8 июля 1937 года исследовательское судно «Сантьяго» отчалило от пристани Рио-Гальегоса и направилось в сторону Огненной Земли. На его борту, помимо членов команды, находилось около двух десятков ученых – как латинского, так и европейского происхождения. Цель экспедиции была поставлена правительством Аргентины и сугубо материальна: от ученых требовалось разведать природные богатства острова Эстадос и дать оценку перспективности их добычи. Кто-то из них следовал зову сердца, а иных привлек щедрый гонорар… Однако, корабль так и не достиг точки назначения, бесследно исчезнув на исходе восьмого дня плавания.
Последний сеанс радиосвязи «Сантьяго», состоялся между ним и постом береговой охраны Порта-Стенли: это само по себе свидетельствовало о том, что судно сильно отклонилось от курса. Было ясно, что экипаж и пассажиры «Сантьяго» столкнулись с неким бедствием, но обильные помехи и сбивчивая речь радиста не позволили потенциальным спасателям разобраться в точной природе нависшей над судном угрозы. Человек, вышедший на связь, утверждал, что судно потеряло управление и движется навстречу грозовому фронту, но не мог назвать причину поломки и проигнорировал вопросы о возможности ее устранения. Названные им – с четвертой попытки – координаты внесли еще большую сумятицу в разворачивавшиеся события: судя по ним, «Сантьяго» находился не более чем в десятке морских миль от другого судна, незадолго до этого свидетельствовавшего о ясной погоде и отсутствии волнения на море. Береговой охране не удалось добиться от радиста чего-то еще: по мере того, как помехи усиливались, его голос становился все более паническим, а слова – все более бессвязными. Под конец они полностью потонули в фоновом шуме, гуле и грохоте, а затем передача оборвалась.
Ближайшие корабли немедленно выдвинулись на помощь терпящим бедствие, но, в конечном счете, так и не обнаружили в обозначенных координатах ни самого «Сантьяго», ни даже признаков постигшей его участи. Последующие поиски с привлечением военно-морского флота также не принесли результатов: злосчастное судно словно растворилось в водах Атлантики, не оставив после себя ни обломков, ни тел погибших. Спустя неделю, власти приняли решения прекратить спасательную операцию, тем самым окончательно погасив надежду на счастливый исход.
Хотя судьба корабля осталась невыясненной, официально он был признан потерянным в море, а люди, находившиеся на его борту – пропавшими без вести. Гибель «Сантьяго» породила множество теорий – от относительно правдоподобных до фантастических. Не претендуя на правду, они, тем не менее, на протяжении недель служили пищей для увлеченных споров и передовиц желтой прессы. А затем шумиха улеглась и все причастные уверились в том, что тайна исчезновения «Сантьяго» никогда не будет разгадана. Вот только Провидение имело свои планы на этот счет…
29 августа этого же года произошло событие, вновь притянувшее к «Сантьяго» внимание газет, а вскоре – и их ошеломленных читателей. Причиной тому послужил молодой европеец, обнаруженный командой траулера «Иглесио» в шлюпке, дрейфовавшей в 20 милях к югу от пролива Ле-Мер. По свидетельству капитана, спасенный походил на покойника: его впалые бока, скрюченные пальцы и невидящие глаза непостижимым образом сосуществовали с вздымающейся грудью и бьющимся сердцем. Вопреки прогнозам корабельного врача, “мертвец” отчаянно цеплялся за жизнь, проявив небывалую для столь измученного человека волю. Утолив – при содействии экипажа – овладевшие им голод и жажду, бывший пленник волн отдал себя в руки сна. Через несколько часов он пробудился с пронзительным криком – и врачу с его ассистентом понадобилось потратить немало усилий, убеждая спасенного в том, что худшие тяготы остались позади. И все же, степень физического и психического истощения «Джона Доу» - как окрестили его моряки – была такова, что в первые двое суток на борту «Иглесио» от него не удалось добиться ни единого членораздельного слова. Представиться он сумел лишь вечером третьего дня: как выяснилось, его действительно звали Джон, но не Доу, а Редмонд.
Дальнейшие слова спасенного породили больше вопросов, чем ответов. Редмонд объяснил, что является геологом по профессии и заявил о своей принадлежности к членам экспедиции, пропавшим вместе с «Сантьяго». Эта часть его истории – к всеобщему удивлению - была подтверждена вскоре после прибытия в порт, однако, последующие утверждения ученого заставили усомниться в его здравомыслии даже людей наиболее широких взглядов.
По словам Редмонда, первые дни плавания прошли без запоминающихся событий, хотя отчасти виной тому была морская болезнь, заставившая геолога практически безвылазно обосноваться в предоставленной ему каюте. Но на седьмой день пути обыденность сменилась чередой необъяснимых явлений. Первым признаком надвигавшейся беды стала пелена молочно-белого тумана, сформировавшаяся с пугающей скоростью и, при том, столь плотная, что пробиться сквозь нее не мог даже свет корабельного прожектора. Почти сразу же штурман сообщил об отказе навигационного оборудования, а судно начало ускоряться, словно влекомое течением непреодолимой силы. Экипаж попытался увести корабль в сторону, но тогда со стороны кормы раздался оглушительный скрежет и лязг. «Сантьяго» тут же потерял управление: как позже выяснилось, причиной тому послужило повреждение рулевой лопасти. Произойти это могло из-за столкновения с неким плавучим объектом – во всяком случае именно в этом пытались убедить себя моряки. Но слишком многие видели изувеченную пластину собственными глазами – включая самого Редмонда. Мало кто осмелился говорить об этом открыто, но, по общему мнению, повреждения имели явное сходство со следами от огромных когтей или зубов.
Во время этих необъяснимых событий радист «Сантьяго» непрестанно пытался выйти на связь с внешним миром, но удалось ему это лишь раз – когда отправленная в пустоту просьба о помощи достигла Порта Стенли. Экипаж не был уверен в точности переданных координат и не знал, как долго им придется ждать спасения. Минуты сменяли часы и на борту зазвучали слова о морских проклятьях и происках дьявола. Даже пассажиры – люди науки – перестали искать объяснения и начали постепенно поддаваться атмосфере сгущающегося страха. И тогда туман рассеялся, словно полог, сдернутой единым взмахом исполинской руки.
Возгласы радости и облегчения разнеслись над кораблем, но жизнь их была мимолетной. Прямо по курсу судна, не далее, чем в миле, высился одинокий скалистый остров. Его форма напоминала усеченную пирамиду – или сломанное острие копья, торчащего из-под толщи вод. Плато на вершине обрывалось вниз гранями отвесных утесов почти однородного, серовато-желтого оттенка, а у их подножия виднелись нагромождения остроконечных скал. Моряки не могли повлиять на курс «Сантьяго» и им оставалось лишь смотреть, как корабль несется навстречу неминуемой гибели. Но, как и прежде, в происходящее вмешалась некая незримая сила.
Судно само по себе замедлилось и повернуло вбок, будто повинуясь приказам умелого лоцмана. Подойдя ближе к острову, «Сантьяго» вошел в крохотную бухту, зажатую между трехсотфутовыми утесами, и замер у крохотного пляжа в ее глубине. Оказавшись в относительной безопасности, экипаж в очередной раз передал сигнал бедствия и, под руководством капитана, приступил к осмотру полученных кораблем повреждений. Часть ученых присоединилась к ним, другие же, рассудив, что при текущих обстоятельствах помочь им может даже самая малость, спустили на воду шлюпку и высадились на ближайший берег. И там их ждало неожиданное открытие.
Хотя никто из присутствовавших на корабле не мог сказать, в какую часть океана занесла их злая судьба, все они были уверены в том, что это клочок суши – необитаемый. Даже дикарь, безразличный к достижениям цивилизации, не смог бы выжить на бесплодной, отвесной скале, затерянной среди морских просторов. Живых аборигенов на острове и впрямь не было. Но в прошлом эта земля была населена – и отнюдь не дикарями. Каменная пристань, которую ученые издалека приняли за пляж, была лишь началом: от нее расходились мощеные плитами тропы, столь широкие, что их правильнее было бы назвать трактами, и поднимались к вершинам скал ряды бесчисленных ступеней. Изумление, овладевшее членами экспедиции после высадки, сменилось смесью восторга и шока, когда они, потакая любопытству, взошли на гребень опоясывавшей бухту гряды. Открывшееся зрелище поражало воображение: циклопические статуи, многорукие и звероподобные, высились посреди спиральных площадей; анфилады колонн, сравнимых с столпами кафедрального собора, опоясывали громады величественных дворцов; и даже обрамляющие долину утесы не избежали внимания древних зодчих – из них повсеместно выступали очертания высеченных в камне храмов, размерами и искусностью способных затмить древнюю Петру. Город был пуст, заброшен и безмолвен – лишь редкие порывы свистящего ветра нарушили его вековую тишину. Но он также казался нетронутым временем: шершавые, истертые стены и редкие трещины не нарушали иллюзию частицы прошлого, хранящей первозданный облик на протяжении миллионов лет – подобно жуку, застывшему в капле янтаря.
Хотя большинство членов экспедиции были далеки от исторических наук, будучи людьми образованными, они понимали, что им довелось столкнуться с тем, что одним своим существованием ставило под сомнения общепринятые представления об этапах развития цивилизации. Всеобщее потрясение лишь усилилось, когда профессор Уилкинс – широко известный антрополог и автор множества научных работ – нехотя признал, что архитектура Города абсолютна чужда как индейским культурам Южной Америки, так и любым другим из известных ему. Эти слова вдохновили и воодушевили ученых: неувядающая жажда знаний, присущая людям науки, разгорелась пуще прежнего под сенью венка первопроходцев. Открытие не оставило равнодушными и экипаж «Сантьяго», хотя и по более приземленным причинам: пока наиболее простодушные моряки грезили о тайных кладах - горах золота и бриллиантов, - их смекалистые коллеги уже приценивались к испещрённым неизвестными знаками табличкам, гадая о размере сумм, с которыми готов расстаться ради них заинтересованный коллекционер. Новые перспективы обещали богатство и славу, а медленное, но неотвратимое восстановление руля «Сантьяго» вселяло надежду на скорое спасение; казалось, даже пережитый в море кошмар ушел в прошлое, но как вскоре выяснилось, он лишь погрузился на глубину, ожидая своего часа.
…Это была не история о группе взбудораженных первооткрывателей, бесстрашно ступивших на территорию, будто бы принадлежащую иному миру, и не повесть о гениальных умах, раскрывающих вековые тайны. Это была история о безумии и смерти.
Праздные настроения угасли на исходе первого дня, когда в сгустившейся тьме Редмонд и его товарищи в какой-то момент все как один осознали, что на этих пустынных берегах они были лишь кроликами, ступившими в волчье логово; мореходами, поддавшимися очарованию сирен. Нечто незримое и неосязаемое, но от того не менее реальное, забрало в ту ночь своих первых жертв. Профессор Уилкинс, доселе отличавшийся сдержанностью и миролюбием, с воплем подхватил брошенную кем-то лопату и одним ударом размозжил голову своего коллеги, доктора Брауна. Затем, прежде чем его успели остановить, Уилкинс с истерическим хохотом метнулся прочь по тропе, уходившей в глубину острова. Впоследствии его так и не нашли - ни живым, ни мертвым. Хотя произошедшее потрясло даже самых стойких членов экспедиции, истинный ужас настиг их несколькими часами позже, когда ученые обнаружили, что некто разбил вдребезги корабельную радиостанцию, лишив их последней надежды на связь с внешним миром. И слишком поздно прознали они о пробоине в днище, исправно, на протяжении часов, наполнявшей трюм холодной морской водой.
Дальнейшие события стали чередой кошмаров, словно бы поднявшихся из темнейших глубин человеческого подсознания. Нечто чуждое, жестокое и голодное обратило свой взор к сгрудившимся на берегу людям. Стремительные тени, вечно таившиеся на границе восприятия, но никогда не показывавшие свое истинное обличье, обрушивались на ученых каждый раз, когда один из - по беспечности или необходимости - позволял себе удалиться от коллег. Иные из жертв пропадали бесследно, лишь успев разорвать страдальческим криком ночную тишину; другие же отыскивались в состоянии столь изувеченном, что опознать их удавалось лишь по личным вещам. Но даже это не внушало пленникам острова такой ужас, какой несли те немногие, кого не посчастливилось отыскать с искоркой жизни, все еще теплящейся в теле. Редмонд так и не решился описать слушателям их состояние или раны, но обмолвился, что ему и остаткам выживших не оставалось ничего иного, кроме как даровать своим бывшим коллегам милосердие смерти. Эта проклятая лотерея длилась несколько дней: уцелевшие тщетно пытались найти спасение от незримого врага, беспомощно наблюдая за тем, как он раз за разом лишает жизни их собратьев по несчастью. Когда их осталось четверо, обреченность похоронила страх и Редмонд совместно с коллегами принял решение отправиться вдоль побережья - в глубине души теша себя наивной надеждой на избавление. Спустя часы - а быть может и дни - группа достигла развалин циклопического амфитеатра, отстроенного древними зодчими на западной оконечности острова.
И тогда один из спутников Редмонда - бостонский профессор по имени Патрик Зейн заявил, что слышит голос покойной жены, доносящийся из-за приоткрытых врат вырубленной в скале арки. Никто и глазом не успел моргнуть, когда Зейн метнулся меж своих компаньонов и растворился в чернильной мгле. Никто не посмел последовать за ним. Следующее бедствие нагрянуло безо всякого предупреждения: выпускник инженерного факультета, чье имя Редмонд так и не смог вспомнить, перебирался через упавшую колонну, когда неведомая сила внезапно подняла его в воздух. Недавний студент отчаянно боролся, силясь освободиться от хватки своего пленителя, но тот был, скорее, явлением природы, а не сущностью способной на жалость и сострадание. Порыв, подобный тяжелому вздоху, пронесся по амфитеатру, и брошенная жертва ударилась о ряд восходящих ступеней с такой силой, что ее тело потеряло даже подобие человеческого облика.
Поддавшись панике, последняя, помимо Редмонда, живая душа - обычный моряк, отзывавшийся на имя Стив, - бросился к каменному алтарю и судорожно схватил блеснувший у его подножия нож. Но инстинктивно надеясь обрести защиту, он лишь приблизил свой конец. Нож в руке Стива взмыл - и вонзился в его живот; один раз, другой, третий. По словам рассказчика, все выглядело так, будто моряк пытался не расстаться с жизнью, а причинить себе как можно большие, невыносимые, нестерпимые страдания. Не переставая кромсать свое тело, он улыбался, скалился, ухмылялся, в то время как его немигающий взгляд продолжал следовать за каждым движением Редмонда. Тот же не хотел знать, чем закончится эта сцена.
Редмонд бросился бежать, не разбирая дороги, но, не преодолев и сотни футов, потерял равновесие и рухнул на растрескавшиеся плиты арены. Его сердце грохотало как барабан, а меж колонн амфитеатра носился протяжно стенающий ветер, но это не помешало молодому ученому различить отчетливый звук приближающихся шагов. Незнакомец шел мерно, медленно, неотвратимо. Казалось, что ни разбитые ступени, ни торчащие отовсюду осколки плит не причиняли ему даже малейшего неудобства; лишь похрустывала в такт под ногами мелкая каменная крошка. Редмонд знал, что если он обернется, то встретит не смерть – но куда более худшую участь. Он не стал задаваться вопросом, откуда пришло это откровение. Вместо этого ученый вскочил на ноги и из последних сил снова рванулся прочь.
Как и почему ему удалось добраться до той самой проклятой пристани, Редмонд не помнил, но не будучи человеком верующим, он благодарил за это лишь свои внезапно пробудившиеся инстинкты. Так или иначе, ученому предстояло сделать выбор: и поскольку он не собирался бросать свою жизнь в горнило ужасных судеб, настигших его коллег, выбор этот заключался во всего лишь двух вариантах. Редмонд с негодованием отринул первый, мысленно укорив себя за трусость, и с поспешностью приступил к исполнению второго. Сперва он погрузил в пришвартованную шлюпку остатки воды и продовольствия. Затем настала очередь всякого рода снаряжения, способного помочь ему в плавании. Наконец, ученый шагнул в шлюпку, взялся за весла и принялся грести, неистово и неустанно. Даже по прошествии часов он ни разу не обернулся: то, что осталось позади страшило геолога куда больше, чем грозящие ему гибелью холод и истощение.
Последующие недели обернулись для одинокого мореплавателя причудливым калейдоскопом видений: Редмонд и сам не был уверен, где пролегала грань между снами и явью. В воспоминаниях ученого соседствовали ощущение невесомости, и тихий голос, нашептывающий проклятья и благословения; вереницы образов, словно вырванных из иных миров, чудовищных и прекрасных; незатихающая мелодия бесчисленных флейт и древние храмы, сокрытые под толщей вод в недостижимых глубинах... Трезвомыслие возвращалось к нему редко и ненадолго, и в те краткие минуты Редмонд вновь обнаруживал себя в крохотной шлюпке посреди бескрайнего океана, не имея ни малейшего представления о том, сколько дней прошло с момента его последнего пробуждения. Ученый заметил, что сделанные им запасы воды и провианта как будто бы не оскудевали, а холод, вопреки логике, напоминал о себе лишь редкими уколами, но у него не было сил ни для радости, ни для изучения этих феноменов. Порой он проводил время в полной неподвижности, меланхолично размышляя о том, что даже небольшое - по меркам океана - волнение вод опрокинет его утлую посудину. Но воды оставались неподвижными на протяжении всего плавания - до тех пор, пока «Иглесио» не поднял Редмонда на борт - исхудавшего и страдающего от обморожения, но живого.
Не стоит и говорить, что рассказ единственного выжившего пассажира «Сантьяго» был принят с изрядной долей скептицизма: как членами команды «Иглесио», так и представителями властей, допрашивавших ученого впоследствии. Хотя Редмонда не обвиняли во лжи напрямую, общественность сочла его историю следствием тяжелой психической травмы, вызванной многодневной борьбой за жизнь в безнадежных условиях. Конечно, нашлись и злые языки, предположившие, что Редмонд скрывает за фантазиями свое личное участие в гибели «Сантьяго» и его экипажа, но, поскольку никаких доказательств так и не было предоставлено, эти обвинения сгинули втуне.
Однако, история молодого ученого нашла немалый отклик, попав на страницы желтых газет. В то время как уважаемые издания нещадно купировали его рассказ, сведя пережитое Редмондом до обычного кораблекрушения с последующим выживанием на торчащей из воды скале, менее избирательные акулы пера вцепились в геолога бульдожьей хваткой. Убежденность спасшегося, его внимание к деталям и эмоциональная вовлеченность, с которой он повторял одну и ту же историю подарила газетчикам подходящее топливо для розжига очередной сенсации. Поднявшаяся шумиха бушевала несколько недель и затихла лишь после того, как судно, зафрахтованное на личные средства состоятельных читателей, обследовало указанные Редмондом координаты и не нашло в них никаких признаков земли. Окончательную точку над «И» поставила аэрофотосъемка, проведенная в регионе несколькими днями позже: хотя на одном из снимков сквозь пелену опустившегося на море тумана проглядывали некие неясные очертания, подавляющее большинство экспертов признало их браком фотопленки.
В последний раз Редмонд показался на страницах газет в связи со своим таинственным «исчезновением», которое вскорости было полностью опровергнуто. Истина заключалась в том, что молодой ученый за время своего пребывания в Аргентине полностью оправился от физических травм и пожелал вернуться на родину – в Малую Англию. Его желание было исполнено при содействии посольства Соединенных Штатов, втайне от широких масс обеспечившего ученого билетами сразу нескольких авиаперевозчиков. Нежелание молодого геолога вновь подниматься на корабль было легко объяснимо; к счастью, зарождавшаяся сеть воздушного сообщения позволила ему добраться до дома без дополнительных приключений.
К сожалению, прогнозы докторов психологических наук, курировавших Редмонда в то время, как он оправлялся от ран, не сбылись. Ученым мужам, заверявших и самого геолога и сочувствовавших ему о сугубо благотворном влиянии знакомой обстановки, впору было посыпать себе головы пеплом. На родине психическое состояние Редмонда продолжило ухудшаться и вылилось в несколько неприглядных эпизодов, по итогам которых наблюдавшие за ним врачи приняли заключение об опасности пациента и необходимости его изоляции от общества. Так единственный человек, благодаря своей воле и отваге переживший катастрофу «Сантьяго», обнаружил себя очередным пациентом печально известной лечебницы Аркхэма. И хотя, в сущности, его истинным узилищем были не ее каменные стены, а безымянные ужасы, поселившиеся в глубинах разума, с этого момента Джон Редмонд стал вечным пленником, обреченным доживать жизнь под надзором безучастных эскулапов.
И хотя эта печальная история подошла к концу, она, как это часто бывает, дала начало чему-то новому. Никто не знает когда и почему группа профессоров Мискатоникского Университета проявила интерес к выжившему с «Сантьяго», вопящему, плачущему и смеющемуся в своей камере на протяжении долгих часов, дней и недель. Остается неизвестным и то, о чем они говорили с человеком, едва способным связать пару слов и какие истины открыл он им. Но, вероятно, именно в этот день вздрогнули и завращались шестерни Провидения.
В одну судьбоносную ночь, в сумрачной аудитории Университета, освещенной лишь неверным пламенем догорающих свечей, собрались вместе закадычные друзья и заклятые враги, умудренные сединами наставники и подающие надежды юнцы. Тема разговора была столь странной, столь путанной и касалась вещей совершенно невообразимых для рядового обывателя; но если бы чужак по прихоти судьбы оказался среди собравшихся, он бы осекся прежде чем слова насмешки вылетели из его рта – настолько мрачны и суровы были лица профессоров. Разговор продолжался всю ночь. А на ее исходе лязгнули замки потаенных погребов, распахнулись двери глубинных хранилищ, а пыльные стены запретного архива впервые за долгие годы озарили отблески тусклого света. Профессора искали ответы: шелестели страницы тысячелетних гримуаров; разворачивались манускрипты, хранящие тайны минувших эпох; будто в детской игре передавались из рук в руке драгоценные артефакты. Но все совпадения были случайны, найденные паттерны вели в никуда, а каждый незначащий ответ порождал ворох новых вопросов. И все же, никто из присутствовавших ни на миг не усомнился в значимости тех крупиц знаний, что принес с собой из иного мира Джон Редмонд. Отложив книги, ученые совещались еще несколько часов, а когда они истекли – приняли решение.
15 января 1938 года Мискатоникский Университет объявил о начале подготовки к крупной исследовательской экспедиции. Ее цели – если судить по заметкам в прессе – указывались нарочито расплывчатыми, как если бы организаторы, осознавая невозможность сокрытия предприятие от общественности в виду его размаха, постарались сделать свой замысел максимально безынтересным в глазах любых невовлеченных лиц. Движущей силой экспедиции стал пароход «Персефона», долго время выполнявший пассажирские перевозки вдоль всего Восточного побережья. Приобретение столь крупного судна не рассматривалось на начальном этапе, но щедрость анонимного бенефициара позволила попечительскому совету действовать, не считаясь с тратами. Во главе корабля встал Эдмунд Верр, некогда обучавшийся в стенах Университета под началом самого Генри Армитеджа, но в конечном счете, отринувший жизнь ученого-затворника ради романтики морских просторов. Прекрасные рекомендации и отчаянная храбрость этого человека вкупе с немалыми познаниями в области эзотерики сделали из него идеального кандидата на роль капитана, которому предстояло совершить вояж в неизвестность.
Экспертиза Верра, дополненная познаниями профессоров с прикладных факультетов и нескончаемым потоком средств, превратила «Персефону» в подлинное чудо инженерной мысли: потрепанное годами судно обрело новую жизнь в виде плавучей лаборатории, небоящейся штормов и способной совершать многомесячные переходы. Далее перед деканатом встала дилемма: по очевидным причинам они не могли раскрыть будущим членами экипажа истинный характер экспедиции, но капитан Верр посчитал недопустимым держать матросов в неведении о страшной опасности, ожидавшей их в конечной точке плавания. Путем долгих переговоров, подмены понятий и жонглирования формулировками, стороны сумели найти точки соприкосновения: теперь «Персефоне» грозили подводные рифы, ураганы и поля айсбергов, а экипаж получал утроенное жалование за принятый риск.
18 марта 1938 года «Персефона» покинула бостонскую гавань и отправилась на юг. Конечной точкой первого этапа плавания был Рио-Гальегос – тот самый городок, из которого почти год назад выдвинулся в свой последний путь злополучный «Сантьяго». Верру также предстояло посетить несколько других портов – для пополнения припасов и установки на борт дополнительного научного оборудования. Согласно планам деканата, рандеву «Персефоны» и членов исследовательской команды должно было произойти в Аргентине: за несколько дней до начала второго – и решающего – этапа. Отбор ученых происходил по невыясненным критериям и под завесой секретности; многие видные деятели наук впоследствии были возмущены незаслуженным с их точки зрения отказом. Переговоры велись как в личных встречах, так и при помощи телефонной и даже длинноволновой связи: потенциальные кандидаты выискивались не только в границах Соединенный Штатов, но и в Европе и некоторых странах Азии. Объединяло испытуемых одно: все они обладали степенями в областях невероятно узкой специализации и имели несомненную, хотя порой и тщательно скрываемую связь с оккультизмом и эзотерикой.
Наконец, настал день, когда Университет объявил о завершении поиска. Избранным кандидатам предстояло совершить немало утомительных перелетов и преодолеть сотни миль пути по диким землям Южной Америки, но разве могли эти ничтожные тяготы сравниться с тем, что ждало их в будущем?
Респектабельные ученые на публике и хранители запретных тайн во мраке своих кабинетов, все эти люди несли на своих плечах тяжкий груз знаний, рассекающих жизнь на «до» и «после». Всем им предстояло сдать финальный тест: разделить правду и ложь в игре, где ставка – это сама человеческая жизнь. Но горькая ирония крылась в том, что академики и оккультисты способные бросить вызов безымянным богам и без страха заглянуть за изнанку вселенной, завороженные грядущим противостоянием, допустили непозволительный просчет… Нет, их противником был не остров; не одинокий, безразличный ко всему людскому остров, дремлющий в лабиринте миров с начала времен. Истинный враг академиков был куда младше: он родился в тот день, когда появилось на свет первое человеческое существо. И имя ему было Алчность.
Те, кому еще не довелось услышать о Черном Архиве, узнают о нем, когда прольется первая кровь…