[The One Ring] Сломанная Корона | ходы игроков | 1. Пригорье и окрестности

Эйриэн была сыта, довольна и всем своим видом выражала недоумение, мол, зачем пришел, у меня и без тебя все отлично. Гур почувствовал укол то ли совести то ли ревности, но настаивать на общении не стал и пошел проверять остальных лошадей, особое внимание уделив Нифредили и, наконец, Азраманав. Вороной красотке в пути досталась самая легкая ноша, но и меньше всего заботы. Эльф осмотрел копыта, уши и зубы кобылы, ощупал бока, проверил подковы и рассказал ей о предстоящем отдыхе и пути по бездорожью, пообещав выгуливать и ее тоже пока они остаются в городе. Если, конечно, хозяйка не будет против. От разговора его отвлекло резкое ржание и удар копытом в перегородку – терпению Эйриэн пришел конец.

☙☼❧
Пока остальные парились в бане, Гурдир зашел к хозяйке поговорить, наконец, о вороновых людях. Разговор с Минтой встревожил нолдо, но виду он не подал, а на ее извинения ответил учтивым кивком – даже если конфликт и был, эльф его не заметил. Но в парилку нолдо отправился, дум мрачных полн. Итак, волчья стая спряталась от медведей среди овец. А те и рады. И смех и грех. Наверное, лет через триста, если доживет, конечно, Гурдир тоже предпочтет наблюдать за смертными издалека. Но наблюдать вряд ли перестанет – уж больно они… мастера на все руки. Когда эльф уходит на охоту, он приносит добычу. И только добычу. Людской же "охотник" способен притащить бешеного зверя, стаю хищников, несъедобную дичь, ядовитых змей и холеру из болота; после чего все племя побежит в лес уничтожать все плохое, что жить мешает… да там и поляжет. Но не всё. Народятся новые, в убежденности, что лес – враг страшнейший и теперь лучше рыбу ловить. А рыбу другое племя ловит. Вот и война. Так и живут, не пропустив ни дня. А во всем, разумеется, виноваты эльфы. И горы. И солнце. Комары еще. Самим что-то сделать – нет, зачем, проще сходить в Раздол и потом жаловаться, что старшие за них не заступились. А ведь кто мешал восстановить Андор? Кто… а, ладно.

Окатив себя ледяной водой, эльф отжал волосы и ушел в их с Талладором комнату заплетать косы… Но привычка собирать информацию и передавать ее Элладану не оставляла эльфа даже в этой рутине. Он поймал себя на мысленном составлении письма. Как всегда, иносказательного и, для стороннего читателя, запутанно-легкомысленного. Пригорье, значит, приютило клан грабителей, согнанных с холмов орками. И пока женщины Руадов очаровывают соседей добротной шерстью, мужчины, видимо, ходят в набеги на юг. Или нет? Рассказ Минты был таким трогательным, а история такой трагичной, что в пору было прослезиться. Этому мешали клинки с юга и татуировки, опознанные дунаданом. Окультурились они, конечно, держи карман шире. Гур плохо знал историю Эриадора, но он видел ее своими глазами. Не станут такие люди хлеб растить. Зато станут делать то, что им ведьма прикажет. Прикажет вырезать и сжечь хутор – вырежут и сожгут. И пойдут дальше на юг, подальше от орков – мстить людям за то, что им не помогли эльфы. Ведь куда проще резать стариков, чем идти на Раздол.

Очередная туго заплетенная мокрая коса шлепнулась на спину и нолдо напомнил себе, что доказательств у него нет. Пока нет. Но он их добудет. Рано или поздно. Так или иначе.

☙☼❧
Как и ожидалось, ночь прошла спокойно и никакой дополнительной слежки нолдо не заметил. А утром, составив письмо, он вновь отправился к хозяйке и попросил ее приложить к счету и его записку. И был уверен, что аналогичное послание ушло ведьме, возможно, еще вчера. Что ж, война – штука сложная, и иногда такая незаметная.

Если и был на свете лучший способ закончить день после долгой дороги, чем сытный ужин в трактире и жаркая баня опосля, Азагалу такой способ был неведом. И не беда, что жар в людской парной едва спопсобен сравняться с жаром в подгорных кузнях. Не беда даже, что первый, самый сильный жар, пропал втуне, пока единолично занявшая баню дева плескалась в кадке цветочной водой. Всё это не омрачало дух младшего сына Фундина, и, направляясь к бане, он напевал выученную давным-давно здесь же в Пригорье песню:

Эй, пой! Окатись Горячей Водой!
Пот и заботы походные смой!
Только грязнуля да квелый злодей
Не возносят хвалу Горячей Воде!

Сладок напев ручьев дождевых,
Питающих корни трав луговых,
Но жгучий пар над Горячей Водой
Слаще, чем аромат над лучшей едой!

Пенный, терпкий глоток пивка
Слаще воды из горного родника,
Когда окатишь себя с головой
Белой от пара Горячей Водой!

Сладко целует небо фонтан,
Нежный и стройный, как девичий стан,
Но слаще, чем поцелуи дев молодых,
Струи кусачей Горячей Воды!

Старательно смыв пот и дорожную пыль, более седмицы настойчиво оседавшую в бороде, гном направился в парную с твёрдым решением не покидать её, покуда не начнёт там замерзать. Вдоволь нагревшись и вновь обмывшись в прохладной воде, Азагал переоделся в чистое, влил в себя, словно в сухую землю, пинту свежего, с душистой горчинкой, эля и отправился в комнату, которую делил с братом.

***
Ночь прошла спокойно, а утро встретило путников доносившимися с кухни ароматами жареного бекона и свежего хлеба. Плотно позавтракав, Азагал вознамерился пройтись по Пригорью, дабы проведать старых знакомых да собрать свежих новостей о том, что творится вокруг и, в частности, вдоль дороги на Форност.

Первым на очереди был Теддер Кожемяка, известный на всю округу кожевенник, изрядно укрепивший своё благосостояние на торговли с гномами. Теддер был огорчён, узнав, что в этот раз Азагал не привёл обоз купцов и даже не планирует сам купить тюк-другой отменной бычьей кожи для мастерской отца. Впрочем, на середине распитого приятелями бочонка сидра Кожемяка оттаял и, делясь новостями, даже показал Азагалу новые станки, на которых его подмастерья теперь производили и мягкую шерстяную ткань, и плотное сукно.
— Эти пришлые с Рудаура, что ни говори, знатные охотники, — делился мнением Теддер, которому терпкий сидр подразвязал язык. — Шкуры мне поставляют завсегда отменные. А бабы их толк в шерсти знают: то их пряжа на станках, мастер Азагал. Передай своим, теперь у старого Теддера не только кожа, но и шерсть на продажу имеется!

Следом на очереди был Эльмунд, местный кузнец, коренастый детина с огромными руками и шириной не уступавший гному. За бутылочкой бренди кузнец сетовал на нехватку качественной стали и выражал надежду, что теперь, когда враг на севере разбит и торговля возвращается в прежнее русло, поставки из Кхазад-дума увеличатся.
Последним по порядку, но не по значимости, был Фредегар Крол, пробивной и хваткий хоббит, перебравшийся в Пригорье из Забрендии и имевший связи в Южном Уделе. Вот уже тридцать лет Фредегар был одним из важнейших поставщиков Старого Тобби на прилавки Кхазад-дума, и посещать его Азагал собирался без лишней спешки. За сытным обедом и неторопливой беседой был распит добрый бочонок янтарного эля и выкурено несколько трубок со свежевысушенным зельем.

Клятвенно пообещав, когда в следующий раз будет проходить Пригорье по пути домой, снарядить хотя бы небольшой обоз с товаром, сытый и изрядно хмельной Азагал к вечеру вернулся в трактир. Младшему сыну Фундина ещё хватило сил пересказать услышанное (и чудом запомненное) товарищам, но сделать общий вывод из разрозненных фактов самостоятельно он уже не смог. На то требовалась более светлая и, вероятно, более трезвая голова его старшего брата.

ТАВЕРНА «ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ»
ПРИГОРЬЕ | ЭРИАДОР
Летоисчисление Королей: 8-й день месяца роста, 1979 г. Т. Э.
Летоисчисление Раздола: 48-й день сезона пробуждения, 123:26
Летоисчисление Гномов: 13-й день месяца зелёного благословения, 9599 г.

День 30 марта: пасмурно, безветренно, +10°С, убывающая луна (4-я фаза)

— Добрая госпожа, благодарим вас за заботу, — отозвался один из мужчин-беженцев; кажется, его звали Перри, если Иоминзиль не ошиблась — эти темноволосые мужики с нечёсанными и нестриженными волосами и бородами все выглядели ей как один. — Вы не серчайте на моих сородичей, которые на вас волком смотрят: просто… Дело вот в чём. Те, кто напал на нашу Аирницу и вырезал или увёл в плен всех, кто не смог спастись вместе с нами — выглядели аккурат как вы: высокие, стройные, светловолосые, с мраморной кожей… Они вам бы как ваши братья и сёстры, или в кузены вполне сошли бы…

«Кхм!» — резкое покашливание другого мужчины (Освальда? Ноба?) заставило говорящего запнуться, покраснеть и рассыпаться в извинениях:

— Я не хотел оскорбить вас, госпожа… Ясное дело, что такая, как вы, не может иметь ничего общего с этими разбойниками…

— «Кадаранабáр»*, — внезапно проговорила малютка, с трудом дотягивавшая подбородком до столешницы, даже учитывая высокие стулья в «Пони». Иоминзиль кольнуло в сердце, когда она услышала слова на родном языке. — Так они называли своё… село? свой… стан? — Луноликая девочка с двумя тугими косичками и огромными карими глазами уставилась на умбарку. — Когда эти злые люди прискакали в нашу деревню, я играла с Киттом, Лансом и Эрри в салки, и спряталась в стогу сена. Они говорили, что нужно убить слабых, а сильных — нарядить в какие-то «кан»… «кан-да-лы» — и увезти в это вот место. Что им нужны рабы для чего-то… кого-то… Мне было так страшненько, что я дальше не стала слушать, а вылезла и прокралась к маме и папе, — девчушка коснулась мускулистой руки молчавшего до сих пор мужчины.

— Вот что я вам скажу, — заговорил тот, которого коснулась девчушка. — Мы никогда прежде не видели этих людей, и не имели проблем с ними; то, что услышала моя дочка, может, ей послышалось вовсе. Странные слова, у них вообще есть какое-либо значение?! Мы не желаем проблем с вашим народом, госпожа, потому просто не обращайте внимания на детский лепет.

— Он же дунадан, это сразу видно. И с ними ещё эльф пришёл, и два гнома. Не враги они, а могут помочь… — тихо проговорила одна из женщин, молодая, привлекательная, но с безумно усталым лицом и затравленным взглядом.

— Милена дело говорит, Ноб, — кивнул первый мужчина, который, вероятно, был или Перри, или Освальд. — Напали они при свете дня, когда треть села было в полях, высаживали картошку, пропалывали сорняки, прореживали взошедшую репу, другая треть — на болотах, собирали весенние травы на продажу и на лечение. Потому в Аирнице остались лишь старики да дети. Стариков вырезали, детей, кого смогли споймать, посадили в клеть на колёсах, которая к тому времени подъехала, дома подожгли, женщин, за детьми приглядывавшими, заковали и выстроили в ряд, а после стали ждать. Мы, когда увидели дым и огонь в стороне нашего селения, без памяти бежали, испугавшись за свои семьи — и не зря. Но вот в таком состоянии даже с самыми сильными из нас без труда можно было справиться… Наши жёны, — северянин кивнул в сторону сидевших за столом женщин, — готовы были к такому, как Освальд вам ранее поведал; мы уже давно собирались переселиться южнее, где поспокойней; мы не раз обсуждали, что делать, если на нас нападут дикари или кто похуже…

— Мы не трусы, но наши семьи нам были важнее, потому мы не побежали с прочими мужиками сражаться с белобрыс… кхм… напавшими на нас незнакомцами, — Освальд подхватил повествование. — Да и это было самоубийством: они прекрасно вооружены, у них и стрелки, и копейщики, и мечники, причём мечи такие… странные, кривые, словно полумесяцем. Мы — я, Перри и Ноб — сразу же побежали в сторону схрона: старый погреб на подворье полуразвалившегося дома, который разбойники и не подумали жечь, ибо очевидно же было, что там никто не живёт. Мы так сговорились ещё несколько месяцев назад, что ежели будет нападение на Аирницу, как бывало уже с другими селениями, чтоб наши жёны забрали стариков и детей, и в подвал этот, куда мы успели снести хоть что-то, что помогло бы в пути…

— Там мы и переждали нападение, — продолжил Перри, когда помрачневший от воспоминаний Освальд умолк. — Мы слышали всё. Наши дети слышали всё. Крики, хрипы, звон стали, плач, стенания. Особо сопротивлявшихся или слабых они — кажись, они сами себя именовали «баранами» или как-то так, было бы смешно, если не было бы так страшно… вырезали. Выпотрошили, как животных. Остальных — молодых, сильных — заковали в цепи и увели кто знает куда.

— Кадаранабар, — снова повторила малышка, бросив упрямый взгляд на своего отца. — А себя они называли «абарани́м»**. Я хорошо слова запоминаю, даже на чудны́х языках.

Талладор задал несколько уточняющих вопросов и благодаря ответам понял, что нападавших было примерно две дюжины, что они были хорошо обучены военной тактике и вели себя не как дикие хаотичные головорезы, но как организованный отряд, который прибыл с чёткой целью и заданием, которое он успешно выполнил… почти успешно, учитывая, что три семьи всё-таки смогли сбежать. А значит — это «абараним» явно не были дикарями; что же до упоминания сходной внешности с Иоминзиль — что ж, было о чём поразмыслить.

  🜲  🜲  🜲

Вчерашние руады в этот раз сидели в компании женщин — судя по всему, своих жён, и неспешно беседовали, наслаждаясь завтраком. Бросив хмурые косые взгляды на тенью следовавшего за Иоминзиль Талладора, они, тем не менее, весьма быстро сменили гнев на милость, пленившись внешностью южанки, её мелодичным голосом и вежливыми речами. Слово за словом, и спустя четверть часа они уже выложили умбарке почти всё, что знали об обстановке на Севере, а знали они, судя по всему, немало.

В частности, они сообщили, что хоть большая часть войск Тени и отхлынула в Гундабад, огромные очаги сторонников Короля-Чародея всё ещё не покинули земли, бывшие до недавнего времени Ангмаром: в частности, в окрестностях Форноста, в Карн-Думе, на подходах к Фородвайту и, само собой, в окрестностях Гундабада орков, троллей, гоблинов и прочей нечисти больше, чем звёзд на небе. В Рудауре они тоже не редкость, и именно потому руады — не все, но несколько родов, в частности те, которые общались с Иоминзиль и Талладором, — и переселились южнее.

Ангмар продолжал быть опасным краем; помимо орочьих банд и дикарей, бывших на службе у Короля-Чародея, там всё ещё оставались и те чёрные нуменорцы, которые служили владыке Ангмара и которых он возвысил до статуса своих вассалов за те триста лет, что они выступали в роли главных эмиссаров злобного колдуна. Поговаривают, что после падения Форноста и бегства Короля-Чародея чёрные нуменорцы принесли клятву хранить эти земли в ожидании возвращения своего владыки, и даже основали где-то город, вот только где — этого руады не знали, да и знать не желали. Ещё они слышали слухи о том, что эти нуменорцы так и не смирились с тем, что Форност был отвоёван, и почему-то упорно желают вернуть его себе; для своего Колдуна-Чародея, это как пить дать.

  🜲  🜲  🜲

Когда умбарка и дунадан общались с беженцами, Гурдир пристально наблюдал за руадами. Кое-что привлекло его внимание: было очевидно, что содержания разговора между его сотоварищами и несчастными северянами, сбежавшими в поисках лучшей доли, дикари не слышали — их стол располагался слишком далеко от стола беженцев, но голос у малявки, которая говорила с Иоминзиль, был весьма пронзительный, и когда та стала выдавать странные словечки, значения которых нолдо не понял, руады встрепенулись и повернулись в сторону стола беженцев. Выражения их лиц эльфу было сложно интерпретировать, но почему-то Гурдир был уверен, что он наблюдает за смесью удивления, страха и замешательства. Было очевидно, что не слыша всего контекста, дикари не могли определить, как именно им реагировать на то, что беженцы знают слова, которые, судя по всему, были известны и им тоже.

  🜲  🜲  🜲

— Из самой Глухомани, что ль? — подивилась Марта, кухарка мисс Минты Наркисс. — Так ты из струсов? Сочувствую, ваших сородичей в Сирых Холмах чума почти всех выкосила, хотя некоторые всё же выжили и переселились и в Хоббитанию, и даже к нам, в Пригорье. На, почисть картошку.

Дородная дама подтолкнула ногой огромную плетёную корзину, наполненную крупными коричневыми клубнями, и вручила порывавшемуся помочь хоббиту нож и крынку с водой.

— Занятный твой народ, как, впрочем, и тутошние твои сородичи. Я сама в Глухомани не бывала, но мой двоюродный брат однажды прошёл через всю Морию, и даже до Дола дошёл! Когда он был в тех краях, он струсов видал немало, но мне до сих пор его россказни про твой народ кажутся побасенками. Вот скажи, пожалуйста, соврал он или нет, когда заявил, что вы, струсы, не строите красивых круглых нор в сухих холмах, что, мол, вы — речной народ, живущий в хижинах, землянках и естественных пещерах у самой воды? И что, в отличие от остальных хоббитов, которые панически боятся воды, вы — превосходные пловцы, ныряльщики и рыбаки? А ещё заявил мой кузен, слышь, что в дождливую погоду, зимой и в ненастье вы гномьи сапоги носите? И что у вас даже пушок на лицах растёт, почти как бороды?

Молодая девушка и две хоббитские барышни, помогавшие Марте по кухне, залились звонким смехом, словно та откровенную чушь спорола, но Томмен-то знал, что всё, что двоюродный брат кухарки поведал ей о томменовом народе, было чистой правдой.

  🜲  🜲  🜲

Азагал, к сожалению, так и не понял, что в тех новостях и рассказах, которыми делились с ним его старые приятели под выпивку и закуску, было достойно внимания, что нет, а что можно было сложить, словно разбитую в сердцах тарелку, в одно целое из разных и разрозненных осколков. Зато Гроин, выслушав узнанное братом и поведанное уже серьёзно заплетающимся языком, нахмурился: новости были не из лучших, особенно для тех, кто направлялся на север.

Во-первых, рассказы о том, что олени и дикие козы внезапно и массово покинули привычные пастбища на северо-востоке, а на мелких торжках стали за бесценок сбывать грубо вырезанные костяные обереги и плохо выделанные шкуры, значило, что дикари — которые дикие дикари, а не оседлые и те, которых можно было не опасаться — начали миграцию, направления которой сложно было понять: одни устремились из северных оконечностей Ангмара и из Рудаура в сторону Форноста, другие же — начали всё чаще и чаще появляться южнее, вплоть до Пасмурных Холмов.

Во-вторых, слухи о небывало огромных стаях ворон-падальщиков, стянувшихся в этом году к руинам старой столицы, да сетования крестьян на то, что по ночам со стороны старой дороги всё чаще несет кислятиной и вонью немытой псины, а на грязи, мол, остаются волчьи следы размером с копыто хорошего пони, ясно указывало на то, что в окрестностях Форноста и даже на уже зарастающем сорняками Северном Тракте регулярно промышляли банды орков и гоблинов, а порой рыскали и стаи варгов. Задача добраться до Форноста, убедиться в сохранности печатей и вернуться в Раздол казалась уже вовсе не такой простой и пустяковой…

Томмен взял ножик и принялся чистить картоху. Дело было знакомым – уж очень хорошо этот овощ рос на торфяниках, куда лучше зерна или иных прихотливых культур.

Так ты из струсов?
– Ага, из них. А Сирые Холмы это где? Далеко? А где струсов найти, что в Пригорье обретаются, тетушка? Может родич какой, будет невежливо не зайти, не поздороваться, не справиться о здоровье. Матушка мне всегда наказывала, хоть на полчаса, а к родичам зайди, отведай, чаю выпей коль предложат. Своя кровь – не водица, на родичах хоббиты со времен мироздания держатся.

Вот скажи, пожалуйста, соврал он или нет, когда заявил, что вы, струсы, не строите красивых круглых нор в сухих холмах, что, мол, вы — речной народ, живущий в хижинах, землянках и естественных пещерах у самой воды? И что, в отличие от остальных хоббитов, которые панически боятся воды, вы — превосходные пловцы, ныряльщики и рыбаки? А ещё заявил мой кузен, слышь, что в дождливую погоду, зимой и в ненастье вы гномьи сапоги носите? И что у вас даже пушок на лицах растёт, почти как бороды?

– Чистую правду молвил ваш родич, тетушка. Вода она ж завсегда прокормит, даже если непогода иль неурожай. Сеть поставил – пару рыбешек к столу поймал. А можно и лягушек наловить, облупить, в плетеную корзину накидать, в воду сунешь – а к вечеру уж раков полно! А мясо у раков нежное, вкусное, даром, что падаль жрут. А ранней весной, когда овощей нет, молодые корни аира ко столу подаем. Мошкара только докучает, но шкура у нас крепкая, не чета нежным эльфам или умбаркам. А деток малых да худобу дымом окуриваем, чтобы не лезло. И про обувь правда. Но то не из-за холода. Чтобы ноги сухие были. Но не у каждого сапоги есть. Одни на семью, а старые дети донашивают, одевают те, кому во двор идти. А еще со зверьем всяким ладим мы. Вот и у меня друг имеется – крыса. Показать?

  Когда селюк сообщил-таки, что нападавшие были из морэдайн, Иоминзиль внутренне напряглась. Мнение жертв налета, равно как и судьба их родичей. ее не слишком-то волновала, а вот мнение компаньонов по путешествию могло быть подорвано. Остроухий и так смотрит на нее подозрительно, гномы не горят желанием выказывать положенные благородной даме почести, Талладор верит в гондорские байки о дурных умбарцах, а хоббит… а хоббит – хоббит. Окрестности Пригорья были ой как далеко от моря, но это не было гарантией, что кто-нибудь из наемных клинков не заберется со своим отрядом в такую глухомань, зарабатывая на захвате рабов сносные деньги почти без риска для отряда. А заодно невольно подрывая репутацию самой Иоминзиль.
  Однако ж вскоре стало ясно, что атакующие были не из корсаров, а из присягнувших Темному Владыке родов. Дева чуть успокоилась и расслабилась, вновь вернув на лицо улыбку:
  - Не ругайте малышку, она услышала все почти правильно. И эти люди, хоть и родня мне, но столь дальняя, что я знаться с ними не знаюсь, и впредь не намерена. Позвольте, во избежание вопросов, прояснить этот момент.

  Глядя на Перри, умбарка повела свой рассказ, однако целью его вновь был не беженец, а напарник: если удастся шаг за шагом склонить его мироощущение и сделать своим человеком, это будет великой победой. И создавать это понимание надо было издалека, словно рисуя картину на холсте – сначала отдельные штрихи, потом контур, потом наполнение, и лишь пот базовые цвета и так далее. Потребуется не день и даже не два кропотливой работы, не результат, если он все же будет достигнут, с лихвой окутает все усилия.
  - Это было давно, когда Земля-за-Морем была еще молода. В те далекие лета дети Эленны только открыли себе путь в Эндоре, где мы все ныне живем, и горели страстью братьев старших обучить младших сирот, не знающих всей мудрости Земли Королей. Многие искали себя за границей Острова, и король тогда повелел, чтобы те, кто жаждет помогать Младшим, отправились в их земли и жили своими разумом и сердцем.
  Многие покинули благословенную Эленну, поселившись на новых берегах. Здесь выросли их дети и дети их детей, и жили они своим укладом, помня о заветах далекой родины и чтя ее. Но на смену старому владыке пришли другие, и возжелали они забрать Эндорэ под свою руку, веря, что только прямое руководство обеспечит покой в этих землях. Старые заветы были забыты, и те, кто привык жить своими традициями, были вынуждены или принять тяжелую руку Закона Нуменорэ, или уходить в те земли, до которых безжалостный и безразличный Закон еще не дотянулся.
  Так они достигли южного королевства, что жило в страхе перед «сероглазыми варварами» из-за моря. Южане не хотели покоряться Земле Королей, и были рады привечать «наших варваров». Они отдали им маленькую крепостицу у моря и земли вокруг нее, и там те, кто не хотел отказываться от своей свободы, начали новую жизнь. Но они выиграли спокойную жизнь лишь для своих детей – уже их внуки застали железные легионы из-за моря у стен своей родины.
  Южане предали своих союзников, не выступив им на помощь – лишь младший из принцев привел с собой небольшой отряд. Но даже с ними Белостенный Город не мог сопротивляться захватчикам. И тогда в Город пришел Голос – некто или нечто, что служит Темному Владыке. Он стращал одних и сулил другим спасение, он обещал принцу юга восстановить преданную отцом честь, а князю Города – покровительство своего Господина. Принц Юга со своими людьми и сын князя со своей дружиной ушли за Голосом, а те, кто остались, после долгой осады покорились жестокой длани своей матери, ставшей жестокой мачехой. Но, кто знает, останься ушедшие, Город, быть может, и можно было отстоять…
  В те же лета сам Темный Владыка снизошел и на Землю-за-Морем, обманув одних и раздув алчность других. Муж несчастной королевы запер свою жену в высокой башне, а сам вместе со своими слугами, преследуя всех инакомыслящих, стал класть кровавые требы тому, кого они сначала называли Посланником, а потом и Владыкой. Так Нуменорэ оказался во власти Золотоликого Короля, к королевской крови отношения вовсе не имеющего. И Боги разгневались на остров, и бросили его в пучину морскую не только вместе с отступниками, а со всем населением – фермерами и мастерами, стариками и невинными детьми. Уцелели немногие, успевшие спастись – и те, кто был оставлен Королем-Отступником держать от его имени Эндорэ.
  Слуги Золотоликого Короля ушли в горы на юге, туда, куда Голос в свое время увел сына князя Белостенного Города. Так одни отступники соединились с другими, став все вместе теми, кто верно служит Темному Властелину. Но для тех, кто спасся на девяти кораблях, не было разницы между слугами Врага и теми, кто желал своей свободы от гнета чужого Закона – так людьми Тьмы стали равно и прислужники Падшего, и дети Белостенного города, что обрел наконец свободу.
  Я происхожу из тех, чьи предки клали первый камень в основание того Города. Родственники ли мне те, что ныне владычествуют здесь силой меча и копья? Родственники. Но сердца наши бьются по-разному, и мечтания у нас различны. Ведь нет худшего врага, чем тот, кто раньше был другом, и нет горшего предательства, чем предательства родичей.

***

  После беседы с беженцами дева подсела за стол к руадам, заведя с ними долгую беседу. Пользуясь случаем, Иоминзиль не только расспросила охотников о делах на севере, но и поинтересовалась, как в целом обстоят дела с торговлей, что ныне потребно у оставшихся, и что они могут предложить взамен. А заодно, удовлетворяя собственное любопытство, попросила напеть пару-тройку долгих, как путь через снежный перевал, руадских скел – кто знает, быть может, однажды родная музыка проложит между самой Иоминзиль и ее возможными врагами ту ниточку, что не допустит кровопролития.
  Вернувшись за столик к остальным членам отряда, она рассказала без утайки все, как было. Если бы не было подле нее Талладора, что-то можно было и утаить, но следопыт слышал все своими ушами, и мог пересказать не меньше, чем сама умбарка. А при таких случаях, когда нет возможности ни недоговорить, ни поправить информацию, честность – лучшая политика.

И сейчас он с каменным лицом слушал умбарку, что показала всю силу человечьей двуличности. Леди, чью учтивость замечали квенди, пошла разговаривать с полудикими существами, в чьем мире не было места ни чести, ни обязательствам. И говорила с ними на их языке. И они внимали и отвечали так, будто она – их добрый сосед. Но как? Как можно ей доверять? Сейчас она притворилась перед дикарями, но ведь так же она могла сделать и в Имладрисе. Так где же… где же настоящая Иôминзиль? Воистину, лишь кровь смертного в жилах Инголемо могла объяснить его уверенность в том, что он сможет использовать и контролировать эту игру.

– Ты не в ответе за деяния своего народа, bârî. – Произнес нолдо с таким нажимом, будто сам себя в этом убедить пытался. – Но будь осторожна, местные могут думать иначе. И здесь… здесь что-то не так. Я заходил к мистресс когда ты говорила с беженцами, а девочка выкрикнула слова чужеземного языка. И я видел, что руады слышали ее. И поняли ее. А вид у них был такой… – эльф пощелкал пальцами, вспоминая, и невольно обернулся в дунадану, ища подтверждения формулировке, – будто их поймали на горячем. – Почему "на горячем", а если на холодном, то не поймали? Рядом с теплым трупом еще понятно… ах, это бесполезно. – Чем раньше мы покинем Пригорье, тем лучше. Азагâл, давай посмотрим карту, не лучше ли будет двигаться вдалеке от тракта.

Слова беженцев и объяснения Иоминзиль стали ответом на вопрос, который никто из группы не решался задать напрямую. Талладор прищурился, пытаясь разглядеть за идеально подобранной миной истинные чувства умбарки. Весь рассказ они слушали в тишине, не перебивая. Селяне — потому что ничего не понимали, Талладор — наоборот. Память о Нуменоре и его падении была жива в Минас-Тирите. Он узнавал об этом от отца, читал в книгах и слышал в балладах. Однако в ином свете.
Когда Иоминзиль закончила говорить, дунадану ничего не оставалось, кроме как согласиться. Хотя бы для того, чтобы успокоить опасения Перри и остальных.
— Ты говоришь о временах, когда эдайн ещё были едины. Если ваши пути на самом деле разошлись так давно, значит, эти твари — твои родичи настолько же, насколько и мои, — он громко втянул воздух и надолго замолчал. Веревка на шее словно затянулась, натирая грубую кожу. Следопыт поправил ключ и продолжил:
— Память твоего рода длинна. Но не стоит слепо верить мертвецам, — бросил беглый взгляд на дикарей. — Узнаем, кто эти абараним, когда встретим лично.
Остальной разговор Талладор провел в тяжёлых мыслях. Умбарцы — зло. Но эта девушка, возможно, искренне несет в себе их надежды и их лишения. История её народа служит Иоминзиль оправданием, моральным ориентиром. Так же, как и для него. Но верит ли она сама в историю, которую продолжает? И смог бы Талладор рассказать свою?

— Я отрежу тебе язык, если ещё раз полезешь с расспросами. Эта боль, их потери и страх — живая рана. И не смей её вскрывать ради своего идиотского поиска, — вздох. — Они сами все расскажут. Как смогут. Просто слушай песни.

Разговор за столом заставил его собраться. Он пожал плечами, отвечая Гурдиру, и внутренне отругал себя за невнимательность.
— Нас слишком много, у нас лошади и поклажа. Спрятаться в лесу от местных будет сложно. От ведьмы... думаю, невозможно. Идём по тракту, как планировали.

Хлопнув толстой обложкой своего журнала, который, освежая заметки в памяти, Гроин пролистывал незадолго до возвращения Азагала, он обернулся к брату, и лицо его было хмуро. Казалось, ничего такого младший сын Фундина не принёс из своих прогулок по Пригорью, кроме разве что распространявшегося на несколько шагов хмельного аромата да приподнятого настроения. Жаль, ни тем ни другим поделиться со старшим братом он не мог.

Гроин убрал книгу в сумку и недовольно поморщился. Нет, не от вида состояния брата, тут разве что можно было только позавидовать. Просто пока тот шлялся по знакомым ему городским закоулкам, старшему оставалось разве что наблюдать за кислыми лицами окружающих, и, особенно, спутников, наслушавшихся россказней от прочих постояльцев. Но время уже шло к ужину, так что подходила возможность наверстать упущенное, а заодно и удобная возможность поделиться с остальными товарищами, что собирались за столом:

— Это ж всё к одному выходит. О чем не поведали эти ваши побросавшие дома свидетели, — гном, похоже, не очень благоволил к беженцам в силу сделанного ими выбора. — О том молвят слухи да сплетни, и, что главнее, базарные толки. Не знаю, кого там победили и куда выгнали, да только все они что ваша обратная тяга — на прежние земли хлынули, получается. И вся эта нечисть теперь к северу отсюда кишмя кишит. Плохо их тогда прорядили, раз снова уверенно себя так чувствуют — не будет теперь этим землям покоя.

Более ясная и, определённо, более трезвая голова старшего брата сумела сложить воедино все те разрозненные слухи, что младший собрал за день. Азагал старался припомнить каждую, пусть даже сперва показавшуюся несущественной деталь, когда пересказывал Гроину услышанные вести, и под конец у него даже разболелась голова. От напряжения, разумеется, а вовсе не от запитого элем бренди.

По всему выходило, что Север уже куда опаснее, чем предполагалось изначально, и путь к их цели может оказаться совсем не таким простым. Теперь даже их переход из Раздола в Пригорье, прошедший без особых сложностей, казался гному большой удачей. Северный тракт же проходил по куда менее гостеприимной местности, и стычка с орками или ангмарскими дикарями виделась почти неизбежной.

— Гур, дружище, конечно давай посмотрим! — слегка заплетающийся язык Азагала ответствовал эльфу, пока хмельной взгляд пытался сфокусироваться на спутнике. Когда это, наконец, удалось, голос гнома внезапно стих до заговорщического шепота:
— Да только я и без карты тебе скажу, что полная задница ждёт нас в тех краях. И если ты не желаешь дать знатного крюка и заглянуть в Пасмурные Холмы, или заложить ещё больший крюк, подняться вверх по Брендивину и зайти с запада, то варианта у нас два: идти или по тракту, или вдоль него.

Словно погрустневший от собственных мыслей, Азагал потянулся к кружке с элем, продолжая свою речь:
— Оба варианта дрянь, но, как говорится, бегущий от варга по лесу умрёт уставшим. По мне, так лучше всего идти по тракту, внимательно смотреть, что впереди да сзади и, в случае чего, сворачивать с дороги. И торопиться с выходом не стоит: отдохнём, как следует, восстановим силы, подготовим снаряжение и припасы. Путь сюда был лёгкой прогулкой в сравнении с тем, что нас ждёт дальше.