоя подпись! Продлить на шесть месяцев, серьёзно?! Ещё жутких полгода в пыльных застенках!
— Всего полгода, — мягко поправила девушку канонисса. — Разве это такой большой срок?
— Ты забыла упомянуть ещё полгода вашей «реабилитации» и ещё год «ценной работы» в архиве. Итого уже полтора года тюрьмы! А ты хочешь превратить их в два! — не в силах сдержать рвущуюся наружу досаду, Аделаида меряла комнату крупными, размашистыми шагами. — Вы что, издеваетесь?! Долго ещё ты собираешься держать меня под стеклянным колпаком и сдувать пылинки?
— Мы собирали тебя буквально по кусочкам, Ида… — тон женщины сменился на назидательно-серьёзный.
— Ну собрали же! Теперь-то я уж обратно не рассыплюсь, наверное! — всплеснула руками Аделаида.
— Тебе не нравится работать в архиве? Сестра Берта говорит, что после твоей систематизации работать с каталогом стало значительно легче. Почему ты считаешь, что мы этого не ценим? — голос канониссы был совершенно искренним.
— Император, пошли мне терпения! Я дипломат, а не архивариус! — не выдержала Ида. — Мне тридцать лет, а не триста! Мой долг — работать «в полях». И рисковать своей жизнью — часть этой работы.
— Я понимаю твоё нетерпение и желание быть полезной. Но что ты хочешь от меня?
— Ты же стала канониссой, — уже спокойнее ответила Аделаида. — Измени своё решение.
— Ты ведь понимаешь, что подобное… неоднозначное решение — не лучшее начало исполнения моих должностных обязанностей? — вкрадчиво произнесла женщина.
— Что ты имеешь в виду?
— Видишь ли, Ида… — Энция стала говорить медленнее, явно стараясь подобрать слова. — Некоторые сёстры опасаются, что ты до сих пор нестабильна. Что произошедшее слишком ранило твою душу и наложило неизгладимый отпечаток на личность. Ты ведь единственная из всех нас находилась в длительном и довольно… тесном контакте с…
— Да что уж там! Говори как есть: я единственная из всех вас спала с еретиком и культистом ксеносов, — с нетерпением прервала политкорректную речь Аделаида. — И теперь я — несмываемый позор Адепта Сороритас на всю оставшуюся жизнь. Так вы считаете?
— Иногда твоя изящная словесность вводит меня в ступор, — устало прикрыла глаза Энция.
— Предпочитаю называть вещи своими именами. Порой очень экономит время, — парировала Ида. — Ну да. Контактировала. Длительно. Регулярно. И весьма тесно. Дальше что? Это как-то влияет на мои профессиональные качества?
— Вообще-то да. Так считают некоторые, не я, — поспешила уточнить сестра Доминикус.
После непродолжительной паузы она всё же решилась задать давно мучивший её вопрос:
— Когда в Ордо Госпитальер залечивали твои шрамы… мне сказали… Это правда, что ты не позволила убрать рубец на груди? Что он для тебя: символ, напоминание, дорогая память?
Глаза Аделаиды вспыхнули холодным, металлическим блеском.
— Знаешь что, это уже слишком! Почему бы вам не перестать копаться в моей голове? Ты что, заперла меня в четырёх стенах только из-за шрама?!
— И всё же я бы хотела услышать ответ. Это важно, даже если ты так не считаешь.
— Если ты стала канониссой, это ещё не даёт тебе права лезть мне в душу, — упиралась девушка. — Я тебе благодарна. Ты многое для меня сделала. Спасла мне жизнь. Но если ты вытащила меня с того света только для того, чтобы сделать подопытной крысой псионок, я бы предпочла, чтобы ты оставила меня висеть под потолком в нашей часовне!
— Зачем ты так, Ида… Я лишь хочу знать, что этот шрам значит для тебя, раз ты его так бережёшь, — спокойно продолжала стоять на своём канонисса. —Разве так трудно ответить?
— А если я не хочу отвечать? — Аделаида скрестила руки на груди в упрямом жесте. — Может, V — это вовсе не начальная буква фамилии Вогель? И не напоминание о позорном клейме сучки Виланти, как вы думаете. Мой фамильный вензель тоже начинается на V, между прочим.
Энция встала из-за стола и, неспешно приблизившись, мягко обхватила девушку за плечи.
— Ида, я не враг тебе. Ты очень дорога мне. Император свидетель, какой ужас я испытала, увидя тебя тогда… — её лицо опечалилось от воспоминаний. — Я не хочу снова тебя потерять. Всё, чего я желаю, это помочь.
Аделаида с шумом выдохнула, понурив голову.
— Знаю, прости. Я так устала от всей этой «вспомогательной терапии»… Но ты и сама знаешь, что лучшая помощь — вернуть меня к полноценной работе, — она подняла на Энцию твёрдый взгляд. — Просто. Наложи. Вето. Пожалуйста.
— Хорошо, — наконец кивнула та после долгого пристального взгляда в глаза девушки. — Я поговорю с сестрой Альбией. Надеюсь, ты осознаёшь, чего просишь.
— Спасибо.
Взяв женщину за руку, Ида коснулась губами тыльной стороны её ладони. Жест признательности. И глубокой, личной привязанности.
— Этот шрам — напоминание. Засечка, чтобы не забыть, — призналась она тихо. — Я избавлюсь от него лишь тогда, когда отделю головы от тел обоих, чья фамилия начинается на V. — Кто это сделал? В льдисто-голубых глазах, смотрящих неотрывно, засверкала сталь — она же звучала и в голосе. — Кто? — повторила Аделаида с нажимом. И лишь после этих бесконечно долгих, полных напряжения секунд пришло осознание, что слова были произнесены вслух. Выпорхнули прежде, чем она успела поймать их в сети самоконтроля. Что это? Почему выдержка изменила ей? Почему самообладание — то, чем она всегда гордилась — дала сбой? Эффект близкого присутствия сильного псионика? Или всё же права сестра Энция, и до сих пор не отпускает позорный эпизод прошлого? Была ли эта демонстрация намеренной, а значит, очередной проверкой? Или же просто случайность? Если первое, что ж, сейчас она испытает на себе весь гнев, на какой способен инквизитор. А если второе… то её постигнет та же самая участь. Равенхельм слыл человеком безжалостным и лишённым эмоций. Многие боялись его — боялись собственные подчинённые больше, чем врагов. Уж не потому ли, что любое проявление человечности в рядах Крыла нещадно искоренялось им как непозволительная слабость? — Вряд ли это что-то исправит, но всё же приношу свои извинения, — проговорила Аделаида уже в своей обычной, сдержанно-почтительной манере. — Мне не следовало озвучивать этот вопрос. Не знаю, как получилось так, что мысль превратилась в слова. Считала ли она сама эмоции пороком, ахиллесовой пятой человечества? Отнюдь.
|
|
36 |
|
|
|
|
Он не ответил сразу. Его взгляд, холодный и тяжёлый, остановился на лице леди Валериус— не на глазах, а на том месте, где дрогнула мускулатура, выпустив наружу несанкционированный вопрос. Тишина стала густой, как смола. Он не стал её разрушать, позволив ей впитать извинения до конца, прожить этот миг провалившегося до дна самоконтроля, безупречно державшейся до этого мгновения Сестры. Когда Аделаида замолчала, он медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся своего шрама. Прикосновение было нарочито демонстративным, как будто он прикладывал печать к документу. — Кто? — Его голос был ровным, но в нём не было прежней отстранённости. В нём была сталь, похожая на ту, что прозвучала в её вопросе. — Интересно. Ты первый человек за последние полвека, который спросил об этом прямо. Обычно все делают вид, что не замечают. Или боятся.Он опустил руку. Всполохи огня из камина играли в его глазах, делая их похожими на тлеющие угли. — Моя работа, моя сила и моё проклятие, сестра Валериус, — начал он, — в том, чтобы знать. Видеть узор. Слышать эхо мыслей. Читать историю по шрамам на душе, как по руническим письменам. Естественно, я знаю про тебя всё. От цвета глаз твоей матери до той последней мысли, что пронеслась в твоём сознании в часовне Святой Кассии, прежде чем ты отключилась от боли. Я знаю, как пахли чернила в договоре, который подписывал твой Марциус Вогель. Знаю, каким был вкус рекафа на твоих губах в ту ночь, когда ты решила ему довериться.Он сделал паузу, позволив тяжести этих слов осесть. — Знать — это ужасно. Потому что в этом знании — все предательства мира. Все мелкие и крупные подлости, на которые способен человек. Ты познакомилась с одним. Я видел тысячи. И каждый раз это оставляет… осадок. Шрам на восприятии. Многие в нашем деле от этого черствеют. Становятся машинами. Или сходят с ума. Я выбрал иной путь. — Он снова коснулся щеки. — Физическое напоминание. Я покажу тебе. Тишина камеры-изолятора после допроса. Воздух пах озоном, болью и ложью. Перед ним на столе — раскалённый стилус для проставления печатей на восковых табличках. Он взял его в руку. Металл жёг кожу.
Не было ярости. Не было отчаяния. Был холодный, кристально ясный вывод, сформировавшийся после того, как он в сотый раз перебрал в памяти слова и мысли очередного завербованного имперского чиновника, продававшего детей в рабство тёмным культам «для высшего блага сектора».
«В этом суть проблемы, — подумал он, глядя на раскалённый наконечник. — Мы верим в вертикаль. В приказ. В догму. И это правильно. Это каркас. Но когда этот каркас начинает прогнивать изнутри, слепая вера в него становится самоубийственной. Надо уметь сомневаться. Не в Императоре. В тех, кто говорит от его имени. В себе. В слишком простых решениях. Сомнение — это не ересь. Это инструмент. Лезвие, которое отсекает гниль. Его нужно встроить в саму плоть мышления. Сделать его частью рефлекса».
Он прижал раскалённый шип к собственной щеке. Шипение. Запах палёной кожи, знакомый по казням еретиков, но теперь исходящий от него самого. Боль была острой, чистой, освобождающей. Она не была наказанием. Она была актом воли. Превращением абстрактной идеи в физический закон, управляющий его телом. «Вертикаль догмы… и точка выбора. Раздвоение пути. Одна ветвь — слепое следование, ведущее к соучастию в зле. Другая… моя. Путь сомнения, проверки, выжигания лжи, даже если она выглядит как истина».
Когда он убрал стилус, в зеркале на него смотрело новое лицо. Лицо человека, который больше не сможет забыть этот урок. Шрам был не раной. Это была первая руна его личного устава. Он моргнул, и видение в разуме леди Валериус рассеялось. Он снова смотрел на Аделаиду, но теперь его взгляд был другим — в нём появилось что-то вроде усталого признания. — Поэтому я беру таких, как ты. Не вопреки твоему прошлому, сестра Валериус. Из-за него. Потому что ты знаешь цену предательства не по отчётам. Ты ощутила её на своей шкуре. Ты носишь свой шрам и не хочешь его стирать. Я видел это в твоих мыслях у канониссы. «Засечка, чтобы не забыть». Люди, которые всё забывают… они слишком опасны. Они повторяют ошибки. А мы не можем себе этого позволить. Наша работа — помнить. Помнить и выжигать заразу, пока она не разъела всё вокруг.Он откинулся на спинку кресла, и его голос приобрёл окончательную, бесповоротную интонацию. — Но есть знание оперативное, а есть — личное. То, что я тебе только что рассказал, и то, что ты обо мне увидела… эта информация не имеет грифа «Секретно». Она имеет гриф «Омега». Она не должна покинуть этот кабинет. Никогда. Ты теперь часть этого механизма. Ты приняла имя «Равенхельм» как ключ. С этим приходит не только доступ и доверие, сестра. Приходит и ответственность. Ответственность за молчание. За способность носить своё знание и боль, не проецируя их наружу, а превращая в тихую, холодную решимость. Ты понимаешь?Он не ждал вербального ответа. Его взгляд, снова ставший проницательным сканером, искал подтверждение в самой её сути, в том, как она восприняла его слова. Согласилась ли она принять не только силу «Дельты», но и её бремя — вечное знание и вечное молчание?
|
|
37 |
|
|
|
|
— Интересно. Ты первый человек за последние полвека, который спросил об этом прямо. Обычно все делают вид, что не замечают. Или боятся.
— И то, и другое, — уверенно ответила Аделаида. — Все делают вид что не замечают шрама. Им проще притвориться и изобразить невнимательность, потому что они боятся спросить. И боятся Вас. Даже больше, чем врагов Империума. Я тоже боюсь. Но не Вас, а себя. Того, что любознательность заставит меня переступить черту. Что своими вопросами я причиню Вам боль, хоть и непреднамеренно. А мне бы этого не хотелось.
Вот так, прямо и просто. Даже удивительно, почему с другими она не могла говорить так же. Будто срабатывал внутри стопор или кто-то невидимый зажимал ладонью рот.
Может быть, эта безыскусная прямота и побудила его показать.
Шипение плоти от прикосновения раскалённого стилуса. Запах палёного мяса. Боль, пронзающая само существо, подстёгивающая каждый рецептор. Ида ахнула и схватилась за щёку, словно ожог получила она сама — настолько насыщенным, настолько правдивым для всех органов чувств было видение.
А когда туман воспоминаний инквизитора рассеялся, она всё ещё держала руку на несуществующей ране и слушала. Внимала каждому его слову, потому что хотела понять. Знание, умение проникнуть в суть и причину — всю жизнь она, сестра Орденов Фамулос и Диалогус, стремилась к этому, почитая за высшую добродетель. Квинтэссенцию её служения Отцу. И вот теперь второе лицо после Него, проводник Его воли говорит, что не благо это, а великое страдание — знать.
Аделаида задумалась, силясь осознать и всё ещё сомневаясь. Но вот разум, будто падающая звезда, озарила фраза: «Многие знания — многие печали».* Она споткнулась о неё глазами в одной из книг древнейших, во время работы в архиве. Подумала ещё тогда: «Какая глупость!», с досадой захлопнув пыльный том. А, выходит, истину вещали люди далёкого прошлого?..
— С Вами очень… трудно… разговаривать. Но, признаться… весьма интересно.
Ида говорила размеренно, в паузах переводя дух. Прямо сейчас он перелистывал книгу её жизни в поиске нужной страницы, и каждое слово давалось невероятным усилием воли. Гудели виски, голова шла кругом, но леди Валериус продолжала держать безупречно ровную осанку.
Она должна была злиться на него за такое бесцеремонное вмешательство в личное, но почему-то не могла. Или не хотела. Будь на его месте любой другой, она бы непременно вспылила. Как сердилась на дотошные расспросы сестры Энции, прекрасно зная, что той руководят исключительно добрые помыслы — забота, желание оградить от опасностей, любовь. Но в присутствии этого человека всё было иначе. Какое-то странное, трудно поддающееся описанию ощущение. Как будто ей было совсем не жаль поделиться с ним воспоминаниями. Разве что некоторыми — стыдно, мучительно-жгуче, до полыхающих румянцем бледных щёк. Какое счастье, что приглушённое освещение скрадывало его.
Возможно, такова была его природа и он попросту не мог иначе, будучи не в состоянии отключиться от потока? Ида практически не общалась с отмеченными Варпом, побаиваясь их и стараясь избегать. Но если всё то, что он сказал, в действительности так, это было ужасно. Нести бремя всеобъемлющего, всеохватывающего знания. Молча. Без возможности скинуть эту ношу или поделиться с кем-то. Просто выговориться. Наверное, как-то так должно выглядеть проклятие одиночества.
Сколько фактологии хранилось в архивах его памяти за десятилетия работы? Или сотни? Сколько вообще ему лет? Он упомянул период в полвека длиной как часть своей жизни — больше, чем сама Ида жила на свете. Забывать — этот милосердный дар человеческой природы — ему, псионику, был недоступен. Как его голова была способна вмещать такой колоссальный массив не только своего, но и чужого жизненного опыта? Как он до сих пор не тронулся умом?
Отпустило наконец. Когда волна схлынула, и в голове прояснилось, сестра с видимым облегчением заговорила снова.
— Знание и сомнение… — задумчивым эхом повторила она. — Обоюдоострый меч, отделяющий поражённое скверной, — но вместе с тем иссекающий душу незаживающими ранами. Главный рабочий инструмент инквизитора — и орудие пытки его самого. Да, теперь я понимаю.
Она встретилась глазами с его, в которых сквозило усталое признание. Могла ли она вообразить, что когда-нибудь, представ перед инквизитором, услышит исповедь не только из своих уст, но и от него тоже? Немыслимо.
— Моя жизнь насчитывает всего три с небольшим десятка, и я не обладаю тем опытом и мудростью, что есть у Вас. Но я понимаю. Надеюсь, что понимаю Вас, — поправилась девушка, не желая звучать категорично-хвастливо. — А ещё надеюсь, что, поделившись со мной этим воспоминанием, Вам стало пусть немного, но легче.
Теперь она понимала, почему ни разу не видела улыбки на его лице, даже самой мимолётной. Он не улыбался не потому, что был на это неспособен — обстоятельства не давали такой возможности. Жестокости нескончаемой войны оставили свой беспощадный отпечаток в душе — даже такой стойкой и закалённой, как его.
— Несмотря на тяготы, Вы не ожесточились и не сошли с ума. Не стали спесивцем и гордецом. Не превратились в бездушную машину подобно многим другим. Поставив клеймо на своей щеке, Вы сделали окончательный выбор — помнить и сомневаться, даже в себе самом. Вы выбрали самое сложное — остаться человеком. На это нужна огромная сила духа.
Она произнесла это не для красного словца. Не для того, чтобы покрасоваться собственным благородством или поддержать торжественность момента пафосной, но абсолютной пустой по содержанию речью, какую можно услышать на балах и званых ужинах аристократии. Это была искренность в ответ на откровенность.
— Но то, что остаётся за гранью моего понимания, это доверие. Как?.. Как Вы, став свидетелем сотен предательств, сохранили в себе способность — а главное желание — доверять кому-то? Узнав цену всего лишь одного предательства, я не могу сказать о себе того же. Это непостижимо и… очень ценно.
Впервые за время разговора Ида отвела взгляд, привлечённая потрескивающими в камине дровами, борясь с желанием протянуть к огню ладони. Она чувствовала сродство с этими пляшущим оранжевыми язычками: подобно им в ней не угасало другое пламя — познания и знания. Даже несмотря на услышанное в этот вечер. Невзирая на боль и горечь разочарования, которое оно может принести.
Так многое хотелось спросить. Сознание роилось мириадой вопросов — и каждый стремился слететь с губ. Почему он стал инквизитором? Был ли это его осознанный выбор или уготованное с самого рождения предназначение? Сколько ему лет? Как работает его мозг, память, внимание, восприятие? Как вообще мироощущает псионик? Каково это, смотреть на мир его глазами, чувствовать прикосновение Варпа? Помнит ли он самое первое своё расследование? Как отразилась на его личности ответственность, обязанность делать выбор, ставить финальную точку, вынося приговор? Что это было за дело, породившее такую бурю в душе, что рука, вооружившись раскалённым стилусом, потянулась к щеке? Почему ему нравится живое пламя, дерево, бархат? Как смог он, с головой погружённый в ужасы войны, не утратить способности видеть красоту и любить её? Какого цвета глаза её матери и какую фамилию она носит? И почему, отдав дочь младенцем в Орден Сороритас, ни разу не навестила, не справилась о том, как её девочка, жива ли? Почему все эти годы она, Аделаида, жила с чувством, что её альбинизм послужил для родителей лишь удобным поводом избавиться от неугодного, неудобного, ненужного ребёнка?
Но, призвав на помощь всю свою выдержку, Ида смолчала. Ему, прожившему не одну её жизнь, такие порывы пытливого ума наверняка покажутся назойливым ребячеством и легкомыслием. Её долг — не быть таковой. Долг как леди. Сестры Битвы. И аколита Святой Инквизиции.
— Спасибо за эту откровенность. Она… бесценна. Я буду молчать и никому не открою того, что видела. Потому что дала слово. И потому что, в отличие от Вас, страшусь довериться кому-то снова.
— Лорд Равенхельм, — Аделаида сделала изящный поклон, прося разрешения удалиться.
|
|
38 |
|
|
|
|
Равенхельм внимательно слушал. Его лицо, обычно непроницаемое, в отблесках каминного огня отражало редкое сочетание усталой мудрости и того самого признания, которое она уловила. Когда она закончила и попросила удалиться, он не сразу ответил.
Вместо этого он поднялся и медленно подошёл к камину. Его пальцы нашли почти невидимую в резьбе дубовой панели точку — нажали. С тихим щелчком открылся потайной отсек, обнажив небольшой, но изысканный бар. Бутылки странных форм, простые хрустальные бокалы. Он выбрал одну — высокую, густо покрытую вековой пылью. Два бокала. Пробка отошла с мягким хлопком. Аромат старого терпкого вина, древесины и увядших цветов смешался с запахом воска и книг.
Он наполнил оба бокала густым рубиновым содержимым и протянул один Аделаиде.
— Спасибо, — его голос звучал тише, почти приватно, но от этого не терял своей фундаментальной твердости. — За понимание. И за… прямоту. Большинство видят функцию. Инструмент. Пугаются или пытаются использовать. Мало кто решается увидеть человека. И ещё меньше — говорят об этом.
Он отпил глоток, и его взгляд на мгновение стал отстранённым.
— Ваша позиция насчёт предательства… точна. Не доверять — безопасно. Но и бесплодно. Чтобы строить, нужен хоть клочок доверия. Пусть крошечный. Как доверие к виноделу, умершему века назад. Мы строим на обломках, но строим. Я рад, что вы это видите. Наше сотрудничество обещает быть… продуктивным.
Он снова посмотрел на неё, и его взгляд стал аналитическим, но без леденящей дистанции.
— Насчёт ваших вопросов… — лёгкое, едва уловимое движение в уголке рта. — Я готов ответить на каждый. В своё время. Но раз начали с материального… — он провёл ладонью по бархату кресла. — Мне нравится его фактура. Она именно такая, как от неё и ждёшь. Тёплая, плотная, не обманывает. В мире, где камень может оказаться глазом, а улыбка — маской, такая простая, честная предсказуемость — роскошь. Напоминание, что не всё лживо.
Он запнулся. На его лице мелькнула тень чего-то, похожего на неловкость. Он посмотрел на Аделаиду прямо, и в его взгляде читалось почти извинение.
— Простите. Я забыл, что вы… не озвучивали остальные вопросы. Я прочёл их. В вашем разуме. Это… профессиональная деформация. Проклятие. Слишком долго приходилось слушать не слова, а мысли, чтобы выжить. Граница иногда стирается.
Он отпил вина, словно смывая послевкусие этого вторжения.
— А теперь, сестра Аделаида Валериус, — его тон вновь стал формальным, но не холодным, — ваша аудиенция окончена. Можете идти. Завтра в седьмом часу ждите пакет. И помните: слово «Равенхельм» вы теперь носите не только как ключ, но и как щит. И как обязательство.
Он не произнёс напутственных молитв. Просто кивнул, давая понять, что связь установлена, а разговор завершён. Его фигура на фоне пламени снова стала тёмным монолитом, но теперь в этом силуэте читалась не только угроза, а сложная, многослойная сила, с которой ей предстояло идти рядом.
|
|
39 |
|
|
|
|
Он ничего не сказал. Не обозначил жестом позволение удалиться. Даже не кивнул. Каким-то смутным, интуитивным чувствованием было понятно, что он не отпустил её — но и распоряжения остаться не прозвучало. И Аделаида сохраняла неподвижность, терпеливо и сдержанно, следя за инквизитором взглядом. В иное время и в другой обстановке ей бы наверняка стало неловко от этой затянувшейся паузы в присутствии малознакомого человека. Но сейчас тишина не давила, не угнетала — в его обществе её просто не существовало. И даже если оба хранили молчание, всё же продолжали вести диалог — мыслеформами и ощущениями. Такая беседа не нуждалась в словах — напротив, они были излишни. — Использовать? Вас? — недоумение на лице сестры медленно сменилось озадаченной улыбкой, а взгляд вторил вопросом «Как такое возможно?» Инквизиторы были подобны полководцам, склонившимся над картой мира — с той лишь разницей, что вместо фигурок они распоряжались судьбами живых людей, будучи наделены таким правом. Но чтобы кому-то взбрело в голову сделать своим инструментом самого инквизитора… Потрясающее самомнение. И глупость. Когда он заговорил снова, что-то в его голосе поменялось. Он вновь перешёл на официально-уважительное «вы» (и эта лексическая чехарда порядком озадачивала Аделаиду), но вместе с тем из речи его исчезла леденящая дистанцированность и трезво-рассудочный, лишённый эмоций аналитизм. Как будто в теле лорда Равенхельма воспрял другой человек, всё это время скрывающийся и лишённый права голоса, оттого что его слишком мало замечали, игнорировали, подавляли импульсы его воли, заставляя молчать и оставаться в тени. Но теперь, очнувшись наконец от паралича и скинув путы, он расправил плечи и встал в полный рост: не только думающий, но и чувствующий, человечный — а оттого более сильный. Его звали Корвус. Протянутый бокал был приглашением сократить дистанцию. И сделав несколько шагов навстречу, Ида приняла напиток из его рук. Поверхность хрусталя мерцала скупыми бликами, отражая свет от камина, и девушка, не удержавшись, протянула свободную руку к огню. По-детски счастливо улыбнулась приятному ощущению близости живого пламени и самой себе, а вернее, необычайно уютной тишине внутри. Именно тишине — не пустоте. Без обскуры*, без благовоний, без музыки — она просто снизошла, укутала тело и мысли, разлилась во всём пространстве комнаты. *** Глоток. Какой необычный амасек… Взгляд на собеседника. Ида всегда отличалась высоким ростом, но сейчас вынуждена смотреть снизу вверх — инквизитор выше почти на голову. В отсветах пламени, на расстоянии вытянутой руки, шрам на его левой щеке проступает отчётливей, но — удивительно — совсем не обезображивает лица. Ида не отворачивается. Её взгляд лишён той пугливой поспешности, с которой люди, заметив что-то «неприличное», отводят глаза. Она прекрасно знакома с этим взглядом, уже сотни раз поймав такой же на себе — альбиносе, живом свидетельстве ошибки природы. Как никто другой знает она и то, как он бывает неприятен, оскорбителен даже, а оттого в её глазах сейчас чуткая, деликатная прямота. Она выстрадала право смотреть так. — Вам не нужно извиняться. Так даже… проще, — говорит Ида, помолчав в сосредоточении. — Я бы никогда не осмелилась озвучить эти вопросы сама. Какие-то из стеснения. Иные — из гордости. И из скрытности, которой вынуждена была научиться. Потому что однажды поступила слишком неосмотрительно, доверившись тому, кому не стоило раскрывать душу. Она смотрит на огонь, думая о чём-то своём, вспоминая. Согревает напиток теплом ладоней, ещё не зная, какое сокровище держит в руках. В приглушённом освещении рубиновая жидкость похожа на кровь. Пауза длится дольше, выходя за рамки позволенного светским этикетом. Не просто молчание — попытка заглянуть в себя в поиске нужного ответа. И неожиданного. — Никогда бы не подумала, что когда-нибудь скажу такое псионику. И что вообще буду разговаривать с псиоником вот так, — признаётся Ида. И улыбается, немного смущённая собственной откровенностью. За время их знакомства он успел узнать о ней факты куда более личные, даже постыдные, но отчего-то именно теперь такое безобидное наблюдение над собой вызывает странную неловкость. Но что за дивный амасек! А этот аромат… Хочется смаковать по капельке, чтобы продлить удовольствие, и девушка не спешит делать второй глоток, сперва поднося бокал к лицу и вдыхая необычный букет. — Виноделу... — эхом повторяет она за инквизитором. Осознание настигает на доли секунд позже произнесённых слов, и бокал замирает на полпути. — Вы сказали винодел?! Это… вино? Какое делали на Терре? Вопрос звучит почти шёпотом, словно они — участники какого-то заговора. Ида всматривается в лицо собеседника, скользит взглядом по бутылке на каминной полке, перескакивает на фужер, снова на мужчину — и этот ошеломлённый, мечущийся взгляд свидетельствует о её смятении ярче всяких слов. Теперь бледные пальцы сжимают хрусталь крепко, будто это редчайшая драгоценность, расплескать даже каплю которого будет сродни страшному преступлению. — Лорд Равенхельм… — начинает Ида и растерянно умолкает, отказываясь верить в посетившую сознание догадку. А вдруг оно древнетерранское?.. Он что, бывал на Терре?! Ну конечно, он бывал на Терре, простофиля, — все псионики проходят там обучение! — Я никогда прежде не пила вина. Знаю о нём только по книгам. Это же… редчайшая ценность. Почему она вообще его пробует? Откуда у неё это право? Разве ей, обычной сестре — провинившейся и ссыльной — позволительна подобная роскошь? Император всемогущий, да она держит в руках целое состояние! И что, вот так просто его выпить? Но отставить бокал на каминную полку значит проявить неуважение — к нему, удостоившему её такой чести; к вину, которое, вступив в контакт с воздухом, не живёт долго. И Аделаида отпивает ещё, прикрыв глаза от наслаждения, чутко прислушиваясь к каждому ощущению, что прямо в эти мгновения рождает обострившееся в разы восприятие. Вкус — плотно-бархатный, как фактура кресла, которого недавно касалась ладонь инквизитора. Насыщенный и сложный, он несёт выразительность: лёгкую, пряную пикантность трав, обаятельную мягкость цветов, аромат которых Ида никогда не вдыхала, и яркость ягод, которых никогда не вкушала. В его тональности — бодрящая дымчатость, но это не рекаф, а что-то неуловимо отдалённо похожее на него, более утончённое и давно забытое. Слабый акцент, элегантно спрятанный за многослойностью. А ещё пахнет тёплой кожей и деревом, подобным тому, из которого вырезан каминный портал, — и веет такой же силой характера. Это вино совсем не легкомысленно, но нет в нём и суровости, и каждая капля его хранит историю, нашёптывает её — умей лишь расслышать…. Аделаида не здесь. Она словно покинула своё тело, и сейчас кто-то другой осторожно протягивает руку и проходится пальцами по налёту вековой пыли на бутылке. Чьи-то чужие глаза читают два слова на поблекшей от времени этикетке: Areni noir.** Её дух далеко. За миллионы километров отсюда, за сотни световых лет. Ей грезятся бескрайние долины у подножия величественных гор. Земля, рождённая смертью древних вулканов, вылизанная беспощадными ветрами. И синева неба, купающегося в золотых лучах звезды, что милостиво согревает эту твердь, чтобы на ней руками человека взрастилось сокровище — приземистый, неказистый кустик с резными листьями и причудливыми красно-фиолетовыми ягодами, собранными в грозди. Ни единой души вокруг — лишь один человек, прогуливающийся меж ровными рядами подпорок. Он уже немолод, загорелая кожа на его руках испещрена морщинами, а осанка не сравнима с юношеской. Но всё же он останавливается у каждого растения, окидывает его взглядом рачительного хозяина и, склонившись, уделяет время каждому, заботится, лелеет. Как любящий многодетный отец. Словно вторя голосу этого дивного края, звучит музыка. Ида не знает инструмента, но чувствует душой, о чём плачет земная твердь, напитанная кровью её народа. Ничего не изменилось с тех пор. Так же плачет человечество сорок первого тысячелетия, многие века терзаемое войной и ненавистью, которым не предвидится конца… ссылкаВ момент, когда Аделаида открывает глаза, она уверена, что вернулась откуда-то издалека — из места знакомого, но забытого за давностью времени. Видение не походило на сон. Скорее… на путешествие, где расстояние измеряется не километрами, но годами. Или воспоминание из прошлой жизни. Только чьей?.. Взмах ресниц — и пейзаж растворяется без следа. Она снова в комнате, окутанной полумраком и запахом горящих поленьев, держит в руках крупицу души давно почившего, неизвестного ей мастера. Теперь она может описать вкус вина всего одним всеобъемлющим словом: любовь. Концентрированная, чистая, искренняя. Любовь винодела к взращиваемому им живому существу. Любовь к делу, которому он отдавался без остатка. Любовь к миру, в котором он жил. — Любовь, — произносит сестра в унисон своим мыслям. — Единственное, ради чего стоит жить. И единственное, ради чего стоит сражаться. Медитативное умиротворение ещё не покинуло её, и смотреть на огонь сквозь хрусталь так успокаивающе приятно… — Я чувствую её в этом бокале. Но не чувствую в мире, где живу. Мы потеряли тот мир. Но если есть хоть малый шанс, пусть призрачный, обрести его вновь, война стоит всех жертв. Она поднимает на инквизитора глаза, в них — надежда и опасение. Что если уже слишком поздно? Что если человечество, выбравшее смыслом своего существования ненависть, безвозвратно шагает к своей гибели? Тогда всё напрасно, и оно обречено? Обречены все они? Аделаида не задаёт этих вопросов, потому что боится услышать ответы. Потому что пока теплится надежда, есть смысл подниматься с каждым рассветом и бросаться в битву снова и снова. Есть смысл существовать. *** — Благодарю Вас за этот разговор. И за это откровение. Я никогда не забуду ни того, ни другого, — поставив на камин опустошённый бокал, сестра приложила ладонь к груди и поклонилась. — Доброй ночи, лорд Равенхельм. Три шага назад, не поворачиваясь к нему спиной, — знак уважения и дань традициям Адепта Сороритас.*** И лишь после этого развернуться и тихо выйти. По телу разливается приятное тепло. И ноги, словно ватные, еле держат. Усталость после двух бессонных ночей или эффект вина? Но, так странно, необычайно лёгкая голова и ясность в мыслях.
|
|
40 |
|
|
|
|
Крыло «Дельта», жилой модуль Аделаиды ВалериусНа ватных ногах, будто ступала по свежевыпавшему, рыхлому снегу, Аделаида добралась до своей новой комнаты в жилом крыле «Дельты». Электронный биометрический замок коротко пискнул и сменил подсветку датчика с красного на зелёный. Щёлкнул запирающий механизм, и дверь плавно откатилась вбок, пропуская владелицу внутрь. Девушка сделала шаг вперёд... и тут же выскочила обратно в коридор, будто комната кишела змеями или ещё чем похуже. Ужас, вот ведь позорище! Похоже, она перепутала маршрут и забрела в инквизиторские покои. Хорошо хоть сам хозяин ещё не успел сюда добраться, а то стыда не оберёшься... Надо уходить быстрее. Только сделать что-то с дверью, не оставлять же нараспашку. Закрывается она наверняка тоже по биометрии. Стоп! Если замок биометрический, получается... Да нет, чушь какая-то. Наверняка произошёл какой-нибудь сбой при кодировке ключа, или Механикус ещё в чём-то напутали. Надо просто сходить до технического крыла и разобраться. Нет, но дверь всё же нельзя оставлять настежь — это же нарушение безопасности. И пока сестра ломала голову (не слишком-то трезвую после выпитого и откровенно туго соображающую после двух суток изнуряющей тренировки без перерыва на сон), как ей быть, на пороге показалась полумеханическая фигура. — Добрый вечер, леди Валериус. Я ваш домашний сервитор. Добро пожаловать! — приветствовала она. Или он. Какого пола сервитор был в прошлой жизни в бытность свою человеком, при первом рассмотрении определить было сложно. Прошло некоторое время, прежде чем Аделаида осознала, что стоит столбом и таращится на собеседника. Хотя это слово и не было в полной мере применимо к полу-органическому дрону, запрограммированному исполнять однотипные поручения или заниматься монотонной работой. Но эта модель была оснащена дополнительным голосовым модулем — а значит, располагала функционалом поддерживать подобие диалога (скорее всего, на уровне голосовых команд и запросов). Или всё-таки располагал? — Э-э… — озадаченно протянула сестра, чтобы начать говорить хоть что-то. — А это точно моя комната? Аделаида Валериус, крыло «Дельта», — на всякий случай идентифицировала она себя. — Личность владельца подтверждена после сверки биометрических сигнатур. — Каких? — ведомая любопытством, спросила девушка. На удивление, сервитор ответил. Или ответила. — Папиллярный узор, узор радужки, феромонный след. При разблокировке двери в жилой модуль инициирован протокол дополнительной идентификации личности путём сверки физиогномических, речевокальных и тембральных характеристик. Личность владельца подтверждена по шести параметрам из шести. Совпадение — 100%. — Внушительно… — отозвалась новоиспечённая особист, осторожно шагнув внутрь и озираясь по сторонам. До сих пор не верилось, что всё это пространство — для одного человека, для неё одной. По сравнению с привычными компактными кельями Сороритас окружающее пространство было огромно, и поначалу Ида даже растерялась, почувствовав себя маленьким муравьём в необъятном лабиринте. Прокрутившись вокруг своей оси и окинув интерьер взглядом, она не могла сдержать восторженного вздоха — а восхищаться было чем! Проведя три десятка лет своей жизни, с самого младенчества, в аскетизме монастыря, Ида никогда не видела подобной роскоши — ни у сестры Энции, поднявшейся до канониссы их крыла, ни в Ордо Диалогус, где проработала архивариусом. Да она была готова побиться об заклад, даже у самой канониссы-супериор отродясь не было такой кельи! Вот она, наглядная демонстрация могущества Инквизиции… или отдельно взятого инквизитора. Комнат в жилом модуле оказалось несколько: спальня, ванная и рабочий кабинет-библиотека, откуда имелся выход в небольшой холл, выполняющий функцию гостиной. Глаза разбегались — хотелось рассмотреть, потрогать, понюхать всё и сразу! Но, вот ведь незадача, бренное тело было ограничено в своих возможностях — и девушка хаотичной молекулой броуновского движения просто сновала туда-сюда, время от времени издавая восторженные возгласы, а то и писк. Не менее восторженный. По пятам хозяйки, тихонько жужжа сервоприводом, следовал сервитор, за отсутствием других активных команд, видимо, выполняющий роль пассивного охранника. От силы миновало минут десять — а Аделаида уже успела с важным видом посидеть в кресле (кожаном, с пупырышками!), уперев локти в массивный деревянный стол. Наугад выудив с полки книгу, с наслаждением вдохнуть неповторимый аромат бумаги, пропитанной типографской краской. Навернуть несколько кругов вокруг потрясающего произведения искусства — ванны (отдельно стоящей, с витыми ножками! А что самое главное — индивидуальной и доступной в любое время). Посмотреться в зеркало (Император, помилуй нас, да оно почти ростовое!) и побольнее ущипнуть себя за нос. А потом ещё раз, для надёжности. Скинув опостылевшую обувь, пройтись босиком по ковру с мягким ворсом, и улыбаться от такого простого, неодушевлённого, но приятного прикосновения. Развалиться в кресле (какое же оно уютное и просторное, несмотря на кажущуюся строгость!). И с разбегу навзничь упасть на кровать, распластавшись морской звездой. Выдохнуть наконец. Император справедлив, и сейчас Он воздал ей за годы лишений, смирения и терпеливого молчания. Воздал руками своего прямого представителя, чей портрет висел в кабинете, прямо за спиной, если расположиться за письменным столом. Войдя в эту комнату впервые, Аделаида замерла от кольнувшего ощущения иной ауры, царящей здесь, — незримого присутствия, спокойствия и защиты, а ещё… сдержанного, стороннего, анализирующего наблюдения. С повелительно-хозяйскими аккордами — они не оглушали крещендо с первых секунд, но основным лейтмотивом звучали на фоне, и, казалось, исходили от портрета. Ида долго не могла отвести взгляд от живописной копии того, чей оригинал получасом ранее наблюдала вживую. Дело было не в мастерстве художника, удивительно точно передавшем сходство, — хотя и в этом тоже — но всё же… странное чувство не отпускало её. Казалось, будто портрет был одушевлённым, и глазами лорда-инквизитора на неё взирал тот, настоящий Корвус Равенхельм, оставшийся стоять подле камина. Да нет, глупости это всё! Иллюзии разыгравшегося воображения. Эффект от вина, наложившийся на недосып, точно. Отогнав от себя смутные думы, Аделаида постаралась сконцентрироваться на приятном. Всё-таки сегодня был особенный день. Она никогда так много не радовалась — по правде говоря, эта эмоция редко баловала её своим посещением. И давно не получала такого удовольствия от искренней беседы — не делового разговора, не брифинга, не устного отчёта, а просто дружеской, доверительной беседы, на отвлечённые темы. И уж точно ни разу в жизни её глазам не представлялось столько утончённой эстетики, изысканной красоты. Где-то на задворках сознания противно заскреблась мысль, что в особняке её родной семьи, чьих лиц она никогда не видела, может быть тоже похожее убранство. Ну и пусть, она не хочет этого знать. Отныне её место здесь. Здесь её дом и семья, и она будет их защищать даже ценой собственной жизни. Теперь и умереть в бою не жаль. С этими мыслями, сама не заметила как, Аделаида провалилась в сон, свернувшись калачиком в обнимку с подушкой.
|
|
41 |
|
|
|
|
Кабинет Равенхельма на этот раз не просто изолировал происходящее — он словно стягивал внимание в одну точку, не оставляя ни пространства для отвлечения, ни возможности спрятаться за привычные формы поведения.
Геррика вызвали одного.
Без пояснений.
Без свидетелей.
Без возможности разделить происходящее с кем-либо ещё.
Дверь за его спиной закрылась, и вместе с этим исчезло ощущение расстояния до всего остального мира.
Равенхельм стоял.
Не у стола — перед ним.
И это было принципиально.
Он не смотрел сразу.
Несколько секунд он словно позволял тишине выстроиться, стать инструментом, а не фоном.
А затем поднял взгляд.
И задержал его.
Не скользя.
Не оценивая поверхностно.
А углубляясь.
Это ощущение не было чуждым — слишком знакомое тем, кто хоть раз находился рядом с псайкером высокого уровня: будто тебя не допрашивают и не наблюдают… а последовательно вскрывают, слой за слоем, не торопясь, но без возможности остановить процесс.
Когда он заговорил, голос его был тихим, но в нём не было ни малейшей мягкости — только холодная, выверенная точность.
— Кадия воспитывает не просто солдат, Конрад… — произнёс он медленно, — она формирует людей, для которых выбор между отступлением и продвижением вперёд перестаёт быть тактическим и становится… мировоззренческим.
Он сделал шаг вперёд.
— Там не учат сомневаться.
— Там учат держать линию, даже когда линии уже нет.
Короткая пауза.
— И именно поэтому кадианец, оказавшись в ситуации неопределённости, почти всегда выбирает движение вперёд.
Он чуть склонил голову.
— Не потому что не видит угрозу.
— А потому что считает её допустимой ценой.
Тишина не ослабевала.
Он продолжил, уже переходя к фактам, но не отпуская эту линию:
— Ты входил в зону через фуникулёр, имея на руках ограниченные данные, но достаточный уровень подготовки, чтобы оценить отклонения от нормы уже на этапе продвижения, и это означает, что первые признаки несоответствия не могли остаться незамеченными.
Медленный шаг.
— Структура пространства не соответствовала картографии. Маршруты не укладывались в стандартные схемы. Визуальные искажения носили направленный, а не хаотичный характер.
Пауза.
— Это не варп-фон.
Чуть тише.
— Это сконструированная среда.
Он начал обходить Геррика, не отрывая взгляда.
— Контакт произошёл не в результате поиска противника.
— Не в результате пересечения маршрутов.
— А в точке, где ваше появление было учтено заранее.
Слова ложились ровно.
— Рубриканты заняли позиции.
— Не реагировали.
— Не корректировали действия.
Короткая пауза.
— Они исполняли задачу.
Он остановился сбоку.
— Колдун не вступал в прямое противостояние.
— Он не блокировал.
— Он направлял.
Тишина сгущалась.
— Это означает, что целью было не уничтожение как таковое.
Пауза.
— А управление.
Он сделал шаг, возвращаясь в поле зрения.
— Потеря связи не была случайной.
— Помехи носили локальный характер.
— Их синхронизация с моментом контакта исключает внешнее вмешательство.
Чуть тише:
— Это было активировано изнутри системы.
Он смотрел прямо.
— Ты продолжил движение после первого столкновения.
— После первых потерь.
— После того, как характер противодействия перестал соответствовать ожидаемому.
Пауза.
— Ты не отступил.
— Не перегруппировался.
— Не попытался изменить вектор.
Каждое слово — фиксация.
— Это означает, что к тому моменту решение уже было принято.
Давление усилилось — не внешне, а изнутри, словно внимание Равенхельма теперь касалось не только событий, но и самой логики, по которой они были пережиты.
— И это решение, — продолжил он тихо, — не является реакцией.
— Оно соответствует характеру.
Пауза.
— Сдержанность. Последовательность. Непоколебимость.
Едва заметный наклон головы.
— Человек, который не отступает не потому, что не может… а потому, что не считает это допустимым.
Тишина стала почти материальной.
Он выдержал паузу.
Долгую.
Позволяющую словам закрепиться.
И только после этого, не меняя интонации, но усиливая давление самим фактом вопроса, произнёс:
— В какой именно момент ты понял, что это уже не операция, а заранее подготовленная казнь — и почему, осознавая это, ты всё равно повёл отряд дальше?
|
|
42 |
|
|
|
|
Конрад смотрел спокойно и прямо. Он знал, зачем здесь. Инквизиция Кадии всегда поступала так же. И если бы Равенхельм не вызвал его, он попросил бы о приёме сам. Так было дóлжно и критически важно, пока не стало слишком поздно.
Быть отмеченным варпом — значит носить в себе проклятие. Но также и дар, если ты санкционированный псайкер. Лорд-инквизитор был из их числа, а значит, единственным, кто способен заглянуть в душу и узреть скверну. Вырвать её, если понадобится, покуда поганое семя не пустило разветвлённую сеть корней. Весь их отряд соприкоснулся с вихрем Имматериума — и каждый теперь представлял потенциальную угрозу, пока не очистится.
— Я двигался вперёд, потому что не мог иначе. Мой родной город назван в честь великого Солара Махариуса, — начал Геррик. — Он пример для всех нас. Завоёвывая новые миры, он жертвовал миллионами жизней — чтобы преумножить Империум на миллиарды. Когда его спросили, каково это, посылать людей на смерть, он ответил, что в этом состоит его служба Императору, ибо его долг как главнокомандующего — распоряжаться ресурсами и побеждать. А долг солдата — быть ресурсом, чтобы внести свой вклад в победу.
Фиолетовые глаза остановились на лице инквизитора, когда кадианец подытожил, просто и безыскусно:
— Я солдат, сэр. Каждый кадианец от ребёнка до старика — солдат. Нас воспитывают с готовностью отдать свою жизнь, чтобы спасти тысячи других. Мы обороняем каждый дом и улицу месяцами, потому что знаем — за нами миллиарды. Мы не отступаем, потому что сделать шаг назад означает позволить врагу продвинуться ближе к Священной Терре. Мы бьёмся насмерть, но не уступим Хаосу и пяди земель Империума, потому что Кадия — единственный оплот стабильности возле Ока Ужаса, и за нами — судьба всего человечества. Это не красивые слова. Это данность. На моей родине существует Закон «О читаемости» — настолько сильно не хватает земли для захоронения павших. Не потому, что мы плохие воины. А потому, что мы скорее умрём, чем дадим прорваться ордам демонов дальше Кадианских Врат.
Ему было непривычно говорить так долго и пространно. Но заданный вопрос требовал не простого ответа, не формальной реплики по уставу. Он подразумевал под собой слишком важное — то существенное и значимое, что составляло неотъемлемую часть духовного естества. Мировоззрение, жизненное кредо, принципы.
— На каждую миссию я выдвигаюсь с этой мыслью. Пожертвовать собой и вверенными мне людьми для общего дела. Коготь-1 был сосредоточен на основной задаче, Коготь-2 — на второстепенной. Но без её выполнения вся операция была бы поставлена под угрозу срыва. Для обеспечения отхода и эвакуации основного отряда через лабиринт требовалось выбить оттуда противника. В идеале — полностью зачистить.
Голос кадианца был сух и аналитичен, словно он рассуждал о фигурах на доске для регицида.
— Пространство было… искажённым, структура размыта, — согласился с инквизитором Конрад, впервые за время разговора сделав паузу. — Ощущение, что находишься в комнате с кривыми зеркалами. Но при столкновении с исчадиями варпа бесполезно действовать по плану и ждать предсказуемого противодействия. Враг коварен и изворотлив. Ложь, обман зрения, насылание галлюцинаций — его излюбленные приёмы. Он считается только с одним — силой. Отступление и перегруппировка принимается им за слабость и только подстёгивает играть в эти игры дальше. Промедление и замешательство недопустимы, потому что равносильны потере рассудка.
Геррик говорил уверенно, и по его тону было понятно, что это не теоретическое допущение или рассуждения об абстрактной ситуации. Он говорил с опорой на что-то из прошлого.
— Я ориентировался на ключевые точки. Подъёмник. Лабиринт. Посадочная площадка. Хоть и искажённые, но они существовали. И приблизительно совпадали.
|
|
43 |
|
|
|
|
Равенхельм не перебивал и не двигался, сохраняя ту самую неподвижность, которая в его исполнении никогда не означала пассивность — напротив, она была признаком максимальной концентрации. Он слушал не столько сами слова, сколько внутреннюю логику, ту жёсткую, кадианскую связку между долгом, жертвой и неизбежностью движения вперёд, даже тогда, когда сама реальность начинает распадаться на противоречия. Когда Геррик закончил, тишина не оборвалась, а словно уплотнилась, становясь продолжением сказанного, его невидимым, но неотъемлемым эхом.
— Да, — произнёс он наконец негромко, и в этом коротком слове не было ни похвалы, ни осуждения, а лишь признание завершённости услышанного. — Это безупречно выстроенная позиция — цельная, последовательная и, что особенно важно, внутренне непротиворечивая. Ты действовал строго в рамках того, кем ты являешься, и именно поэтому твои решения были логичны, предсказуемы и… воспроизводимы.
Он сделал медленный шаг, обходя Геррика, и на мгновение оказался за его плечом, словно проверяя не только слова, но и то, как они удерживаются внутри.
— И в этом, Конрад, кроется одновременно и твоя сила, и твоя уязвимость. Потому что противник, с которым ты столкнулся, судя по совокупности признаков, работал не столько с пространством или варп-искажением, сколько с моделью поведения. Он не ждал вас как группу — он ждал тебя как решение. Он не реагировал на ваши действия — он опирался на то, какими они неизбежно станут.
Равенхельм вернулся в поле зрения, и в его взгляде теперь было не давление, а холодный, точный интерес.
— Я принимаю твой ответ, — продолжил он ровно, — но для меня он представляет ценность лишь как исходная точка. Потому что в текущих условиях нам недостаточно понимать, почему решение было принято — нам необходимо уметь отличать, где именно логика, казавшаяся безупречной, становится инструментом противника.
Он слегка коснулся поверхности стола, но не активировал никаких проекций, словно работал не с данными, а с памятью.
— Позволь мне описать одну ситуацию, с которой мне довелось столкнуться значительно раньше, — сказал он, и голос его стал чуть глубже, как у человека, который не вспоминает, а извлекает. — Речь идёт о ликвидации ячейки радикальных инквизиторов, действовавших на окраине сектора, в зоне, где контроль Империума уже тогда держался скорее на инерции, чем на реальной силе. Их укрепление представляло собой переоборудованный промышленный комплекс с многослойной системой защиты, автономными источниками энергии и внутренними барьерами, усиленными псайкерской поддержкой, что делало прямой штурм возможным, но крайне затратным по времени и ресурсам.
Он говорил спокойно, но с той плотностью, при которой каждое слово становилось частью конструкции.
— В этой связи было принято решение о проведении комбинированной операции. В течение почти трёх суток мы вели наблюдение, фиксируя паттерны перемещения, ротацию караулов и поведение внутренних систем безопасности. После этого была предпринята попытка внедрения малой группой через нижние технические уровни комплекса — узкие коридоры, ограниченная видимость, высокая вероятность обнаружения. Мы потеряли одного бойца ещё до установления контакта, однако получили доступ внутрь и смогли продолжить операцию.
Равенхельм медленно прошёл вдоль стола, не разрывая нити повествования.
— Далее последовала синхронизация действий: основная группа должна была начать фронтальный штурм, создавая давление и отвлекая ресурсы противника, в то время как моя свита продвигалась к центральному узлу управления. Завязался затяжной бой, в ходе которого стало очевидно, что противник подготовлен лучше, чем предполагалось изначально: их псайкер удерживал защитные барьеры дольше расчётного времени, переборки блокировались, каналы связи давали сбои, а сама структура комплекса начинала работать против нас. Тем не менее, продвижение было продолжено, и спустя несколько часов мы достигли центрального зала, ликвидировали ключевые цели и инициировали обрушение внутренних конструкций.
Он остановился, глядя прямо.
— Операция заняла шесть часов, потери были признаны допустимыми, после чего мы провели зачистку, изъяли представляющие интерес объекты и покинули зону. Комплекс был полностью уничтожен.
Небольшая пауза.
Тишина на этот раз не давила — она требовала.
— В этом описании, — произнёс Равенхельм медленно, — присутствует один элемент, который не соответствует ни моему подходу к ведению операций, ни базовым принципам эффективности. Я намеренно оставил его без акцента, чтобы он не выделялся на фоне остального.
Он чуть наклонил голову, и в этом жесте впервые за всё время разговора появилось нечто почти незаметное — интерес к ответу.
— Найди его, Конрад, — произнёс он тихо, но с предельной чёткостью, — и объясни, почему именно он делает всю эту схему… избыточной.
|
|
44 |
|
|
|
|
— В вашем рассказе опущены подробности о тайно внедрившейся группе, сэр, — ответил Конрад. — Их действия. Являлись ли они эффективными. Каков был вклад группы в успех всей операции. Однако вы упомянули о несущественных потерях — всего одном оперативнике — и удачном проникновении на вражескую базу, из чего можно сделать предположение о продуктивности их работы.
Геррик понимал, что приведённый инквизитором рассказ служит определённым целям, как и всё, что говорил и делал этот практичный человек. Иллюстрация и аналогия. А значит, и их диалог не был формальной отчётностью после миссии — он назидал и демонстрировал альтернативные методы решения боевой задачи.
— Если я правильно уловил суть описанной вами операции и если мне позволено высказать мнение о решении лиц, более меня сведущих в стратегическом планировании, — он сделал выжидательную паузу, взглянув на собеседника и ища у того подтверждения, — избыточным представляется фронтальный штурм. Вы отметили в начале, что лобовая атака базы была признана возможной, но слишком затратной по нескольким параметрам. Если задача была в том, чтобы уничтожить радикальных инквизиторов, и с этим в итоге успешно справилась группа, осуществлявшая скрытное проникновение, то зачем был нужен штурм внешнего периметра? Вы отмечаете потребность отвлечь ресурсы противника, оттянуть его силы на группу штурмующих. Но, возможно, эти силы и не успели бы повлиять на исход операции, если их лидеры уже были бы устранены. В случае крайней необходимости можно было бы отвлечь их в решающий момент с помощью тактики нападения и отступления, что дало бы меньше потерь, чем полновесный штурм.
Кадианец умолк. И так за сегодня было произнесено слишком много. Слышал бы его сейчас командир Ланг. Цитирование наизусть доктрины «Тактика Империалис» было бы показательным наказанием — за вольнодумство и словоохотливость. И наименее суровым из возможных.
|
|
45 |
|
|
|
|
Равенхельм не перебивал.
Он дослушал до конца, не меняя выражения лица, но по взгляду было понятно — он не просто слушает, а сверяет сказанное с тем, что уже давно сложилось у него в голове. Когда Геррик умолк, тишина повисла дольше, чем требовалось ему для ответа. Он не торопился. Давал словам «улечься» и показать свою истинную форму.
— Ты правильно уловил направление, — произнёс он наконец спокойно. — И, что важнее, не стал сглаживать вывод, даже понимая, с кем именно разговариваешь.
Он прошёлся вдоль стола, медленно, без лишних движений.
— Да, фронтальный штурм был избыточен. Не потому, что он противоречит уставу или привычным тактикам — они допускают подобные решения. А потому, что задача была проще, чем мы сами её сделали. Я сделал. Если конечной целью было уничтожение узла, то наиболее прямым и эффективным способом было бы не входить в него… а просто лишить его возможности существовать.
Он на мгновение задержал взгляд на Геррике.
— В этой части ты прав. Но ты озвучил только половину картины. Вторую ты оставил без внимания, нарочно или случайно.
Небольшая пауза.
— Я понимал то, что был более легкий путь, но всё равно выбрал штурм.
Равенхельм не объяснялся — констатировал.
— Я выбрал штурм, потому что в тот момент приоритеты выглядели иначе. Контроль. Данные. Возможность захвата. Всё это складывается в решение, которое кажется оправданным… пока не приходится платить за него реальную цену.
Он чуть наклонил голову.
— В итоге всё закончилось так, как и должно было закончиться с самого начала. Объект был уничтожен. Ошибка была не в том, что план оказался несовершенным. Ошибка была в том, что я изначально выбрал более сложный путь, чем требовалось. И эта сложность стоила времени… и людей.
Равенхельм замолчал, на чуть большее время, чем просто пауза.
Тишина не давила, но оставалась тяжёлой. Затем он посмотрел на Геррика внимательнее.
— Важно не отсутствие ошибок. Важно, что ты способен увидеть, где именно они возникают.
Затем его взгляд изменился — оценка сменилась решением.
— У меня есть для тебя предложение. Один из оперативников Дельты погиб на нижних уровнях Гнезда. Его место сейчас вакантно. Я рассматриваю тебя как замену. Сразу уточню: это не награда и не повышение в привычном смысле. Это изменение масштаба задач и уровня ответственности. Доступ, который ты получишь, — высший. И часть информации, с которой придётся работать, на первый взгляд не будет складываться в единую картину.
Он перечислил спокойно:
— События в поместье.
— Вокс-пиявки.
— И уничтожение отряда в технических отсеках.
Формально это три разных инцидента. Фактически — нет. Это одна цепь. Просто мы пока видим её фрагментами.
Он замолчал, дав информации найти понимание, а затем продолжил:
— Тебе придётся работать не одному. Есть оперативник, который будет вести направление, связанное с вокс-пиявками и поместьем. Ты подключаешься к этой работе. Исходя из того, что я услышал сегодня, у тебя есть нужное качество — ты способен не просто действовать, а делать выводы. Даже если путь к ним был не самым прямым.
Короткая пауза.
И затем, без нажима, но окончательно:
— Ты принимаешь это назначение, Конрад?
|
|
46 |
|
|
|
|
Расследование. Выбор глобальной стратегии и подходящих для её реализации тактик. Оценка результатов. Корректировка собственных действий в соответствии с полученными данными. Анализ причинно-следственных нитей, что составляют паутину целостной картины преступления. А в центре этого расследования — паук, ведущий охоту на сородича-ренегата.
Всё это относилось к работе дознавателей, помощников инквизитора из числа самых способных учеников или приближённых, доверенных лиц. Работе, требующей острого интеллекта и дальновидного ума, хитрости, хладнокровия, терпения и умения выжидать, а иногда действовать незамедлительно и жёстко. Но самое главное — она требовала почти сверхъестественной проницательности, благодаря которой ясно осознаёшь уместность первого или необходимость второго, чутко улавливая тонкую грань между ними.
Конрад никогда прежде не занимался таким даже в статусе подсобника. Потому сообщение об ещё одном звене подчинения, скорее, принесло удовлетворение. Изощрённые игры злого ума не были его сильной стороной.
— Сэр, если вы считаете это назначение необходимым, я сделаю всё возможное, чтобы послужить на благо Империума, — таким был ответ кадианца. — Могу я узнать имя этого оперативника? И что входит в мои обязанности?
Нерешённым оставалось то, что волновало его с момента возвращения на базу, и, подумав, Конрад предельно серьёзно спросил:
— Сэр, весь мой отряд подвергся воздействию варпа. На моей планете, по указу Инквизиции, после подобных миссий все выжившие обязаны проходить через очищение. Каков будет ваш приказ?
|
|
47 |
|
|
|
|
Равенхельм выслушал ответ Геррика спокойно, не перебивая и не пытаясь сразу что-либо добавить. Лишь когда кадианец закончил, инквизитор едва заметно кивнул — не как человек, услышавший согласие, а как тот, кто окончательно убедился в уже принятом решении.
— Этого достаточно, Конрад, — произнёс он ровно. — Мне не требуется от тебя становиться кем-то другим. Я не ищу в тебе дознавателя в классическом понимании этого слова и не собираюсь требовать того, к чему тебя никогда не готовили.
Он сделал несколько шагов вдоль стола, продолжая говорить всё тем же спокойным, тяжёлым тоном:
— У Дельты хватает людей, способных часами выстраивать логические конструкции, анализировать архивы и искать скрытые взаимосвязи в потоках данных. Но подобные расследования редко рушатся из-за недостатка интеллекта. Чаще — из-за отсутствия людей, способных вовремя заметить, когда теория начинает расходиться с реальностью.
Равенхельм остановился.
— Ты смотришь на происходящее иначе. Через структуру боя. Через движение противника. Через принятие решений под давлением. И сейчас это представляет для меня большую ценность, чем ещё один кабинетный аналитик. Тебе не придётся играть в изощрённые игры умов. Не больше, чем необходимо. Но если я говорю, что считаю тебя пригодным для этой работы — значит, у меня есть основания так считать. Твоя задача — видеть то, что пропускают остальные. Оценивать действия противника не как теоретик, а как человек, который сам бы так действовал. Сопровождать следственную группу на нижних уровнях, проверять маршруты, точки доступа, восстанавливать хронологию столкновений, выявлять несоответствия и, если потребуется, принимать силовые решения без промедления.
Иногда расследование заканчивается раньше, чем начинается допрос.
Равенхельм сделал небольшую паузу.
— Имя второго оперативника я пока не назову. В течение ближайших суток, максимум двух, я соберу всю группу целиком. Тогда вы получите доступ к материалам, полномочиям и информации друг о друге.
После этого Равенхельм впервые за разговор слегка сменил тон — не став мягче, но убрав из голоса прежнее давление.
— Что касается очищения… — произнёс он медленно. — Ты прав, что поднял этот вопрос сам.
Он чуть наклонил голову.
— И это говорит в твою пользу значительно больше, чем попытка делать вид, будто ничего не произошло.
Несколько секунд он молчал, словно подбирая не формулировку — степень откровенности.
— Кадия права в своей суровости. Близость к Оку Ужаса не оставляет пространства для самоуспокоения. Но я не собираюсь превращать очистку в бессмысленный ритуал ради видимости контроля. Очищение будет. Настоящее.
Первичный этап начнётся немедленно для всех, кто находился в зоне воздействия. Медицинское обследование. Проверка нейронной активности. Псайкерский скрининг. Литании очищения и наблюдение за когнитивными отклонениями. Вас проверят на признаки остаточного влияния, нарушений восприятия, вторичных психических следов и нестабильности эмоционального фона.
Он говорил спокойно, почти буднично, от чего перечисляемое звучало только тяжелее.
— Далее — изоляционный период. От суток до трёх, в зависимости от результатов. Ограничение доступа к некоторым системам, контроль контактов, наблюдение. Вас будут повторно тестировать, проверять реакцию на санкционированное психическое воздействие, отслеживать сны, провалы памяти, навязчивые состояния и любые изменения поведения.
Если этого окажется недостаточно — последует третий этап.
Он опять сделал паузу, и на этот раз тишина стала заметно плотнее.
— Глубокая проверка. Психическое вскрытие. Частичная блокировка или удаление отдельных воспоминаний. Постоянное наблюдение. В крайнем случае — изоляция или ликвидация.
Он произнёс это без угрозы.
Как медицинский диагноз.
— Но до этого доходит значительно реже, чем принято думать.
Равенхельм внимательно посмотрел на Геррика.
— И запомни одну вещь, Конрад. Очищение существует не для того, чтобы успокоить страх окружающих. Оно существует для того, чтобы вовремя отличить раненого человека от двери, оставленной приоткрытой.
Тишина повисла между ними.
Затем инквизитор чуть кивнул, словно внутренне завершая разговор.
— До общего сбора ты находишься под наблюдением, но не под ограничением. Пройди медосмотр, приведи себя в порядок и будь готов к вызову в любой момент.
И затем добавил, глядя прямо в глаза:
— Если лабиринт оставил в тебе хоть что-то… я предпочту узнать об этом от тебя, а не от тех, кто однажды будет вынужден направить на тебя оружие.
Свободен, Конрад.
|
|
48 |
|