Как знает всякий, хоть отдалённо знакомый с сообществом брыклей, полукозлы разделяются на две неравные части — простолюдинов и знать. Немногие, впрочем, осознают, что, как и везде, есть и у них также и третья: мальчишки-беспризорники и прочая шваль. Наш герой был как раз из таких. Нет, сиротой он не был, просто оба его родителя были, что называется, увлеченными карьеристами. До шести лет Аделард был убежден, что зовут его «Жри быстрее», а настоящее имя узнал лишь от учителя (к слову, в учение его отдали как раз потому, что дать хорошее образование своему ребёнку — это признак здорового и уважаемого члена общества, и кстати, а как там с повышением?).
Может показаться, что учёба для такого ребёнка не будет идти гладко, но нет, Аделард был образцовым учеником. Отличная память и сметливость были лучшим (и единственным) наследством от родителей, а огромные кулаки Мастера Длиннорога (именно так звали учителя) изрядно поспособствовали усидчивости. А вот что касается свободного времени…
У этого, безусловно, не было ни малейших причин, но всё же Эддл был довольно злобным ребёнком. Скорее всего, причиной послужили представления уличных кукольников, которых в ту пору развелось без меры. Юный брыкль задирал тех, кто помладше, ставил подножки более старшим ребятам, а взрослым просто кричал из-за угла обидные стишки. Так и проходило его детство, пока однажды ему не повстречались Дверь и Девочка.
Дверь была самая обычная. Выкрашенная зеленой краской под цвет листвы, она мирно стояла прямо посреди рощи, в которую любил захаживать мальчишка. Про Дверь знали решительно все — это была одна из тех странных местных достопримечательностей, о которых обычно стыдятся рассказать приезжим, но втайне гордятся и изредка припоминают за чашкой горячего пунша. Дверь когда-то была очень нарядной, вся в узорах и символах, но теперь дерево изрядно подгнило и даже порывалось пустить корни — безуспешно, само собой. Некогда она закрывала собой жилище местной гадалки по прозвищу Тетушка Лень. Так-то на самом деле звали её Ленна, но прозвище давно прижилось, а сама шарлатанка была и не против. Тетушка Лень питала слабость к магическим безделушкам и садоводству, гадала она редко и чисто для души. Аделарду, к слову, она тоже пыталась предсказать будущее, но почему-то в его случае хрустальный шар показывал только туман — возможно, сказывался вредный осенний дождь, в те дни зарядивший на добрый месяц. Даже у хрустальных шаров и коварных ведьм предпенсионного возраста бывает ревматизм, знаете ли.
Но вернёмся к Двери. Дверь стояла вместе с собственной рамой, прислонённая к старому дубу, и была она плотно закрыта на ключ. Тётушка Лень очень серьезно относилась к замкам, но очень несерьезно — к уборке мусора, потому всё так и вышло. Однако в этот день, Дверь была слегка приоткрыта, и чуть покачивалась, словно от ветра, хоть в те дни и стоял совершенно мёртвый штиль. Мог ли Эддл устоять перед подобным предложением? Ну, в иные дни быть может, но сейчас его спина всё еще помнила кулаки Мастера Длиннорога. Настроение было паршивым. К тому же, наказан Аделард был ни за что — просто не вовремя задал вопрос учителю, а тот лишние вопросы во время объяснения урока страсть как не любил. В общем, мальчишка решительно отворил эту Дверь и, сделав руками магические пассы, вальяжно вошел в открывшийся проход, ожидая, что сразу же уткнётся в дерево. Ничуть не бывало — кора расступилась, и он кубарем скатился с небольшого холма. Холм стоял на краю полянки, и вот туда-то он и прикатился. А там-то его уже поджидала Девочка.
* * *
Девочка была чуть старше его и совсем не миленькой. Дети вообще редко бывают милыми, чтобы там себе не напридумывали взрослые, но именно эта девочка была особенно некрасивой: слишком чёрная шерсть, слишком короткие ноги, непропорционально огромные глаза (левый чуть косил в сторону, если присмотреться), а еще у неё совершенно не было рогов. Будь на месте Эддла другой, не такой злой ребёнок, он бы возможно и пожалел бедняжку, но наш герой… Не был героем ни в каком смысле. Он посмеялся над девочкой. Он тыкал в неё веточкой и ходил колесом, он насмешливо блеял и называл её «криволапкой» и «недорожкой», и хоть всё это с натяжкой можно было назвать правдой, но под серьезным взглядом девочки запал Аделарда понемногу утих. «Что это на меня нашло, разве не странно?» — некстати подумалось ему в тот миг. Огромные глаза девочки тотчас вспыхнули странным светом, но мальчик ничего не заметил, увлеченный некстати возникшими мыслями. Лес уже не казался ему таким уж весёлым местом, да и девочка, как раз в этот момент доставшая из огромного полого пня трактат по метафизике, уже не казалась такой уж уродливой — скорее, загадочной и любопытной. Взрослый человек, наверное, испугался бы, но этот брыкль был ребёнком, а дети редко боятся того, что видят. В залитом полуденным солнцем лесу пугаться ему было нечего.
Кто знает, что случилось бы с ними потом, но внезапно их прервали. Из сумрака леса показались сотни и сотни существ: грималкинов и жутеней, и эльфы, и даже один мшанник, что был похож на безмерно разросшийся лиственный шар — его с торжественной серьезностью толкал перед собой еще один разодетый в ливрею эльф. Были и другие, более причудливые существа. Все они скандировали странные слова, смысл и даже само звучание которых Аделард так и не смог постичь. Процессия медленно шла, появляясь с одной стороны поляны и почти тотчас скрываясь в противоположной. Они шли прямо на этих двоих, и мальчишка невольно встал на пути потока, прикрывая девчонку собой, однако волшебные существа просто обошли его, ни на мгновение не сбиваясь со своего зловещего ритма.
Когда последний крошечный зверь прошествовал мимо, отбивая ритм на огромном, вдвое больше его самого, барабане, Аделард обернулся, чтобы спросить у незнакомки, все ли с ней в порядке. Как оказалось, та уже была за самой его спиной. Столкнувшись с ней лицом к лицу, мальчик отпрянул, но девочка всего лишь одним движением коснулась его, и он замер в оцепенении. Она заглянула в его глаза и впервые произнесла что-то. «Возвращайся, когда станешь старше, мальчик» - так она сказала, и в словах её были смертельная жажда, неловкая надежда и древняя тьма. Она толкнула его в высокие травы, и он летел, летел, летел, не в силах пошевелиться, пока… Не очнулся на заднем дворе местного аристократа. Ну и влетело ему тогда!
* * *
Надо отметить, загадочный паралич-то держался недолго, буквально пару минут. Этого времени, впрочем, как раз хватило, чтобы его заметил некстати выглянувший прогуляться аристократ. Ох и злился он! Всё задавал свои вопросы, допытывался, откуда мальчишка вообще тот взялся, а Эддл… Молчал. Он больше не мог говорить, и уста его были связаны. Он сбежал с позором, и вслед ему неслись проклятья, но, как ни странно, больше ничего особенного в связи с этим не произошло.
Немота… Удивительно, но внезапная немота не особенно изменила его жизнь. С родителями он последний раз говорил года три тому назад — они с матерью случайно пересеклись за завтраком и пожелали друг другу приятного утра. Учитель был счастлив, что хотя бы один из «мелких пакостников» перестал галдеть. Что до остальных… До остальных не было дела уже самому юноше. Встреча с Девочкой что-то изменила в нём. С тех пор он часто незаметно для себя самого дотрагивался до кончиков рогов и думал — ни о чём конкретном, просто словно бы ожидая чего-то. Он всё меньше времени проводил на улице, и всё больше — за книгами. Он научился общаться без слов, одними жестами. Он научился писать одновременно быстро и очень изящно, за что был даже отмечен местным лордом — тем самым, на заднем дворе которого он некогда приземлился. Впрочем, и это признание никак не повлияло на его судьбу.
Неизбежный факт: образование редко может поспорить с длиной рогов. Когда юноша повзрослел и настало время самому зарабатывать на жизнь, оказалось, что его сомнительные таланты никому особенно не нужны. Родители всё так же упорно старались достичь высокого статуса, и Аделард просто тихо, не прощаясь, съехал из родительского дома. Едва ли его отсутствие вообще заметили. Устроился он банальным грузчиком на складе некоего мелкого контрабандиста по имени Зловред.
Зловреда на самом деле звали Роберт, но он справедливо рассудил, что с таким именем карьеру в преступном мире не сделаешь. Зловреду Эддл с ходу понравился — ещё бы, кому не понравится немой работяга? Ни тебе жалоб, ни просьб поднять зарплату — просто золото, а не работник; а уж золото этот человек практически боготворил. Так вот и получилось, что усердный брыкль сначала всё утро таскал тяжеленные мешки и ящики на причал, а вечером таскал их же, но обратно. Днём обычно ничего не происходило, и он выходил на прогулку или попросту спал, а вот ночью, бывало, приходилось поработать вдвойне. Так бы он и закис окончательно на этой работе, но однажды случилось вот что: при одной такой ночной погрузке его напарник случайно выронил одну из вещей — что-то длинное и широкое, но очень тонкое, наподобие столешницы. Ткань, скрывавшая предмет, распахнулась, и в прорехе показалось покрашенное зеленью дерево — совсем как тогда, в детстве. Да, это была дверь, и она манила Эддла, настойчиво звала прикоснуться… Но тогда он лишь снова задёрнул ткань, помогая приятелю. Лицо его в тот момент не выражало ничего, но с тех пор он принялся за работу с удвоенной силой.
Зелёная дверь не раз и не два вновь появлялась на его пути. Новый антикварный магазин. Новая таверна. Семья, только что въехавшая в новый дом и сменившая двери. Дверь преследовала его, но он всегда проходил мимо. Зловред за эти годы невиданно поднялся, встал практически вровень с аристократией. Он предложил Аделарду стать его личным помощником, но тот лишь покачал головой. К тому времени брыкль уже все для себя решил.
Когда Дверь снова встала на его пути, он не задумываясь вошёл в неё. В этот раз она привела его на огромную террасу, выстроенную прямо в окутанном туманом лесу. Небольшие столики были расставлены, казалось бы, безо всякой системы и толка по всей площади, но при этом туман легко разделял их друга от друга, а между ними оставалось достаточно места для плясок бесчисленных жутней и их зачарованных слушателей. Брыкель с сомнением посмотрел на гостей, некоторые из которых были истощены настолько, что казались почти мертвыми, и проследовал к бармену — огромному, в три обхвата мшанику, чье округлое тело было ему смутно знакомо. Бармен не задавал вопросов, он просто молча кивнул в сторону одного из столиков, за которым сидела женщина-брыкель, чьи величественные рога возвышались на многие ярды вверх. В этот раз она назвала себя. Шабби, так её звали. Они долго беседовали — если это можно назвать беседой, ведь один не мог разговаривать, а другая лишь улыбалась, лениво покуривая длинную трубку из сердцевины гриба. Но тем не менее, они говорили. Иногда слова не нужны, иногда же...
* * *
Она рассмеялась и выдохнула клуб серебристой пыльцы ему в лицо.
- Я слишком стара для тебя, мальчик. Стара, и одинока.
Её многотысячное потомство окружило террасу, и их светящиеся глаза превратили темнеющий лес в подобие звёздного неба. Но Аделард не оглянулся, он смотрел только на неё.
- Прости меня, - прошептал он, вновь пробуя на вкус пропитанные солью слова. — Я тогда был редкостным козлом.
Она вновь рассмеялась, и музыка, что до этого момента наполняла бар, вдруг стихла. Гости лишённые привычных уже чар, затравленно озирались в поисках выхода, но никто не проронил и слова. Женщина медленно наклонилась к нему и подарила самый долгий, древний и одинокий поцелуй на свете.
- Нет, - отвечала она. — Ты был уникальным.
Шабби забрала его прочь, подальше от бесконечной вечеринки, в самую глубину тёмных лесов, и там он служил ей — десять тысяч фейских лет, что по человеческому летоисчислению равняется примерно полутора минутам, — а когда забрезжил неисчислимый рассвет, она покинула его. Аделард ещё долго смотрел он ей вслед, пока цепляющие облака рога окончательно не скрылись в немилосердном тумане, а в ушах его звенели последние слова Шубби:
«Найди меня, когда станешь старше, мальчик. Быть может, тогда я забуду своё одиночество»
* * *
В этот раз он вернулся домой не с пустыми руками. Голос вернулся, хоть в разговорах и не было нужды, а в сердце его цвели жутким цветом осколки гламора. В снах пели шипы и тысячи глаз сияли в полуночной чаще. И было ещё одно, быть может, самое ценное: в его руках покоился кусок тонкой шкуры, на которой его собственным безупречным почерком было написано лишь одно непонятное слово: «Спорынья».