Улеф Ферра, `Верный`
Автор:
DungardРаса: Человек, Класс: Наёмник
Сила: ужасно
[-30]Ловкость: ужасно
[-30]Выносливость: ужасно
[-30]Интеллект: ужасно
[-30]Мудрость: ужасно
[-30]Обаяние: ужасно
[-30]Принципиальный нейтральный
Внешность:Рост: 169
Вес: 72
Возраст: 29
Не высокий, не крупный и вообще не сказать, чтобы как-то особенно опасно выглядящий некрасивый мужчина возрастом "неопределенно около тридцати". Не мальчишка-молокоcос, но и не потертый годами ветеран. Так, серединка на половинку. Ни какой-либо заметной мускулатуры, ни изящности и текучей плавности движений, которые молва старательно приписывает умелым бойцам, в Улефe нет, и только явственно ощущаемое во всей его фигуре напряжение, будто бы не человек он, а туго сжатая пружина, намекает на то, что перед тобой не какой-нибудь третий подмастерье затрапезного столяра. И еще, конечно же, глаза. Крупные водянистые бледно-голубые плошки, что смотрят с немного одутловатого лица, рассеченного трещиной слишком широкого рта, холодно, внимательно и стaкой явной злобной "безуминкой" что не каждый решится пялится в них дольше пары секунд.
На нормальное снабжение наемнику надеяться не приходится, так что снаряжение и оружие Улефа напоминает разноцветный церковный витраж: та же куча разномастных, временами непохожих, но идеально подогнанных друг к другу элементов. Причем практически у каждого есть история и соответствующая его получению бaйка. Причем большую их часть посторонним людям знать совершенно не стоит. Как, например, не особо длинный рассказ о том, как улеф исподтишка режет Тышко Лукаша за только что проигранную в кости трофейную кирасу. Единственными же объединяющими факторами всего его скарба является качество и старание, с которым Верный поддерживает его в рабочем состоянии. В итоге, закованный в принадлежавшие когда-то к разным комплектам латы поверх видавшего виды кожаного дублета и порток, в кольчужном койфе, что иногда меняется на увенчанный пучком не первой свежести перьев берет, и в кольчужных же перчатках он может и выглядит экстравагантно, но голову вам раскроить своим полэксом может так же легко, как если бы получил все это одним комплектом у имперского квартирмейстера.
Характер:Нет описания.
История:"Шлюхино отродье" в кругах где привык крутиться Улеф - привычное оправдание, повод и даже приглашение к драке или поножовщине, но для него самого это не более, чем констатация факта. Что, правда, никогда не мешало схватиться за нож в праведном гневе за поруганное маменькино имя, если в этом, конечно, была хоть какая-нибудь выгода. Свой первый крик он действительно издал под сенями "Изумрудной паутинки", а самим фактом рождения был обязан желторотому сыну мелкопоместного дворянчика, которого сутенер его маман планировал шантажировать бастардом. К сожалению, мать Улефа никогда не отличалась последовательностью в принятии предохраняющих от беременности отваров, так что, помимо водянистых голубых глаз на выкате, так похожих на "отцовские", ребенок получил вьющиеся темные волосы, одутловатое некрасивое лицо, кривоватые ноги и слишком широкий, похожий на жабий рот, делающие доказательство его принадлежности к благородным кровям делом непростым и малоперспективным.
Так или иначе, но переговоры с его то дедом, то не дедом продолжались четыре с лишним года, которые Улеф провел в средней паршивости борделе без какого бы то ни было воспитания, окончательно перестал походить на потенциального родителя и обучился ряду крайне полезных умений, таких как воровство еды из крысоловки, ночевка в конуре подслеповатого мастиффа с конюшни и драка с соседскими курами за свежеснесенные яйца. С переменным, надо сказать, успехом. Когда же стало понятно, что "жадный старый ублюдок" за якобы бастарда так ничего и не даст, мальчонка был уже слишком взрослым и уже слишком дорого обошелся хозяину «Паутинки» для того, чтобы просто выкинуть его на улицу, и поэтому сначала его ждала тяжелая и неблагодарная работа, а потом, лет через пять, когда подрастет, не такая тяжелая, но куда более неблагодарная "работа". И если с мытьем полов, чистой котлов, перебором белья в поисках клопов и чисткой нужника Улеф еще готов был смириться, вступать в сообщество профессиональных игроков на кожаной флейте ему совершенно не улыбалось.
Где-то в восемь он таки сбежал, естественно имея единственной целью стать прославленный наемником, но путь свой окончил так же стремительно, как и начал, ожидаемо оказавшись на дне городского дна вместе со всеми остальными сломанными и никому не нужными детьми. Однако, к собственному удивлению Улеф довольно быстро обнаружил, что крысиные законы, царящие в этом мире озлобленных одиночек, ему вполне по вкусу, а большинство обитателей еrо нового дома мягкотелы, слабы и даже здесь пытаются говорить о каких-то "правилах". Правилах, которых в жизни попросту нет. Первого человека он убил в одиннадцать, незамысловато и безыскусно истыкав не по годам крупного Тимми-Каланчу ржавым шилом, пока тот отливал в темном переулке за таверной, из которой часом ранее под хохот и одобрительные крики выкинул «жабомoрдого попрошайку», а дальше все пошло как то само собой. По накатанной. Легко. Будто из бочки со злом затычку вынули. Он даже наемником в итоге стал, вступив в шестнадцать в «Рубиновую сотню» прославленного (по его словам) и (по его же словам) ославленного завистниками Лучиано Браво, ста человек в которой не было даже на момент основания, а духа того правильного наемничества, которое про неуклонное соблюдение условий договора, и подавно.
Несколько сомнительная слава немолодого уже Лучиано все еще приносила его роте контракты разной степени законности, так что, несмотря на врожденное нежелание рисковать собственной шеей, схваток, сражений и даже битв Улеф за время бытия «рубиновым» повидал столько, что со временем перестал различать их в богато сдобренном алкоголем месиве своей памяти. Жестокий, быстрый и совершенно пустой внутри, он убивал легко и много, не чураясь ни резать глотки раненым, ни жечь чужих солдатиков в домах и сараях, ни тиранить подвернувшихся под руку цивильных. Война же, всякое бывает. Пусть даже и существует она только в его голове Там же, среди, вероятно, наименее надежных и ответственных наемников на всем белом свете он получил свою кличку, так как готовностью сменить стороны, утаить добычу, ударить в спину или просто нагло соврать выделялся даже среди составляющего роту злобного отребья. Верный себе и больше никому. Когда же старого лиса таки сожрал сифилис, Улеф сбежал с большей частью отрядной казны, пока остальные решали, кому быть следующим капитаном, и следующие несколько лет (он и сам не помнит сколько точно, ибо трезвым был лишь необходимый минимум времени) командовал своим собственным отрядом. Не ротой, нет, и даже не наемничьей ватаrой, а скорее бандой. Небольшой такой. Стаeй голодных, почувствовавших кровь волков, что берутся a любое дело, но могут отхватить вместе с наградой еще и руку. Подельников, кого не убили и не повесили, Верный, конечно же, тоже под конец кинул, уйдя как-то в ночь с остатками добычи как раз перед тем, как на "Верных долгу" вышли охотники за головами, которым он же всех и сдал днем раньше. В общем, можно сказать с уверенность, что большую часть жизни Улеф бы редкостным мудаком. Редкостным.
Так, наверное, и продолжалось бы то тех пор, пока кто-нибудь не снял жаборожую голову Улефа с его плеч, но тут в дело вмешалась судьба. Судьба (видимо в качестве насмешки) приняла вид болезненного юнца, вогнавшего в брюхо пребывающего в состоянии алкогольного ступора Верного тупой столовый нож, пока тот отливал в переулке у кабака, в котором пропивал остатки наличности. Улеф даже не помнил, что именно сделал молокоcосу, но, положа руку на сердце, мог с уверенностью сказать, что наверняка что-нибудь мерзкое, но в тот момент причины поножовщины волновали его меньше всего. В тот момент, лежа в луже собственной мочи и крови, среди мусора, нечистот и крысиного дерьма он с неожиданной ясностью понял, что хочет жить. Просто дышать. Видеть солнце. Засыпать пьяным и извалянным в грязи. Страдать от похмелья и венеры. Хочет жить так сильно, что готов хоть и кожи вылезти, если это будет нужно. Сокрушенный приближающимся небытием, он униженно скулил, словно осознавший собственную смертность пятилетка, предлагая всем силами мира что угодно в обмен на жизнь. Служение. Поклонение. Изменение. Искупление. Все. Когда же через какие-то десять минут, за которые Улеф пережил полноценный экзистенциальный кризис, проходивший мимо патруль портовой стражи не только дотащил его до ближайшего промышлявшего штопаньем людей брадобрея, но даже забрал не все деньги, оставив немного монет на оплату лечения, он понял, что был услышан, и что сделка заключена. Сделка, условия которой придется исполнять, ибо помышлять о том, чтобы кинуть высшие силы (кем бы они ни были) может только абсолютный идиот. Верный же идиотом не был. Только мудаком.
Оправившись от оказавшейся не такой уж и серьезной раны, Улеф, будучи абсолютно трезвым впервые лет за десять, пару дней просто просидел на пирсе, смотря, как свинцово-синие волны набегают на волнорез, и, размышляя над тем, какой катастрофой обернулась жизнь сбежавшего из борделя мальчугана мечтавшего о воинской славе. Как слабости, которые еще недавно казались преимуществами, извратили все его желания, превратив любившего старого слепого пса ребенка в чудовище. Как само его имя, а Верный давно стал для него именем в большей степени, чем Улеф, было глупой и жестокой насмешкой. Искупление обещал он в обмен на свою жизнь, но только боги знают, как можно искупить целую жизнь, сплетенную из убийств и предательства, так что для начала Улеф решил стать хотя бы тем, кем назывался: верным. Верным слову, а не себе. Верным товарищам. Верным долгу. Человеком к которому не страшно повернуться спиной. Его рожа и его "слава" в определенных кругах все еще были известны, так что на нормальные контракты рассчитывать не приходилось, но нормальные ему и не нужны. Только такие, за которые никто не возьмется. Такие, которые никакие деньги не сделают "допустимо рискованными". Такие, например, как поход в «Адский предел».