Звезда империи | ходы игроков | Звезда империи

Лошадь рванулась и понесла в сторону — беспорядочно и вслепую, глубже во мглу. Лиэль попробовала совладать с ней, одёрнуть поводья — вместо этого испуганное животное поднялось на дыбы с диким ржанием, и принцесса, сидевшая в седле по-дамски, боком, лишилась точки опоры. Это было странное мгновение пустоты — лишённое мыслей, страха, осознания случившегося, воспоминаний и будущего — миг свободного падения, словно Лиэль сорвалась с края реальности и падала куда-то в невозможную бездну. На долю секунды почудилось, что безмозглая лошадь каким-то образом перебросила девушку через перила моста, и теперь ей предстояло безумно долгое падение вниз. Эти противоречивые мысли пронеслись в голове за считанные мгновения, а потом в локоть врезалось что-то твёрдое, и в спину ударила, вышибая воздух из лёгких, брусчатка.

Лиэль лежала на спине, глотая ртом воздух — в кромешной тьме, которая, словно толща воды, странно искажала все звуки. Конечно, она и думать забыла про поддержку собственного серебряного огня за барьером — и тот наверняка угас, лишившись подпитки. В районе локтя саднило — принцесса зачем-то попыталась согнуть руку, но та не слушалась. Казалось, всю Остию затопила жидкая тьма, превратившая сумеречный вечер в безлунную ночь, и в этой мгле Лиэль вдруг оказалась совсем одна, и никто, как будто, не спешил ей на помощь. С каждой проходящей секундой правая рука начинала болеть сильнее, всё так же не сгибалась в локте и вообще плохо слушалась.

А потом тьма отхлынула. Сперва сквозь мглу рваными клочками проступило сумеречное, сизое небо. Затем Лиэль увидела очертания крыш, фасады тлеющих, разваливающихся домов, услышала крики и звон железа. Над ней склонился кто-то, опускаясь рядом на колено.

— Ваше Высочество, я бросился на помощь, как только увидел, — пробормотал сбивчиво лорд Финрал, не спеша, впрочем, помогать девушке и глядя на неё с некоторой опаской.
Он привстал, беспомощно зыркнул по сторонам и бесцельно рявкнул в пустоту:
— Лекаря!

Немного запаздывая, рядом появился и Лиам. Золотисто-песчаные глаза смотрели на Лиэль сверху вниз — в них была тревога, сожаление и что-то ещё, другое. Гвардеец казался необычайно бледным, плотно сжатые губы побелели.

— Нет времени, — произнёс твёрдо. — Ваше Высочество.

Он помялся. Да что с ними всеми такое? Почему все они так странно на неё смотрят?

— Принцесса Лиэль. Я помогу вам подняться.

Несколько секунд Лиэль смотрела на белёсый осколок почти отстранённо, словно тот принадлежал кому-то другому: локоть болел, но сама боль ощущалась тупой и далёкой. Гораздо отчётливее воспринимались лица вокруг – тревога Лиама, растерянность Финрала, эта странная осторожность, с которой они оба смотрели на неё. И именно она заставила Лиэль наконец понять, что произошло.

Желудок неприятно сжался. На мгновение показалось, что её сейчас стошнит, но Лиэль резко отвернулась и стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Только не сейчас. Не здесь, на мостовой, под взглядами людей, которые уже смотрели на неё так, будто она сломалась вместе с собственной рукой. Особенно не перед Финралом. Его беспомощное «лекаря» раздражало почти сильнее боли. Он стоял рядом, живой, невредимый, всё ещё такой же бесполезно осторожный, и Лиэль пришлось сделать усилие, чтобы не позволить этому раздражению отразиться на лице.

Она медленно вдохнула, подавляя подступающую тошноту, но легче не стало. Напротив, боль будто только ждала, пока её заметят: она поднималась от локтя выше, в плечо, делалась острее, горячее, настойчивее. Лиэль заставила себя не смотреть на руку снова. Одного раза оказалось достаточно.

На слова Лиама она ответила коротким кивком и оперлась на протянутую руку. Само движение отозвалось болью так резко, что перед глазами на миг поплыла темнота. Ещё недавно она удерживала Гниль, направляла серебряное пламя сквозь барьер. Теперь же стояла на мостовой с открытым переломом и не могла подняться без чужой помощи.

Но думать об этом сейчас было нельзя. Лиэль подняла взгляд поверх плеча Лиама – туда, где ещё недавно кипел бой.

– Что с остальными? – спросила тихо, не позволяя боли добраться до голоса.

Сломанную руку хотелось прижать к груди и баюкать — и, в то же время, было до трепета страшно вообще тревожить её, представлять, как будет вести себя кость при любых попытках изменить положение или угол. В итоге Лиэль просто позволила изувеченной конечности повиснуть плетью вдоль корпуса, вцепилась в предплечье присевшего рядом Лиама и, поднимаясь вместе с ним, едва не пискнула сквозь стиснутые зубы от боли. Остатки тьмы почти что развеялись — налетевший ветер уносил последние клочки мглы, словно это был просто предрассветный туман — однако мир перед глазами двоился и плыл, глаза щипало, что-то горячее бежало по щекам ручьями. С леденящим ужасом Лиэль осознала, что плачет. Впрочем, её голос оставался почти спокойным, лишь едва заметно дрожал.

– … мы победили? – не слишком уверенно отозвался Лиам в ответ на прозвучавший вопрос.

Поверх плеча Лиама принцесса взглянула на поле битвы. Чёрная волна гнили росла, и Лиэль больше не видела её истинные границы: обступившие купеческую площадь дома превратились в почерневшие, истлевшие призраки былого великолепия, у одного из них прямо на глазах принцессы с треском схлопнулась и провалилась внутрь крыша. Вся площадь почернела, покрытая тлеющей волной разрушения — волна же подкатывала всё ближе, уже вновь облизывая камни серебряного моста. Барьер быстро мерцал, пропуская проходящих под его защиту людей — потрёпанных серебряных рыцарей, многие из которых несли почерневшие, обугленные щиты.

Как будто бы их стало куда меньше, чем уходило?

Вперемешку с рыцарями шли гвардейцы: Лиэль видела некоторые знакомые лица. Последним под сень барьера вошёл лорд-командующий — его ярко синие глаза по-прежнему метали молнии и горели холодным огнём.

– Всем построиться! – на ходу рявкнул Годрик, его спокойный обычно голос по-прежнему дрожал от боевого азарта. – Считайте потери!

Гвардейцы засуетились, рыцари-чародеи стремительно образовали поредевший строй. Лиэль смотрела не на них, а на то, что находилось за ними — чёрную массу, которая медленно наползала и обволакивала снова оставленные ранее камни, и нигде больше не было огня, который мог бы встать на пути. За ней высился искажённый, почерневший, почти неузнаваемый город — как будто ещё одна незримая завеса разделяла два мира.

— Я уверен, что достал его — в последний момент, — произнёс Годрик со странным удовлетворением.

Лорд-командующий обернулся и тоже, вместе с остальными, смотрел на ползущую, подбирающуюся с каждой проходящей секундой всё ближе гниль. Она уже погребла под собой основание моста, ползла по камням — бурлила и вздувалась, словно живая масса, в нескольких десятках шагов от барьера.

– Барьер Алекдоры выдержит, – убеждённо произнёс светловолосый маг из гвардейцев, кажется, Роберт.

Несколько секунд все собравшиеся смотрели на чёрную волну в гнетущем молчании.

– Но не выдержит мост, – вдруг проговорил лорд-командующий. – Не выдержит мост!

Последнее выкрикнул.

– Лошади! К лошадям!

Синие глаза Годрика впервые остановились на Лиэль — сперва на лице, после на её свисавшей плетью руке.

– Леона! Проклятье, – он беспомощно осмотрелся по сторонам. – Лиам, Кейра, вы отвечаете за принцессу.

Наблюдая за людьми, проходящими сквозь барьер, и за гнилью, которая медленно нагоняла их следом, Лиэль не чувствовала победы. Лишь появление лорда-командующего на какое-то мгновение принесло облегчение. Живой. Значит, враг действительно мог проиграть. Но как же быстро это ощущение угасло!

Упоминание Леоны неприятно отозвалось внутри. Скольких они потеряли? Скольких ещё потеряют? Она отвернулась от собравшихся и посмотрела на город за мостом. Остия продолжала умирать прямо у них на глазах, и Лиэль никак не могла отделаться от чувства, что они пытаются выиграть время, не понимая, что будут делать с этим временем дальше.

Если они просто отступят, гниль не остановится. Она продолжит расползаться по улицам, пожирая квартал за кварталом.

Боль в руке снова напомнила о себе резкой вспышкой. Лиэль невольно сильнее опёрлась на Лиама, пережидая очередной приступ. Какая-то часть её сейчас с удовольствием позволила бы остальным решить всё за неё – отвести в безопасное место, найти лекаря, дождаться отца или брата, которые вернутся и скажут, что теперь у них всё под контролем. Но стоило снова посмотреть на почерневшие улицы, как стало очевидно, что ждать уже некого.

Она подняла взгляд на лорда-командующего.

– Если мы сейчас отступим, Остия погибнет.

Сейчас важнее всего было не позволить Годрику увидеть в ней только раненую девочку, чьи слова ничего не значат.

– Пока ещё есть что спасать, я должна вернуться.

Не дожидаясь ответа, Лиэль осторожно высвободила руку из поддержки Лиама и сделала шаг в сторону барьера.

Лорд-командующий сомневался. Лиэль видела тени в его глазах, видела выражение неопределённости на лице.

Она осторожно, но твёрдо высвободилась из хватки Лиама и сделала шаг к барьеру. Медленно и величественно, приподняв подбородок — мимо плывущих, будто бы размазанных лиц, она шла заторможенно, словно в кошмарном, дымчатом сне. В любой миг Лиэль ожидала, что позади раздастся отрывистый приказ лорда-командующего — едва ли без его распоряжения задержать её посмеет кто-то другой — и временами почти хотела, жаждала, чтобы этот приказ в конце концов прозвучал. Однако, за ней следовала лишь звенящая тишина, и шаг за шагом она подходила ближе к барьеру — мимо уцелевших рыцарей, чьи глаза блестели в прорезях шлемов, мимо гвардейцев, смотревших на принцессу со странной смесью непонимания и… чего-то ещё. Робкой надежды?

Или даже, может быть, восхищения?

Сама она не чувствовала себя достойной. Рука болела невыносимо, по щекам, оставляя новые смазанные дорожки, бежали слёзы. Лиэль приблизилась к барьеру, невольно задержала дыхание — и беспрепятственно прошла сквозь едва заметно дрогнувшую серебряную завесу. Звуки позади — лошадиное ржание и лязг железа — стали глухими, будто бы отдалёнными. Зато теперь она более отчётливо слышала крики, что доносились откуда-то с улиц, треск, с которым складывались дома, обваливались внутрь перекрытия. И, самое главное — едва различимое шипение разложения, которое издавала гниль, ползущая по камням Серебряного Моста.

Чёрная волна катилась навстречу. Масса состояла из разлагающейся органики, перемешанной с пеплом, пропитанной кровью и побуревшей землёй, в которой — Лиэль отчётливо теперь видела — копошились могильные черви, сколопендры, опарыши. Она захлестнула тело одного из мёртвых гвардейцев — Джерарда — и будто бы слизнула его, почти не заметив, и сразу двинулась дальше, не оставив даже побелевших костей. Кроме того, теперь в нос Лиэль ударила вонь — отвратная могильная вонь, тошнотворный, сладковато приторный запах смерти. Подумалось, что примерно такой же запах, наверное, должен был исходить от гниющей заживо руки того человека.

Оставалось не более десятка шагов — самое большее, секунд двадцать с текущим темпом. Лиэль закрыла глаза и потянулась к по-прежнему разбросанным вокруг ещё тлеющим искоркам — и, к почти бесконечному запасу огня в своём сердце. В кои-то веки она одна, все остальные надёжно спрятаны за барьером — и можно дать себе свободу, не сдерживаться.

Нет, она не просто может — должна.

Но действительно ли должна?.. Во всём случившемся сегодня Лиэль виделась пугающую закономерность. Столетиями имперская знать угнетала простолюдинов, собственными руками снова и снова вспахивая почву их ненависти — потому что так положено, должно. Потому что так было всегда. Это настолько же естественный и неотвратимый порядок вещей, как и факт, что каждое утро на востоке восходит солнце. Но не был ли гнев черни столь же неизбежным, неотвратимым? Не было ли появление этого нового бога, бога угнетённых, предрешено? Ведь она сама — Лиэль Селвар — должна была стать абсолютным оружием, венцом творения десятков поколений евгенического отбора, совершенной наследницей Триумвирата, преемницей первого серебряного короля Алекдоры? Должна была, но вместо этого она — сломана. Проклята Лирикой, почти неспособна контролировать свои силы. Что если всё случившееся за последнюю тысячу лет, весь этот цикл взлётов и падений — всё это неизбежно вело сюда?

Правда ли Лиэль верила, что способна воспрепятствовать воле бога?

Выйдя за барьер, Лиэль невольно замедлила шаг. Не столько из-за страха перед надвигающейся волной гнили, сколько из-за отвратительного запаха, ударившего почти сразу. До этого его приглушали расстояние и серебряная завеса Алекдоры, но теперь между ней и разложением не осталось ничего. Сладковатая могильная вонь забивалась в горло при каждом вдохе, и на мгновение Лиэль всерьёз усомнилась, что сможет долго находиться по эту сторону барьера.

Гниль продолжала приближаться с той же неумолимостью, с какой сменяются времена года. И в этом бездушном, спокойном движении вдруг виделась не просто магическая катастрофа. Словно к Остии подступала не только смерть, но и последствия решений, которые принимались задолго до её рождения. Последствия, на которые поколениями предпочитали не смотреть, потому что так было проще. И столкнуться с ними почему-то выпало именно ей.

Какая насмешка! Отец отсутствовал. Сёстры и Элиас тоже. Даже Валериан покинул столицу накануне. Будто сама история заранее убрала с доски все действительно важные фигуры. Осталась только Лиэль – не та наследница, на которую сделали бы ставку в такой день.

В этот момент последствия собственного выбора стали волновать меньше, чем последствия бездействия. Если до сих пор Лиэль ещё останавливала мысль о том, что может пойти не так, то сейчас она просто перестала иметь значение – худшее уже происходило.

Серебряное пламя вспыхнуло навстречу гнили. Всю жизнь Лиэль училась не позволять ему становиться больше, чем необходимо. Сейчас же она собиралась потребовать от него больше, чем когда-либо прежде.

Отголоски отгремевшей битвы ещё не развеялись. Вокруг по-прежнему оставалось много огня — под ногами остывали раскалённые добела камни, ветер подхватывал и разносил по окрестностям искры. Воздух, кроме гнилостного зловония, оказался буквально пропитан магией — не чистой энергией астрального моря, но её эхом, вполне достаточным для того, чтобы оказаться катализатором. Лиэль, бывало, испытывала проблемы с созданием пламени в неподходящих для этого условиях или в плохую погоду — здесь и сейчас условия были как нельзя подходящими. Принцесса вдохнула полной грудью и потянулась к рассеянной в пространстве вокруг неё магии — к ещё тлеющим очагам, к искоркам, к отголоскам чужих искусств.

И всё, до чего смогла дотянуться, она вобрала в себя.

Серебро пришло отовсюду. Сперва вспыхнули, жадно облизывая камни, отдельные огоньки, потом побелели, мерцая, искры. Налетел, развевая волосы, раскалённый добела ветер — он принёс с собой жар, ещё больше искр, и огонь. Серебряное пламя пронеслось мимо, не причинив принцессе вреда, и устремилось дальше, вбирая всё больше энергии из пространства, испепеляя всех и всё на пути. Огонь заревел — и Лиэль чувствовала энергию, его трепещущую, свирепую природу на кончиках пальцев, и, повинуясь неясному порыву, взмахнула рукой. Не просто взмахнула, но выполнила круговое движение кистью, сжимая пальцы в кулак — обычно ей ночами напролёт приходилось заучивать арканные пассы, и даже самые простые, естественные для чародеев, движения не выходили, давались с неимоверным трудом. Это же — которое она определённо не знала — получилось само. Естественно и непринуждённо, словно иначе не могло быть. Интересно, неужели другие именно так ощущают всегда свои силы?..

Эта мысль испарилась, подхваченная и унесённая огненным штормом. Повторяя движение кисти Лиэль, волна огня закрутилась в ревущую чудовищную воронку, серебряный торнадо чистого пламени, взметнувшийся к небесам — выше колонн Серебряного Моста, выше барьера. Шторм набирал силу, поглощая всё больше магии из пространства — и Лиэль растворилась в нём, забыв про свою неуверенность и проблемы, про человека в чёрном, про участь простолюдинов, судьбу. Огонь, её огонь, выжигал гниль, подчинял её и использовал в качестве растопки, распространялся во все стороны, укрывая купеческую площадь горящим ковром. Кровавые сумерки превратились в серебряный полдень. Лиэль была одновременно и собой, и колоссальных размеров вращающейся воронкой, серебряным штормом, который не считался с человеческими проблемами, который не помнил, из чего появился и зачем существует. Ничто другое в этот миг просто не имело значения, кроме необходимости разрастаться, гореть, вбирать в себя всё больше огня. Если и существовало что-то противоположное абсолютному, идеально выверенному контролю — это было оно.

Кажется, Лиэль хохотала, сама того не осознавая.

Её шторм облизывал и холодную поверхность серебряного барьера, рвался сквозь неё — но заслон, дрожа и мерцая, держался. Принцесса не знала, как долго продолжалось это странное состояние. Самосознание неохотно возвращалось по мере того, как огонь, выпив все силы из неё и из пространства, начал гаснуть. Никогда прежде Лиэль не чувствовала себя настолько опустошённой — словно в ней не осталось даже крупицы магической силы. Темень нахлынула со всех сторон, возвращая принадлежащую ей по праву непроглядную ночь. Боль вернулась — не только в сломанной руке, но в каждой клеточке тела. Мир перед глазами двоился и плыл, воздуха не хватало.

Лиэль со страхом поняла, что теряет сознание.

Всё это время боль терпеливо ждала за пределами серебряного шторма, будто на время он отгородил Лиэль от собственного тела. Но теперь отсрочка закончилась. Локоть взорвался такой резью, что перехватило дыхание, а ноги дрогнули. Лиэль попыталась всмотреться вперёд, туда, где ещё совсем недавно бушевало её пламя. Хватило ли? Смогла ли она остановить гниль или лишь выиграла для города немного времени?

Она так и не поняла. Мир перед глазами расплывался серебристыми пятнами. Внутри не осталось ничего: ни привычного жара серебряного огня, ни даже ощущения собственного я. Только тяжесть. Лиэль отчаянно хотела вернуть то чувство – ту лёгкость, ту свободу, с которой магия наконец подчинилась ей.

Лиэль моргнула, пытаясь удержать ускользающий мир, но веки вдруг стали слишком тяжёлыми. Кажется, кто-то позвал её по имени?

Поплыли чёрные, затянутые гнилью фасады домов, вздыбились обугленные камни мостовой под ногами, и серебряные искры взвились к непроницаемому, непроглядно-чёрному небу. Лиэль честно попыталась уцепиться за край размытого, ускользающего сознания, сосредоточиться на чём-то важном — на ответственности, на долге, или, в конце концов, на том, как она будет выглядеть в глазах окружающих… Но пьянящее ощущение недавнего могущества развеялось без остатка, сломанную руку пронзила острая боль, а рассудок словно сковал туман. Принцесса даже не успела в полной мере понять, что падает — тьма нахлынула со всех сторон сразу.

Интерлюдия | Грехи отцов

Тлеющие поленья тихо потрескивали в камине. Отец сидел за письменным столом из чёрного дерева, на доске перед ним в четыре ряда были расставлены шахматные фигуры. Пляшущий огонь отбрасывал на его лицо рваные тени, странно углубляя морщины. Склонив голову, Лиэль вошла в кабинет, ступила на ворсистый ковёр и осторожно, почти бесшумно, приблизилась. Со момента событий в Остии прошло три недели, отца же она не видела почти два месяца — и знала, что скорее рано, чем поздно, тот захочет с ней встретиться. Его кабинет в Аргенте мало отличался от того, в котором он работал в столичном дворце.

– Присаживайся, – тихо произнёс Адриан, не удостоив дочь взгляда.

Его серые глаза были прикованы к шахматной доске, которая, казалось, поглощала королевское внимание полностью — хотя все фигуры на ней всё так же занимали стартовые позиции. Его длинные серебряные волосы волнами ниспадали на плечи, подбородок венчала острая борода — отец выглядел так, сколько Лиэль себя помнила, и, казалось, не состарился за прошедшие десятилетия ни на день.

– Сыграем, – предложил он холодным, не терпящим возражений тоном.

Лиэль взглянула на фигуры — на её стороне доски были белые, а значит, ей предлагался и первый ход. Давным-давно, много лет назад, именно отец научил её правилам — с тех пор они играли время от времени, и она, конечно, никогда не выигрывала. Лиэль не до конца понимала, зачем отец тратит время на игру с ней — возможно, это было его представление о том, как нужно проводить время с дочерью.

Поздний вечер снаружи уже полчаса как перешёл в ночь. Фигуры на доске отбрасывали изломанные, дрожащие тени. Лиэль взглянула на отца поверх шахмат — и вздрогнула, понимая, что тот, не отрываясь, уже какое-то время смотрел на неё.

– Что произошло в Остии, Лиэль? – жёстко спросил отец.

Лиэль опустилась в кресло и только после этого позволила себе взглянуть на доску. Когда-то шахматы казались ей едва ли не единственным местом, где можно было доказать отцу собственную ценность. В отличие от магии, которая годами отказывалась подчиняться так, как должна была, здесь существовал понятный порядок вещей: чужие партии можно было разбирать, ошибки – запоминать, а поражения – превращать в опыт. Если достаточно долго учиться, это рано или поздно должно было окупиться.

Белые фигуры терпеливо ждали первого хода. Взгляд почти сразу нашёл знакомое начало – Вессалийскую игру. Именно она обычно позволяла затянуть партию сильнее любого другого дебюта: не победить, но отсрочить поражение. Рука задержалась над доской. Что произошло в Остии? Отец уже знал о случившемся лучше многих из тех, кто был там лично: ему не нужен был пересказ событий. Но тогда о чём именно он спрашивал? О произошедшем с ней? О выводах, которые она сделала после всего?

Лиэль не знала, какого ответа ждёт отец. Слишком откровенный ответ мог обернуться признанием собственных слабостей, слишком правильный – показаться оправданием. Терпение Адриана не относилось к числу безграничных добродетелей, но сегодня она предпочла сначала понять, какую именно партию он собирается играть.

Пальцы наконец пришли в движение. Но вместо привычного безопасного начала ферзевая пешка шагнула на две клетки вперёд – гамбит королевы. Вессалийская игра позволяла выигрывать время, но за годы партий с отцом Лиэль успела усвоить одну простую вещь: продержаться дольше и изменить исход – не одно и то же.

Лишь затем Лиэль подняла взгляд и передала ход обратно.

– Что именно вы хотите узнать, отец?

Адриан Селвар улыбнулся. Подпирая голову кулаком, он некоторое время смотрел на доску, после чего выдвинул навстречу собственную центральную пешку. Несколько последующих ходов практически слились воедино — отец принял навязанные гамбитом условия, после чего сразу несколько фигур с обеих сторон выдвинулись вперёд, развивая встречные наступления. Лиэль смотрела на доску, почти не веря своим глазам: после завершения размена белые вели с преимуществом. Она лидировала в партии против отца — на целого коня, на три очка, если верить книгам из королевской библиотеки.

– Что обо всём этом думаешь ты, – пояснил он спокойно.

Лиэль невольно задержала взгляд на доске: ей было непривычно видеть фигуры в настолько выгодной позиции. Она всё ожидала подвоха – что вот-вот обнаружится ошибка, которую она, как обычно, заметит слишком поздно. Но смягчившийся тон отца, промелькнувшая тень улыбки – или это ей только показалось? – на мгновение заставили Лиэль поверить, что на этот раз ей всё же удалось его впечатлить.

– Сначала мне казалось, что всё происходящее – какая-то ошибка. Случайность, за которой стоит то, что нельзя объяснить.

Она ненадолго замолчала, задумываясь над следующим ходом.

– Но чем больше времени проходило, тем труднее мне было поверить, что всё началось в тот день.

Лиэль нахмурилась, коротко перевела взгляд на отца, но, не выдержав, снова посмотрела на доску.

– Я чувствовала ненависть, исходившую от человека в чёрном. Она словно заполняла всё пространство вокруг себя, пожирая всё подряд и уже не различая виновных и невиновных.

– Я не знаю, кто именно наш враг и что он из себя представляет. Но то, что я почувствовала в Остии, не было похоже на ненависть одного человека. Просто в нём она обрела голос и форму.

Некоторое время отец молчал.

– Его звали Неро. Серебряный дозор опросил тысячи очевидцев, каждую семью, каждого беженца, которые проходили по дорогам через кордоны. Удалось найти семью, жившую по соседству: как мы и подозревали, он происходил из портовых трущоб, родился в тени Моста. Нижайший из низших, обречённый на жалкое существование ещё до рождения, он был старшим сыном матери-одиночки, торговки с рыбного рынка, забеременевшей после ночи, проведённой с залётным моряком с торгового судна. Так говорят в трущобах, по крайней мере.

В голосе Адриана не было сочувствия, сострадания — только задумчивость и отстранённость беспристрастного наблюдателя.

– Ещё говорят, что Неро был смышлёным с самого детства. При помощи доктора с соседней улицы он сам очень рано научился читать, и начал изучать медицину. Говорят, его мать всегда верила, что он выучится и тоже станет врачом. Полтора месяца назад, в начале лета, он угодил под колёса дворянского экипажа — и выжил чудом. Его мать заболела, следом сестра — они все… угасли раньше, чем он успел оправиться и встать на ноги. Он видел, как они умирают на его глазах, и ничего не мог сделать. В доме не было ни монеты, чтобы купить даже самые простые микстуры.

Отец потянулся к фигуре и сдвинул своего офицера. Партия продолжалась — и, Лиэль хорошо это знала, была далека от своего завершения.

– У него были все основания нас ненавидеть. Важно другое — понять, откуда и каким образом у него вдруг появились ресурсы. По вине простолюдина, пустого места ещё вчера, погибли тысячи. Мы были вынуждены оставить город, возведённый ещё первым серебряным королём, нашу столицу. Это недопустимо.

Адриан устало махнул рукой, словно отсекая наскучившую ему тему.

– Твоя магия, Лиэль. Леди Бриджит изо дня в день прилежно заверяет меня, что ты безнадёжна, – тень улыбки снова тронула его тонкие губы. – И тем не менее в народе твоё выступление на мосту уже прозвали “серебряным даром”, и твоё имя третью неделю гремит по всему королевству. Можно ли утверждать, что мы достигли… некоторого прогресса?

История Неро не стала неожиданностью. Он сам рассказал часть её на мосту, и тогда Лиэль решила, что это попытка оправдать происходящее. Теперь же ей казалось, что оправданий он не искал: просто рассказывал, как жил.

– Неро упоминал имя: Каирн. Он утверждал, что Каирн многое забирает, но многое и отдаёт взамен, – от воспоминания о почерневшей руке и гнили, расползавшейся по камню, по коже прошёл холод, – Он говорил о нём как о покровителе. О ком-то, кто увидел его тогда, когда все остальные предпочли не замечать. Но сама сила принадлежала не ему. Неро был лишь её проводником.

Преимущество на доске всё ещё оставалось за ней. Достаточное, чтобы попробовать закончить партию красивой атакой. Но вопрос отца напомнил, как легко принять удачный ход за выигранную партию: в шахматах положение фигур значило куда больше любого отдельного хода.

– Нет, отец, – произнесла Лиэль, всё ещё глядя на фигуры., – Я не думаю, что мы достигли прогресса.

Она едва заметно поморщилась. Одно дело было думать об этом наедине с собой, и совсем другое – произнести вслух перед отцом.

– На мосту магия ощущалась иначе, чем когда-либо прежде. В какой-то момент всё, чему меня учили, просто перестало иметь значение, – пальцы невольно скользнули к серебряному колье на шее, но Лиэль так и не коснулась его, – Я не управляла силой так, как должна была, но перестала ограничивать её.

Вместо решающего удара она усилила давление ещё одной фигурой.

– Если леди Бриджит спросит, научилась ли я лучше управлять своей силой, ответ будет тем же, – Лиэль подняла взгляд на отца, готовая принять его разочарование, – Нет.

Защита отца была безупречна. Его фигуры виртуозно избегали столкновений, не подставлялись под удар и выискивали любые, даже несуществующие, возможности. Тем не менее Лиэль планомерно и неумолимо наращивала давление, развивая полученное в самом начале партии преимущество — и, в конце концов, ей удалось провести атаку, позволившую выиграть ещё одну пешку. Принцесса подходила к финалу партии со значительным перевесом — но также знала, что лучше всего в шахматах отец умел играть эндшпили, когда полёт его фантазии больше не сковывали занимавшие клетки фигуры.

– Возможно, пора признать, что методика леди Бриджит тебе не слишком подходит, – задумчиво произнёс король. – Я попробую восстановить кое-какие договорённости. Конечно, она не брала новых учеников так давно… И всё-таки. Ты бы хотела попробовать другого наставника?

Она ожидала чего угодно: очередного напоминания о собственных ошибках, холодного согласия с оценкой леди Бриджит, даже прямого приказа работать усерднее. Но не того, что услышала. Взгляд по-прежнему был прикован к доске. Преимущество оставалось за ней – не настолько большое, чтобы чувствовать себя уверенно, но вполне реальное. Неужели отец действительно считал, что дело может быть не только в ней?

– Да, отец, – слишком быстрый ответ мог бы прозвучать неуместно, поэтому Лиэль заставила себя продолжить спокойнее, – Я бы хотела попробовать.

Несколько секунд она подбирала слова.

– Леди Бриджит многому меня научила. Но если вы считаете, что мне стоит попробовать другой путь, я хотела бы им воспользоваться.

Только теперь Лиэль подняла взгляд на отца.

– Благодарю.

Отец всегда играл свои эндшпили превосходно. Лиэль имела достаточно большое преимущество, чтобы легко выиграть партию, однако отчего-то совсем не чувствовала за собой необходимой уверенности. Она слишком хорошо знала, что всё способно перевернуть одно неосторожное движение, любая ошибка — и знала, насколько отец любит расставлять на поле ловушки, очевидные только тем, кто способен видеть на три-четыре хода вперёд развитие партии. Нужно было во что бы то ни стало не дать пройти его пешке — ведь, достигнув противоположного края доски, пешка была способна стать королевой.

– Замечательно, – Адриан едва заметно кивнул.

Он совсем не смотрел на Лиэль — расположение фигур на доске занимало его внимание полностью.

– Я постараюсь организовать для тебя занятия с… одной старой знакомой.

Лиэль пугающе мало знала о прошлой — да и, признаться, нынешней — жизни отца. Куда и зачем он постоянно пропадал на недели и месяцы, какие люди существовали в его повседневности за пределами кабинета и тронного зала? У принцессы имелись десятки вопросов, ни один из которых она не решалась задать на протяжении многих лет. Было в Адриане Селваре что-то такое, предостерегающее от излишне личных расспросов.

– Произошедшее на Серебряном Мосту может оказаться нам на руку. Теперь у всего королевства нет ни малейших сомнений в твоих экстраординарных способностях к магии, – он снова кивнул. – Как и должно быть. И в свете участи, постигшей Остию, никто не удивится, если мы отложим начало твоего обучения в Имперском Университете.

Университет был проблемой, которая висела над Лиэль наподобие дамоклова меча на протяжении последних трёх лет. Она не могла контролировать свою магию, и ей удавалось скрывать это до сих пор лишь в силу собственного особого статуса, полученного по праву рождения. Но в Университете для всех студентов были установлены одни правила, и даже если отец и мог помочь ей пройти вступительные экзамены, всё равно её беспомощность неизбежно стала бы очевидной уже на первом занятии. Кроме того, от принцессы рода Селвар ожидали, что она будет поступать в Имперский Университет — его уже закончили Селеста с Валерианом, и прямо сейчас там учились Элиас и Офелия. Отсрочка поступления Лиэль породила бы ненужные слухи и выглядела бы подозрительно. Если только… того не требовали обстоятельства исключительной важности. Неоспоримые обстоятельства.

– Новая наставница попробует привести тебя в форму до Зеркального бала, однако, думаю, более разумно будет дать тебе больше времени. Я договорился для тебя о месте в Дозоре. Ты отправишься в начале осени, и присоединишься к отряду скаутов под командованием надёжного человека, на понимание и молчание которого мы можем рассчитывать. Возможно, настоящий полевой опыт поможет твоей проблеме. Единственное, ты знаешь — дозорные всегда путешествуют налегке. Слуг и фрейлин придётся оставить здесь, во дворце.

Старшая сестра Лиэль, Селеста, за несколько лет смогла дослужиться до должности леди-стратега в Серебряном Дозоре, и теперь под её командованием находился отряд разведчиков. Лиэль слышала от неё о тяжёлых условиях жизни в поле, издержках постоянных ночёвок под открытым небом — слышала и о том, что лишения закаляют, а от такого образа жизни начинаешь со временем получать мало с чем сравнимое удовольствие. Тем не менее, за всю свою не слишком долгую жизнь Лиэль не часто покидала даже стены дворца — и перспектива отправиться куда-то в одиночку выглядела, мягко говоря, устрашающей.

Отец двинул пешку, опасно приближаясь к краю доски. Кажется, Лиэль видела, как можно остановить её. Кажется…

– Ах да, конечно. Тебе исполнилось семнадцать, и, как принцессе, члену королевской семьи, тебе положен личный защитник — телохранитель, который, конечно, отправится с тобой вместе. Я распоряжусь начать подготовку к церемонии выбора.

Каждое следующее предложение Адриана звучало так, словно продолжение партии было просчитано уже давно и теперь он лишь последовательно расставлял фигуры по местам.

Новая наставница. Отсрочка университета. Служба в Дозоре.

Университет всегда оставался вопросом не «если», а «когда». Последние годы Лиэль возвращалась к этой мысли снова и снова, всякий раз упираясь в один и тот же тупик. Оказалось, для решения проблемы потребовалось лишь пережить падение столицы.

Лиэль поймала себя на том, что пытается понять не сам план, а момент, когда он возник. После Остии? Пока она лежала у целителей? Или этот ход появился гораздо раньше, ещё до того, как обстоятельства сделали его возможным?

Пешка отца продвинулась ещё на клетку вперёд. Лиэль внимательно изучила позицию и почти сразу увидела решение. Решение или очередная отцовская ловушка?

Она подняла взгляд.

– Я понимаю, отец.

Селеста не раз рассказывала о походах, разведке и жизни в поле, но тогда всё это казалось частью какого-то другого мира. Теперь же этот мир стремительно приближался к ней самой. Отправляя Лиэль в Дозор, Адриан решал не её личную проблему, и Лиэль это понимала. И всё же для неё самой это тоже был шанс, которым она не собиралась пренебрегать. Сколько бы ходов ни просчитывал отец, партию ещё предстояло доиграть.

– Я сделаю всё необходимое.

После этого она наконец коснулась фигуры и сделала ход, окончательно отрезая пешке путь к превращению.

Отец словно и не ждал ничего другого. Поразмыслив немного, он коснулся своего короля — но, вместо того чтобы сделать ход, с полуулыбкой опрокинул собственную фигуру. Не веря своим глазам, Лиэль смотрела на поверженного чёрного короля на доске. Она победила?.. Действительно победила?

– Превосходная партия, – промолвил отец спокойно.

Некоторое время он смотрел на доску, словно переигрывая партию в голове и анализируя сделанные ходы. Потом со вздохом отвернулся от доски и выдвинул один из ящиков письменного стола — и некоторое время что-то искал внутри. Адриан Селвар поднялся и выпрямился во весь свой внушительный, почти двухметровый рост — всю свою жизнь, сейчас, как и в детстве, Лиэль вынужденно смотрела на него снизу вверх. Он приблизился, останавливаясь рядом — уже совсем близко. На этот раз серые глаза с живым интересом, не отрываясь, смотрели на дочь.

Его длинные пальцы коснулись подбородка Лиэль, чуть приподнимая его и отводя в сторону — словно он хотел взглянуть на её лицо в профиль.

– Ты так похожа на неё, – произнёс мечтательно, отстранённо. – С каждым годом ты всё больше напоминаешь мне свою маму.

Отец отпустил её подбородок и протянул что-то, что прежде держал в другой руке — что-то, отразившее свет камина и весело блеснувшее серебром. Это оказался небольшой ритуальный кинжал, формой напомнивший Лиэль полумесяц. Изогнутое серебряное лезвие было отполировано до зеркального блеска, и в этом сумеречном зеркале девушка увидела на миг своё отражение. Испещренная сложной, изысканной резьбой рукоять оказалась инкрустирована ярко-синим сапфиром.

– Создавший её мастер нарёк её Полночь. Много лет назад она стала моим подарком твоей новой наставнице. Она больше не нуждается в кинжале — и теперь это будет мой подарок тебе. Испокон веков некоторым чародеям требовался особый подход в обращении с энергией, которую мы временно заимствуем в мир смертных из астрального моря. Им нужен проводник, волнорез, обрамляющий и направляющий чистую природную магию. Полумесяц, лезвие Полночи, это созданный одним талантливым чародеем прошлого проводник — идеальное приложение для стихийной, почти неуправляемой, силы. Она научит тебя обращаться с этим артефактом, и он станет твоим оружием. С прошедшим днём рождения, Лиэль.

Лиэль несколько секунд просто смотрела на лежащего на боку короля. За все годы их партий она почти не позволяла себе представлять подобную картину, так что теперь происходящее казалось неправильным. Победа должна была ощущаться радостнее, но вместо этого Лиэль чувствовала только растерянность и не могла подобрать слов, чтобы ответить.

Когда отец поднялся из-за стола, она машинально последила за ним взглядом. Потом – за выдвинутым ящиком стола. Потом снова за ним самим. И лишь когда Адриан остановился рядом, Лиэль окончательно поняла, что разговор ещё не закончен. С самого детства отец казался ей человеком, существующим на некотором расстоянии от всех остальных. Даже сейчас, когда его пальцы коснулись её подбородка, первым чувством оказалось не смущение, а удивление. Лиэль послушно повернула голову вслед за его движением.

«Ты так похожа на неё».

На мгновение ей показалось, что она ослышалась. О матери в их семье говорили редко, словно само её имя принадлежало к числу тем, которых старались касаться как можно реже. Лиэль знала её лицо по портретам, знала несколько историй, сохранившихся в рассказах слуг и придворных, но никогда прежде не слышала, чтобы отец говорил о ней так. Ей хотелось спросить что-то ещё, удержать этот непривычный тон хотя бы на несколько мгновений, но Адриан уже протягивал ей кинжал. Серебро блеснуло в свете камина, и только тогда Лиэль поняла: это был подарок. Первый подарок от отца за всю её жизнь. Лишь после этого она осторожно приняла кинжал обеими руками. Холодный металл оказался непривычно тяжёлым, а объяснения про артефакт, проводник и новую наставницу доходили до неё с запозданием, смешиваясь со всем, что уже произошло за этот вечер: победой в шахматах, словами о матери, обещанием другого обучения, поздравлением с прошедшим днём рождения. И где-то за всем этим мелькнула мысль: может быть, её магия не была приговором. Может быть, всё ещё можно было что-то исправить.

– Спасибо, отец, – тихо произнесла Лиэль, бережно сжимая рукоять кинжала.

Она на мгновение задержалась рядом, будто могла позволить себе ещё что-то, кроме благодарности, но так и не нашла жеста, который не показался бы невозможным.

Интерлюдия | Защитник

Лиэль снилась багровая тьма. Она поднималась из глубин удушливыми клубами дыма, окутывала Серебряный Мост, облепливала, словно живая пульсирующая биомасса, барьер, и поднималась всё выше, к сияющим шпилям. Эта тьма пожирала блистательную столицу, и всё, что могла сделать с этим Лиэль — наблюдать. Отец высоко и холодно смеялся, глядя, как крошатся и ржавеют совсем недавно белоснежные башни. Валериан хмуро смотрел на происходящее исподлобья, скрестив руки на груди. Офелия взирала на Лиэль, чуть склонив набок голову — презрительно и надменно, словно перед ней был не человек, и даже не простолюдин, но мерзкое, замысловатое насекомое.

Принцесса проснулась в холодном поту, всхлипывая и отчаянно хватая ртом воздух. Тонкая нательная сорочка промокла насквозь, сердце бешено колотилось, по всему ложу в полном хаосе были размётаны льняные одеяла и простыни. Лиэль смотрела на нависающий над её огромной постелью серебряный балдахин, восстанавливая дыхание и нащупывая связь с реальностью.

Сквозь узкие высокие окна в спальню принцессы пробивались первые лучи восходящего солнца.

Сегодня был важный день: церемония выбора защитника, обязательное мероприятие в жизни каждого члена королевской семьи, и первая ступень комплексного отцовского плана. В детстве Лиэль часто мечтала об этом дне — о личном защитнике, который опустится на колено и принесёт клятву ей персонально, и после этого она получит возможность распоряжаться, приказывать, и никто больше не посмеет сказать в её адрес грубого слова. Мир с тех пор разросся и усложнился — и теперь Лиэль лучше понимала всю двусмысленность и сложность своего положения, и насколько мало проблем на самом деле способен был решить один мечник. Теперь она ждала церемонии с некоторым волнением — слишком просто было ошибиться, сделать что-то не так, выставить себя в дурном свете. На церемонии наверняка будут Валериан и отец, там соберётся весь цвет знати Аргенты — и именно она, Лиэль, постоянно будет находиться в центре происходящего.

Совсем скоро в дверь вежливо, настойчиво постучали. Элена, камеристка принцессы, привычно вошла в покои не дожидаясь ответа — свежая и полная энергии, как всегда, она первым делом раздвинула тяжёлые шторы. В покои яркими пучками ворвался золотистый солнечный свет, высвечивая частички пыли, зависшие в воздухе, и огромную, пребывающую в полнейшем беспорядке, постель. Каштановые волосы Элены непослушно кудрявились, в её внимательных голубых глазах отражалось летнее солнце — она сдержанно улыбалась, устанавливая на табурет около кровати серебряный тазик. В тазике была прохладная вода с размоченными в ней розовыми лепестками и мятой, на тумбу рядом камеристка методично выложила стопку полотенец, гребень и зубной порошок.

Сегодня Лиэль должна была выглядеть безупречно.

Несколько мгновений Лиэль лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию: сердце всё ещё билось слишком быстро. Она медленно выдохнула, позволяя кошмару отступить вместе с последними обрывками сна, и села на кровать, когда в дверь уже раздался привычный стук.

Элена вошла, как входила каждое утро последние шесть лет. Пока камеристка готовила всё необходимое к началу дня, Лиэль молча наблюдала за её привычными, выверенными движениями. Лишь закончив, Элена задержала на принцессе взгляд. Совсем ненадолго – настолько, что, вероятно, и сама не смогла бы объяснить, что именно показалось ей непривычным. Лиэль поймала этот взгляд и улыбнулась камеристке раньше, чем та успела пожелать ей доброго утра. Лишь после этого она сама поняла, насколько естественным оказался этот жест.

Лиэль знала, что совсем скоро окажется под взглядами всей Аргенты. Любой её жест будут оценивать так же внимательно, как и всегда. Но после вчерашнего вечера всё это перестало сводиться только к мысли о возможной ошибке. Сегодня Лиэль хотелось встретить этот день не со страхом, а с высоко поднятой головой. Не растратить шанс, который отец ей доверил.

– Доброе утро, Элена.

– Доброе утро, Ваше Высочество, – откликнулась камеристка степенно, и, как всегда, вежливо.

Лиэль с неохотой оставила кровать и разместилась на табурете. Тёплая вода с растопленными в ней лепестками роз не только благоухала, но и приятно ласкала кожу. Элена уже заняла позицию позади, и волосы принцессы теперь ласково, но настойчиво гладил гребень. Камеристка принялась старательно и педантично водить гребнем по волосам, расправляя спутанные космы в гладкий, безукоризненный серебряный водопад.

Лиэль смутно помнила, что однажды Офелия капризно рассказывала — не ей конечно, отцу — что её волосы всегда расчёсывала раньше лишь мама. Младшей принцессе испытать подобное самостоятельно не пришлось — она могла лишь догадываться, мечтать, фантазировать. Иногда она представляла, что позади неё стоит не Элена — ей приходилось видеть лицо мамы лишь на портретах, поэтому оно приобретало уникальные, порождённые фантазией принцессы, черты.

– Сегодня важный день, – разрушая иллюзию, негромко заговорила Элена.

Она не то чтобы приглашала Лиэль к разговору, скорее в своей обычной манере констатировала и без того известный всем факт.

– Церемония выбора защитника. Наверное, вы так ждали этого, – временами Лиэль казалось, что она хочет поговорить, оставляет зацепки и ждёт от неё каких-то ответов.

Временами казалось, что Элена втайне всей душой её ненавидит.

– Возможно, вы даже выбрали заранее платье?

Обширный гардероб принцессы насчитывал десятки самых разных нарядов — церемония, конечно же, потребует платья. Одного из лучших, наверняка. Серебряный и чёрный — цвета её дома. Или же…

Тёплая вода приятно согревала ладони. Лиэль ненадолго прикрыла глаза, позволяя остаткам сна окончательно раствориться, пока за её спиной размеренно скользил по волосам гребень. Движения Элены оставались такими же спокойными и точными, как всегда. Иногда Лиэль казалось, что камеристка способна привести в порядок что угодно – от причёски до наряда. Жаль только, что с мыслями всё обстояло куда сложнее.

Лиэль действительно долго ждала этой церемонии. Когда-то ей казалось, что именно церемония станет самым важным днём её семнадцатого года. Но вслух она ничего не сказала: некоторые мысли легче было оставить при себе.

Лишь вопрос о платье заставил её поднять взгляд к зеркалу. На короткое мгновение она увидела в отражении себя в серебряном платье наследницы дома Селвар – именно так Лиэль столько лет представляла себе эту церемонию.

Видение исчезло почти сразу.

– Да, – ответила Лиэль, уже зная, что говорит неправду.