Сердце тьмы | ходы игроков | Сердце Тьмы

    Да, теперь было всё понятно. Понятно, почему Корпус так туманно описал действие ритуала, почему кинжал потянулся к ней и почему всех так удивило его решение. Кто бы отважился взять на себя такую ношу? Кто бы отважился проделать этот путь, зная, что в конце его ждёт лишь смерть? И уж кто как не Виссиль, решительная, смелая Виссиль пожертвовала бы собой?
    Магия крови. Виссанти не любила её, если не сказать – презирала. Грубое, лишенное изящности колдовство, темное чародейство, ставящее под угрозу жизнь каждого, кто соприкоснётся с ним. Легкий путь всегда имеет свою цену.
    Наверное, трудно поверить, что хрупкая, кроткая Эвелинн смогла бы пойти на такое. Она и сама не верила в это сейчас: как, она – и умрёт? Вот так просто, и не будет больше улыбок и смеха, она не увидит солнца, за которое так отчаянно сражалась?
    Но видимо Рассвет знал волшебницу лучше неё самой. Знал, что она не отступит. Что сдержит обещание догореть до конца. Слезы полились ручьями из невидящих глаз Светлой, когда она вонзила кинжал в свою плоть.
    Кровь под действием магии плеснула плотной струёй. Эвелинн с ужасом поняла, что рука её не слушается. Дрожит.
    Можно было бы конечно попытаться придумать что-то ещё, но... но даже сквозь все защитные завесы она чувствовала, что на той стороне гибнут её друзья. И тогда она запела. Волшебница не слышала себя, но слова в яркой золотой вспышке отпечатывались внутри неё. Она понимала: стоит ей остановиться и она уже не сможет довершить начатое, не сможет нанести последний удар.
    — ... Ярко горит...
    Лезвие продолжало полосовать тело девушки, оставляя крупные порезы – уж насколько хватало сил в слабеющей руке. Давай, забирай! Пусть кинжал пьёт всю скопленную за девять лет радость! Всё, что не истерлось двенадцатью годами Тьмы! И ведь она сумела сохранить в себе что-то. Даже приобрести. Пей, Рассвет, пей радость и счастье, любовь и надежду!
    — Огонь...
    Она до рукояти погрузила кинжал в живот, на секунду сбившись и сплюнув кровью. Давай же, забирай.
    — Посвящённый...
    Рассвет пронзил ладонь. Пусть Бездна подавится нашей силой.
    — ЛЮДЯМ!
    Вскинув кинжал в победном жесте, Эвелинн громко и отчетливо прочла последние слова заклинания, вызывающего силу от крови. "Dah leht!" – прошептала чародейка слабеющим голосом, растворившись в золотой вспышке кинжала.

    И вместе с золотистыми брызгами пепла до соратников долетело прощальное слово: "Живите!".

А Илль не видела, и не слышала ничего, потому что у стрелы нет глаз, нет ушей. Не видела прикрывающего щитом Элиаса, не видела сбитого в полёте волка, не видела гибнущих чародеек, стрела просто летела – кусок льда в мировом пространстве. Звёздочка сама стала стрелой, потому что если ты останешься человеком, тебе не хватит доли секунд.

Одна – в полете. Вторая – уже опять на тетиве.

Виссиль... Не успела, я не достала его, как следует!

Фелиция отвела взгляд от жуткого пиршества.

Нет, я не буду смотреть на это. Я запомню волшебницу такой, какой она была все время - сильной, хоть и подломленной. Целеустремленной. Не жалующейся. Прекрасной. Ты не зря отдала свою жизнь, Виссиль. И мы свои жизни отдадим так же. Пришло время убивать, умирая. И этот бой мы продержимся даже на последних каплях.

Наемница оценила ситуацию. Джон держит оборону возле Эвелинн. Надо продвигаться туда, если он падет - занять его место.

Отлично, костяные воины пошли в бой! Фелиция воспряла духом. Если даже мёртвые поднялись против Тьмы, то Свету - быть. Рубить мерзких порождений! Эгей, навались!

- Сбивайте их, гвардия! Сбивайте!

"Живите!" - ворвалось в её мозг лёгким светлым звоном. Что?! Эвелинн?!

- Эй, держись, Светлячок! - рванулась защитить. Спасти.

С одной стороны все в секунды стало сложнее и хаотичнее, с другой стороны - все стало проще. Три стороны конфликта: свои, покойники-лоялисты и летучие твари. И часть тварей уже была на земле.

На ритуал Янус уже не сильно обращал внимания. Да, это было важно, но там от него помощи могло быть ноль, или даже меньше, так что нужно было просто работать по специальности и надеяться, что все получится. Тем более, Янус чувствовал себя неловко за то, что его попытка вмешаться в дуэль ранее чуть не настроила против них весь взвод лоялистов. Нужно было показывать свою полезность.

Конечно же, здоровяк кинулся на одного из волков, но он также был готов к тому, что кто-то из еще летающих кинется и на него. Но все равно, первой целью было опустить молот на морду какого-нибудь монстра.

Во время боя Элиас не смотрел в сторону кокона из света. Он верил в то, что Кинжал способен защитить Эвелинн от атак летающих тварей и потому держал крепкую оборону рядом с лучницей. Та не подвела, первым же выстрелом сбила одного из летучих волков на землю, где его могли достать бойцы! Которых, к удивлению храмовника, стало на сорок человек больше. Удивительно было видеть, как древние, захваченные Тьмой гвардейцы помогают им бороться с настоящими Порождениями, твари рвали на части сами себя.
Храмовник был в невыгодном положении. Взяв роль защитника, он лишался тактической возможности пойти в атаку - угроза с воздуха была слишком опасна. Ёкнуло в груди, когда когти растерзали мистресс Алакрейн. Ожесточилось сердце - пусть смерть её была жуткой, в посмертии своём она обретет последнее пристанище и отдых. Если ценой их жизней получится отвлечь тварей от Эвелинн и ритуала, Расмуссен был готов первым обнажить свою грудь и отдать себя на растерзание. Если бы до этого дошло...
"Живите!" - в голове вдруг зазвенело от этого призыва и Элиас, против воли, объятый ужасом, обернулся. Внутри кокона чародейка кромсала себя заживо, поя своей кровью Кинжал Рассвета! "Неужели не было другого способа?!" - пронеслась мысль, человеческая, свободная от обетов и оков Необходимости. Рванулась вперёд Фелиция, но поздно.
- С тобой Свет! - крикнул командир. - Гори ярко и освети своей жизнью весь мир!

Горечь потери. Трезвое понимание обстоятельств. Невероятное уважение к чужой жертве.
- Гори ярко, Эвелинн, возможно,мы встретимся с тобой где-то в другом мире, - прошептал храмовник тихо, так, что никто никогда не услышит его слов.

Сияющее лезвие кинжала снова и снова впивается в плоть, потоки хлещущей крови вплетаются в сияющий водоворот окутывающего заклинательницу лучистого света. Ярко-алые капли блестят и переливаются, неуловимо напоминая рассыпанные в пространстве жемчужины и алмазы – с каждым мгновением всё больше жизненной силы Эвелинн принимает в себя сверкающий вихрь, и рваная рана на ткани реальности начинает медленно и с неохотой срастаться.

Девушка видит омерзительную безразмерную тварь, тянущуюся к ней сквозь пространство и время. Видит океан чудовищной пустоты – кажется, последнее, что ей суждено лицезреть в этой жизни. Ритуал начат и пути назад уже нет – все они здесь ради единственной цели. Цели, в сравнении с которой меркнут крошечные незначительные огоньки жизней отдельно взятых членов отряда. Эвелинн чувствует, как ритуал её убивает. Становится холоднее, сердце вхолостую пытается перегонять кровь по пустеющим венам. Всё закончится совсем скоро.

И, быть может, по крайней мере для её друзей в скором времени взойдёт солнце.
Тварь, тем временем, кажется, даже не понимает. С тупым апатичным упорством продолжает плыть к свету, будто бы даже не осознавая, что не успеет.
Силы оставляют Эвелинн – чародейка падает на колени, с мрачным удовлетворением наблюдая, как уменьшается на глазах ведущее в бездну окно. И там, во тьме, в безлунном мире вечного мрака, пляшут и переливаются колоссальными багровыми огнями глаза…

Попавший в окружение волк сопротивляется яростно. Взмах обсидановых серповидный когтей располовинивает по диагонали одного из солдат, вторая лапа буквально отделяет от шеи голову следующего.
Но место павшего воина тотчас же занимают другие.
Сверкает тусклым серебром некогда величественная броня, трепещут на ветру некогда белоснежные крылья на шлемах. Взмах первого меча отсекает монстру крыло, тычок второго пронзает насквозь бугристую шею, размашистый удар третьего перерубает оскаленную тёмную пасть. И волк, извиваясь в конвульсиях, замирает. Искромсанных и изрубленный, в окружении изувеченных тел поверженных им же солдат ныне мёртвого императора.

Янус добирается до ближайшего порождения прежде, чем бестия прекращают заунывно и угнетающе выть. Чудовище медленно поворачивается, оказываясь едва ли не на две головы выше рослого Януса – кожистые крылья угрожающе растопырены, с когтей стекает кровь разодранных жертв, багровые глаза кошмарного существа сияют тупорылой неистовой ненавистью.
И, тем не менее, наёмник не отступает. Молот с размаху обрушивается на мерзкую морду, кроша с хрустом зубы и кости, выбивая фонтан неестественно тёмной и густой крови. Волк пошатывается, припадает к земле – исключительно удачное положение для того, чтобы Янус обрушил сверху вниз ещё раз молот на треснувший череп. Кости хрустят, кости деформируются и вминаются, тёмная кровь хлещет из глаз и распахнутой пасти. Окрашиваются в угрожающий багрянец клыки.
Янусу достоверно известно – ни одно живое существо не способно пережить эту сокрушительную атаку.

Но волк поднимается. Кровь тонкими струйками течёт из ушей, оскаленная искривлённая морда напоминает образ из самых тёмных полузабытых кошмаров, но тварь по-прежнему остаётся в сознании. Янус пытается покончить с чудовищем новым ударом, но когтистая лапа перехватывает молот за рукоять – и оскаленная зловонная пасть щёлкает в дюйме от лица замешкавшегося наёмника.

На бреющем полёте два волка пролетают над рядами хладнокровно перезаряжающих арбалеты гвардейцев. Изогнутые когти собирают кровавую дань – срезают, не встретив ни малейшего сопротивления от брони, сразу несколько склонённых голов.

Ещё один пикирует на Фелицию – своевременно отскочив, наёмница оставляет на теле твари изогнутую продолговатую рану. Не обнаружив добычи, волк взмывает с протяжным воплем к своду тронного зала – в его тушу впивается вторая ледяная стрела Илль, и тварь, каменея, падает вниз, подминая под себя нескольких непоколебимых гвардейцев. Кольцо воинов смыкается вокруг поверженной жертвы – сверкают тускло мечи и лезвия алебард, отсекая крылья, конечности и кромсая жилистую мощную шею.

Однако, Фелиция не успевает восторжествовать – второе чудовище нападает на наёмницу со спины, пронзая насквозь тело женщины своими когтями. Вместе с ней волк взмывает прочь от земли – когти прямо в воздухе кромсают беззащитную плоть, челюсть чудовища смыкается на открытой трепещущей шее.

Ещё одна тварь падает грузно на пол, сражённая новым арбалетным залпом гвардейцев. Крылатые рыцари подступают к обескураженному и лишённому возможности для манёвра созданию…

Закрывается брешь.
Сияющий водоворот света вспыхивает и навсегда пропадает – обескровленная фигурка Эвелинн в засаленной мантии лежит на полу, у подножия того места, где совсем недавно зияла рваная рана на ткани реальности.

Уцелевшие гвардейцы с лязгом падают на пол один за другим. Будто марионетки, в одночасье лишившиеся своего кукловода. Клубящийся мрак отступает рывками. Теперь снаружи – скорее безлунная тёмная ночь, чем непроглядная первозданная тьма.

Всё кончено, ритуал проведён? Уцелевшие волки, кажется, полагают иначе.

- Ах ты тварь... - только и успел пробормотать толстяк, когда чудовище поднялось после его атаки.

Обычно такого никогда не случалось. Но чудище было не только живо, но и активно атаковало. Проклятый летучий волк хотел отобрать его - Януса - молот. Его молот! Ну, если он так хотел, боец готов был запхать этот молот твари в глотку. В буквальном смысле.
Сжав руки на рукояти оружия, Янус попытался вывернуть его из когтей волка, одновременно пытаясь увернуться от клацающих зубов. Маневра для того, чтобы замахнуться, у него не было, поэтому он действительно собирался запихать молот в оскаленную пасть, чтобы волк прекратил кусаться. А дальше все было делом применения силы на рычаг - если удары по голове не убивали монстра, Янус планировал просто сорвать верхнюю половину этой головы и посмотреть, что получится.

Так стремительно завертелась карусель смерти, что герцог попросту не успевал реагировать.
Жуткие крылатые твари, словно пытаясь отыграться за свое опоздание к основному акту этой кровавой драмы, быстро уравнивали счет.
Еще падали последние капли крови разорванной в клочья Виссиль на лицо парализованного страхом Орсо, как погибла в когтях демонов Фелиция. Валились, словно игрушечные, мертвые солдаты мертвого императора.
Рёв, хрип, лязг стали и стоны умирающих вдруг перекрыло пронзительное девичье:
- ЖИВИТЕ!

Погас колдовской свет Виссиль. Погас мерцающий барьер света за спиной. Погас бессильно Латифьер.
Орсо медленно, как в тягучем кошмаре, повернул голову. Чудовищная брешь на глазах съеживалась. И замерла рядом с ней на полу скрюченная маленькая фигурка в луже крови. Светлячок.
Это было уже чересчур. Что-то снова надломилось в герцоге. Что-то, чудом уцелевшее до сих пор в руинах его души.
Он поднял глаза, встретившись взглядом с пылающими угольками глаз одного из крылатых порождений тьмы. И шагнул вперед, вскидывая клинок.

И только, когда марионетки Пустоты рассыпались прахом, до сердца Илль дошёл последний призыв чародейки, и сердце пропустило удар, съёжившись от острой боли. Звёздочка больше не была ледяной стрелой, летящей в пустоту, она вновь стала всего лишь смертельно уставшей, разочарованной, но не сдавшейся песчинкой отряда, крохотным винтиком, шестерёнкой. И эта шестерёнка пока вращалась. Эвелин добровольно ушла в ту самую Пустоту небытия, с порога которой украла Илль, ушла, чтобы они жили. Наверно, чародейке поставят памятники, станут славить её имя в песнях и преданиях, в которых как всегда всё извратят и приукрасят, только в Пустоте эти памятники и эти песни не согреют ту, что пожертвовала собой ради них. Вот о чём болело сердце, а руки машинально накладывали новую стрелу и губы шептали заклинания.

Джон, видя, как угасает магический свет, как падают один за другим гвардейцы, оборачивается. Видит. Что в его душе творится - непонятно. Но по щекам его текут слезы. И он бьет ближайшее чудище.

Ритуал окончен. Падают солдаты, а вот волкам наплевать. В другое время Элиас задумался бы о своей давней теории, что Тьма - это просто некая субстанция, это не единый разум, злой и коварный. Это что-то сродни болезни, которая или заражает кого-то, или создаёт своё.
В другое время, не сейчас. Командир думал только о своём щите, о своём мече и о том, что должен защитить Илль. А потом... посмотрим, что будет дальше.

ссылка

Герцог де Труа с Латифьером наперевес наступает на волка.
Меч, по-прежнему бликующий в отблесках уже исчезнувшего сияющего водоворота, поднимается навстречу пылающим злобой и ненавистью багровым глазам. Обсидиановые когти рассекают сталь искорёженного нагрудника Орсо словно невесомую ткань, но не дотягиваются на несколько дюймов до плоти.
Второй размашистый удар свистит над головой де Труа – злобе и ярости бестии остаётся только завидовать. Расправив крылья и размахивая неистово чудовищными когтями, зверь наступает. Клацает, исторгая низкое утробное рычание, пасть.
Где-то там, в стороне, с воем обрушивается на пол ещё один сражённый Илль и покрывшийся инеем волк. Где-то там, в стороне, его сородич пикирует вниз, избирая цель для новой атаки. Орсо не видит ничего из этого. Просто не замечает. На него наступает чудовище, с когтей, шерсти и крыльев которой сочится туманной дымкой чистая тьма.
Что может противопоставить одинокий человек порождению бездны? Решимость, упрямство и сверкающее лезвие фамильного именного клинка.
Лишившись терпения, волк преодолевает расстояние до Орсо нечеловеческим невероятным прыжком. Подминаемый мощной тушей, герцог оказывается под ним на полу – пасть, изливая на лицо де Труа водопадом горячую кровь, отчаянно клацает – сияющее лезвие Латифьера пронзило грудь твари насквозь, и та, силясь дотянуться во что бы то ни стало до человека, бьётся в агонии.
Орсо так и остаётся лежать под неподъёмной бездыханной тушей – далеко не сразу осознавая, что всё уже кончено.

Обледенелый волк решительно поднимается. Мощными рывками мчится прямиком к Илль – на его пути вырастает Элиас монолитной стеной. Отлетает в сторону отсечённая когтем половина щита, меч храмовника оставляет на тёмной шкуре рваный разрез. Они расходятся, тяжело дыша. Готовясь к следующему раунду схватки.

Алебарда Джона обрушивается на ближайшее чудовище с яростью – рассекает шкуру и сухожилие, едва не отделяя плечо от предплечья. Вязкая тёмная кровь хлещет на запыленную дорожку до трона – оскалившись, волк идёт на наёмника, полный решимости довести начатое до конца.

Нависнув над монстром, Янус орудует неистово молотом – зубы твари крошатся, их осколки летят прямо в широко распахнутую мерзкую пасть. Деформированный сплющенный череп трещит – единственный уцелевший багровый глаз с ненавистью смотрит прямо на открытую шею наёмника. Волк неистово рвётся вперёд, не осознавая, что этим напором лишь способствует задумке наёмника. Борьба продолжается, борьба на грани, в полушаге от смерти – лоб Толстяка покрывает испарина, вся его броня и окружающий пол в тёмных пятнах хлещущей крови.
И, несмотря ни на что, момент истины наступает. Оглушительный треск – Янус, внезапно переставший чувствовать неистовое сопротивление, едва не падает на пол по инерции. Развороченная, практически вывернутая наизнанку пасть твари ознаменовывает победу человека над порождением…
Вот только восторжествовать по-настоящему Янус не успевает.

Последнее крылатое чудовище на всей скорости врезается в спину, тело Толстяка пронзает ослепительная резкая боль. Молот выскальзывает из разжавшихся пальцев – вместе с порождением они катятся по полу, в то время как зубы чудовища снова и снова вырывают куски плоти из тела наёмника. Мир прекращает кружиться и кувыркаться – Янус, тряся головой, приподнимается на локте, видя на собственных животе и груди зияющие рваные раны.
Он не понимает, почему волк не завершил начатое. Пот стекает по лбу, слезятся от соли глаза.

И никто не замечает, как розовеет снаружи совсем недавно непроглядно тёмное небо.
Никто не замечает, как робкие лучи восходящего солнца пробиваются сквозь затянувшие небосклон грозовые тёмные тучи.
Как проникают в тронный зал сквозь разбитые витражи, окрашивая разноцветные осколки стекла в роскошные драгоценные камни.
Зато все слышат вой. Видят, как выгибаются и бьются в судорогах твари, тёмную шкуру которых облизывают лучи восходящего солнца. Видят, как испаряется с шипением мрак, как начинает тлеть и вспыхивает чёрная шерсть.

Янус видит чудовище, которое едва его не прикончило всего лишь в нескольких шагах от себя.
Видит, как оно визжит и корчится на свету, как превращается в ослепительный пылающий факел.
Света становится с каждой секундой всё больше – отвыкшие от подобной роскоши глаза нещадно слезятся.

И, тем не менее, каждый рассвет неминуемо ознаменовывает начало нового дня.

Бесполезный щит отброшен в сторону, следом, на пол тронного зала падает меч. Последний бой, кончилась защита. Из-за спины вытащен огромный меч, который так ни разу и не пригодился в этом походе. Переступая на полусогнутых ногах, глядя на своего противника, Элиас поворачивает двуручник для атаки и вздрагивает, услышав вой.
Звук, казалось, раздавался отовсюду. Получилось? Храмовник подскочил к волку, рубанул с плеча, пока тварь корчилась в судорогах и не атаковала.
Неужели у них получилось?
- Бейте их, пока они слабы! - крикнул товарищам. Неподалёку упал Янус, тяжелораненный.
- Бейте, ещё ничего не закончилось!
Командир лихорадочно выбирал для себя цель, напрягал свои деревянные от усталости мышцы, в голове вился хоровод из одних и тех же тревожных мыслей - ещё не кончилось, успеть, успеть, не расслабляться.

Когда вспыхнула шерсть первого волка, Расмуссен замер. Мерзкая вонь палёной шерсти, треск пожираемых пламенем сухожилий и костей, шипение плавящейся чужеродной плоти. Для него это было музыкой. Целый оркестр победы играл для него музыку агонии тварей Тьмы, на фоне нечеловеческого воя.

- Всё... - уронил тихое слово. Прикрыл глаза устало и покачнулся. Собрался, как уже делал не раз, и подошел к истекавшему кровью наёмнику.
- Янус, эй, Толстяк, - похоже, впервые строгий командир назвал тучного воина его прозвищем. Сел на пол рядом с ним, аккуратно развернул лицом к пробивающимся сквозь разбитые витражи лучам солнца.
- У нас получилось, Янус. Отдыхай, брат. Теперь ты можешь отдохнуть, - сжал окровавленную ладонь наёмника своей, крепко. Ничего, выкарабкается ещё. Пусть и не уберегли они волшебниц, Янус был крепким мужиком.

К телу Эвелинн храмовник захотел подойти в одиночестве. Он сидел рядом с безжизненной волшебницей, положив её голову себе на колени. Латные перчатки остались лежать на полу, в свежей крови Януса. Грубые пальцы сурового командира непривычно нежно лежали на холодных щеках Светлячка. Элиас молчал. Возможно он молился о чём-то Спасителю, про себя. Может быть пытался поговорить с девушкой, рассказать ей о том, что думал. Может быть размышлял о том, как могла бы пойти их жизнь, сложись всё иначе.
Он поцеловал девушку в лоб и шепнул: "Мы обязательно встретимся... Надеюсь, что ты сможешь меня простить".

Чёрное небо подёрнулось розовым. Звёздочка не поняла сначала, что это значит. Слишком давно она видела рассвет в последний раз. Четвёртая стрела улетела в небо без цели – навстречу занимающейся заре.

Почему же нет торжества? Нет облегчения? Ничего нет, похожего на счастье? Она же так долго шла к этому. Пусто на душе, пусто... Словно и душа Илль с зарёй рассыпалась прахом, как их мёртвые союзники и враги. Это не усталость, это не скорбь по погибшим, это не сожаление, что падшие не увидели света. Может быть, всё перечисленное придёт потом, но сейчас – пустота.

Командир сумел сохранить сердце горячим, сердце же Илль забрала тьма. Остаётся надеяться, что не целиком, что Звёздочка не превратилась в тёмную дыру, поглощающую любой свет, всякую теплоту, любое доброе чувство. Это тоже станет понятно лишь потом. Быть может, она ещё сможет радоваться, быть может, заново научится скорбеть. Быть может, придёт время, когда Илль воздаст должное падшим.

Быть может... По крайней мере, Звёздочка не сомневалась, она хотя бы посмотрит на Солнце. Будет смотреть вверх, пока не заслезятся глаза. Но всё это будет потом,не сейчас, а пока Илль не до скорби, не до радости и даже не до Солнца.

Она подходит к Толстяку, которого тьма задела на излёте, с удовлетворением обнаружив, что ухитрилась не потерять свою дорожную суму, полную таких нужных сейчас вещей. Чародейки залечили бы Януса одним заклинанием, но где они теперь? По каким дорогам бредут, из каких миров смотрят на уцелевшую горстку живых, омываемых рассветом? И смотрят ли или навечно зависли в мировой пустоте, как муха в Янтаре? Как бы оно ни было, а придётся обойтись своими силами.

Остатки вина из фляги Илль думает влить Толстяку в рот: какая-никакая, а анестезия. Оставить буквально несколько капель: смочить тряпицу и продезинфицировать раны. Кинжалом разрезать одежды бедолаги, из тряпок же скрутить жгуты, которыми перетянуть жилы так, чтобы унять кровотечение, очистить раны по мере возможности. Сунуть Толстяку в зубы черешок от ложки - велеть зажать крепче. Потом начать шить. Иглой послужит острый наконечник стрелы, нитью - тонкая тетива. Сшить края ран, еще раз промыть от заразы, обработать заживляющей мазью, что так удачно взяла с собой и наложить чистые повязки. Это всё, что она может сделать прямо здесь и сейчас. А потом уже можно будет смотреть на Солнце...

Ощущения были такие, будто он пытался выкорчевать своим молотом огромный гвоздь. Который в это время царапался и кусался. Так Янус себя ощущал, пока боролся с волком. Все знают - нельзя бороться с диким зверем, ты получишь когтями. Скорее всего, по пузу. Поэтому никто никогда не лезет обниматься с медведем. Нет, ты берешь рогатину и держишь зверя на расстоянии длинного древка. Определенно, что-то пошло не так, и он обнимался не просто со зверем, а с порождением тьмы. И он, при этом, побеждал. Это было невероятно, но монстр терял зубы, и наконец потерял половину башки. И Янус при этом еще не потерял слишком много крови.

Пока что...

Последний волк выбрал его, конечно же, как самый лакомый кусок. И у бойца уже не хватило сил защититься от этой атаки. Упав на пол, Янус попытался приподняться, чтобы посмотреть на атаковавшего его волка. Теряя кровь из глубоких ран, он не мог противостоять следующей атаке. Все, что он мог сделать - смотреть на то, как монстр нанесет финальный удар. Но вместо этого последний монстр умирал. Умирал от света, который слепил глаза и почти заставлял забыть о боли и ранах.

Победа.

Толстяк, не имея больше сил поддерживать собственное тело, вновь повалился на пол, не сумев подняться. Победа. Он никогда не задумывался о том, что они могут не справиться, но он также никогда по-настоящему не задумывался о том, что они могут победить. И, честно говоря, сейчас он также не был в настроении думать о таких вещах. Они победили. Отлично, он выполнил свою работу. Не сдохнуть и пожрать сейчас было бы приятным бонусом.

Герцог, совсем несолидно барахтаясь на полу, сумел таки вывернуться из-под туши демонической твари, вскочил и занес клинок... И тут только понял, что бестия мертва. Оскалился зло, кровью и ихором волчьим перемазанный, сам не краше того демона, поискал глазами новую цель.
И тут...

Свет. Нежным перламутром отблески поползли по стенам, по телам верной долгу до конца лейб-гвардии Императора, по темным волчьим отродьям, заставляя их корчиться и тлеть. Свет теплый, мягкий, совсем непохожий на тот, что рождает дрожащее пламя, или на холодный, безразличный чародейский.
Меч опустился в руке герцога, Орсо замер, жадно всматриваясь в алеющие останки витражей.
Рассвет.

- Рассвет... - выдохнул он осторожно, будто боясь спугнуть, боясь поверить. И услышав собственный шепот, поверил. - Рассвет!...

Горло непроизвольно исторгло какой-то каркающий кашель, и Орсо понял, что смеется. Смеется, глядя, как веселые солнечные зайчики до черного, жирного пепла растворяют последних порождений тьмы. Смеется, глядя как розовеют лица мертвых товарищей, когда их касаются ласковые длинные пальцы пробуждающегося от долгого сна светила. Смеется, хотя режут глаза не сумевшие родиться слезы. Стоит и смеется, когда хочется завыть, зареветь навзрыд, отпихнуть к чертовой матери Элиаса от тела Эвелинн, вложить в ее еще теплые пальцы проклятый кинжал и колоть, колоть, колоть ее рукой себя в грудь, потому что все не должно было закончиться вот так, потому что не ей следовало умирать здесь, упасть на меч у останков Виссиль, окропить ее своей кровью, как будто эта запоздалая жертва сможет ей помочь, сможет хоть кому-то помочь в этом мире, порожденном злой шуткой съеденного Тьмой бога...
Давясь неуместным смехом, герцог взглянул на Латифьер в своей руке. И разжал пальцы. Живите, сказала она.
- И мы будем, - шепнул он одними губами, когда уже не осталось сил смеяться, и из груди рождались только истеричные всхлипы. - Будем жить. Я буду жить. Для тебя, девочка. За тебя. Для вас и за всех вас.

Как-то разом навалилась усталость. Словно она тактично ждала, когда можно будет наконец напомнить о себе. Всплыло вдруг в памяти, как Орсо в начале похода переживал из-за мозолей, и герцог с трудом подавил новую вспышку дурацкого хихиканья. Звездочка деловито штопала пострадавшего в последней схватке толстяка Януса. Вот уж в чьей воле к жизни Орсо даже не сомневался - выживет, выкарабкается, выцарапает себя у костлявой. Такой уж человек.
Спотыкаясь, добрел до изувеченных останков Виссиль, поднял ее невесомое тело, уложил рядом с Фелицией. Закрыл ладонью незрячие глаза, прошептал - "Прости меня". А больше и нечего добавить. Никакими словами эту ношу не облегчить, и миг, когда чародейка нуждалась в защите, не вернуть. Укрыл ее исковерканное тело остатками своего плаща, окончательно превратившись из помпезного дворянина в усталого, грязного старика.

Заметив лежащий в куче золы нож Храброй, поднял и вложил в коченеющую ладонь Хранительницы Копья. Почему-то показалось, что это важно.

Вот и все. Победа. Не думал он, что переживет этот миг. Шел сюда, как в могилу. И что теперь? Разве что... кто-то должен написать об этом. Написать, пока барды и трубадуры окончательно все не переврали.
О бароне Ко'Драпе, воплощавшем медвежью стать и хитрость куницы, жившем ярко, столь насыщенной событиями и извилистой сюжетной линии, как его биография, не отыщешь ни в одном из тех романтических рыцарских романов, коими так увлекался покойный брат Орсо, Жерар.
О старике Георге, бывалом егере, что сгинул в болотах. Звездочка Илль наверняка найдет, что поведать о нем.
О медноволосой Деборе Варун, старшей из чародеек. Той, что пала первой из троицы.
О Фелиции Храброй, воительнице, Деве Битвы и Хранительнице Копья. Той, что сразила кошмарное порождение тьмы на болоте, но увы, так и не увидела Солнце.
О храмовнике Роберте, чья верность долгу оказалась столь крепка, что перевесила судьбу целого мира. Никаких компромиссов, даже перед лицом Апокалипсиса.
О Виссиль Алакрейн, второй погибшей чародейке. Убитой подлым бездействием самого Орсо.
О Звездочке, побывавшей за пеленой смерти и сумевшей промолчать об этом. Кому, как не де Труа, понимать, каково было ей. О Янусе, простом солдате, влезшем в непростую историю и выжившем, вопрек всему. О лидере отряда, рыцаре церкви Элиасе, что всю дорогу тащил на себе ответственность за всех, за каждого погибшего, раненого, уставшего. Тащил и ни разу не дрогнул.
И о Светлячке Эвелинн. Конечно, о ней.
Что он мог знать о них всех? Ничего, кроме имен. Но ведь остались те, кто знал. Наверняка остались.
А еще нужно увековечить сира Орландского и каждого из тех воинов, чьей кровью в немалой степени была вырвана у тьмы эта победа.
Звучит, как задача, для которой потребуется... целая жизнь? Вот и славно.
Однако, осталось еще кое-что. И кое-кто.

Герцог остановился у трона, занятого монаршьим костяком. Империя будет жить, но Империи нужен император. Кто уцелел из наследников? Уж не один ли де Труа, хоть и дальняя, а все же родственная кровь правителя?
- Ваше величество, - поклонился почтительно Орсо и аккуратно снял золотой, резной обруч короны с черепа монарха. Покрутил его в руках, задумчиво. Затем поднял голову и встретился глазами с Джоном. Сократил расстояние несколькими быстрыми, порывистыми шагами, и преклонил колено перед наемником.
- Сир Джон, Хранитель Рассвета. Я, как один из дальних наследников государя, добровольно отказываюсь от престола и предлагаю занять его тебе, сир. Не спеши отказываться, Джон, подумай. Империи нужен новый монарх. Кто, как не герой, вернувший людям Солнце, достоин этого? За кем еще пойдут люди? Империи понадобится человек, знающий настоящую цену войне и цену миру, а не жаждущий славы и воинских почестей сопляк из урожденных аристократов. Человек, который, в то же время, сумеет дать укорот объявившимся из ниоткуда "настоящим" наследникам Императора. А они появятся, причем очень скоро, уверяю тебя. Человек, который снова сумеет сплотить разрозненные тьмой племена заблудших, потерянных, озверевших в единый, гордый народ. Возможно, ты сам в этом сомневаешься, но я вижу в тебе силу. Ты - сможешь. А я... что ж, я помогу тебе. На первых порах.

Оставив тело чародейки лежать на холодном мраморном полу тронного зала, Элиас поднялся на ноги и подошёл к коленопреклонённому герцогу.
Взгляд храмовника был полон боли. Очевидно, что он слишком глубоко переживал потерю Эвелинн, сильнее, чем сам мог в этом признаться. Однако командир решил отодвинуть свои переживания, свою боль и травму, потому что Орсо предложил нечто крайне удивительное.
Никогда не задумывался храмовник о тонкостях наследования власти и прочей дипломатии. В его жизни всё всегда было просто - существует Храм, существуют враги Храма. И Тьма, с которой надо бороться. Кто руководит страной? Что из себя представляет страна? За какие крупицы власти борются дворяне между собой? Ненужное знание, которое не сравнится с тактикой ведения войны или катехизисами веры.
Теперь, похоже, они решали судьбу осколков государства прямо здесь, собственными силами. Было бы слишком громко и безответственно говорить, что они решали судьбу человечества - мир слишком велик и скорее всего, на другом его конце, никто никогда не узнает, кто и почему погиб в этом зале, какая цена была заплачена за то, чтобы кто-то там вновь увидел солнце. Но Империя, территория, которая считалась цивилизованным миром, всё равно была огромна.
- Милорд де Труа, - осторожно начал Элиас, погрузившись в раздумья.
- Я тоже считаю, что Джон обладает не только мужеством, но и должными моральными качествами, которые нужны лидеру. И сейчас, когда погиб, скорее всего всё же погиб, герцог Орладский и вы остались последним герцогом Старой Империи, возможно и правда вы обладаете правом отказаться от трона. Однако...
Пауза была вынужденной. Говорить, думать о чём-то кроме их Миссии было трудно. Взгляд опять нашёл тело Эвелинн. Хотелось вернуться к ней, гладить её волосы и просить прощения снова и снова, погружаясь в свою вину, как в искупительный транс.
Взяв себя в руки, Расмуссен закрыл глаза, тяжело вздохнул и закончил свою мысль:
- Однако не думаете ли вы, что мы можем начать междоусобицу? Я мало знаю о дипломатии. Я воин Церкви. Но даже моих знаний достаточно, чтобы понимать - людская благодарность скоротечна. А Джон - лишь наёмник, посвящённый в рыцари вчера.
Храмовник оглядел тронный зал. Посмотрел на скелет мёртвого правителя, развалившийся на троне после того, как Орсо снял с его черепа венец.
- Возможно у нас есть ещё какие-то способы... кхм... легимитизировать его притязания? - сложное слово было сказано с предельной осторожностью. А потом вызвало кривую ухмылку.
Только что они думали только о том, чтобы выжить. Сейчас уже думают о том, как посадить на трон кондотьера. Какая ирония жизни.
Но это было правильно. Это и есть жизнь. Это было смешно, это было грустно, но это было тем, чего хотела Эвелинн - чтобы они жили, боролись, думали. То, чего она теперь лишена.

Джон, выдергивая глефу из плеча врага, врага, который должен был свалиться на землю после такого удара, хрипло втянул воздух и приготовился к колющему удару. Отвел древко назад, напряг руки, ибо для того, чтобы острием проломить кость, нужно недюжинное усилие. А шанс был только один – наемник видел, что происходит, когда эти существа добираются до своих жертв. Видел. И даже сейчас старался забыть, отбросить картину гибнущей Фелиции. Если бы он не промедлил, если бы он атаковал, вместо того, чтобы защищать Эвелинн… разум говорил, что исход мог бы быть и неизменным, но сердце кричало, что все могло завершиться и иначе. Не было бы этих безумных смертей, когда человек, вырывавшийся с того света погибал во второй раз за мгновения до победы.

Победы ли? Образы гвардейцев, отразившиеся во тьме, рассеивались, но ее материальные чудовища оставались столь же смертоносными. Мрак, пусть и естественный, давал им силу, напоминал и самому Джону, что, даже после снятия проклятия Бреши, угроза все еще есть, все еще гнездится где-то в иных мирах, и нельзя тут погибать. Нельзя дать этой истории умереть. Ради живущих. Ради тех, кто отдал жизни, чтобы дать свету шанс.

Не победу. Шанс.

Он устремил глефу вперед, и, одновременно с этим, на горизонте блеснул луч восходящего солнца. На мгновение все превратилось в картину, сошедшую с пера художника, которого однажды назовут великим. Тронный зал, во всем его великолепии, бережно сохраненным тьмой. Устилающие его тела гвардейцев и их мертвое величество, незрячими провалами глазниц черепа созерцающее сражение. Туши чудовищ на полу, покрытом маслянисто блестящей черной кровью. Из спины одной из них, не изрубленной, как остальные, торчит сияющее острие меча, и можно различить лежащего под ней человека. Другой, неподалеку, полулежа на полу, зажимает пальцами кровавые раны рядом с монстром, голова которого разворочена настолько, что узнать волчьи очертания в ней можно лишь с большим трудом. Чуть поодаль покрытое инееем существо нависает над сжимающим в руках двуручный меч латником, по доспехам которого и лежащим рядом кускам щита можно угадать храмовника, и за его спиной девушка натягивает лук, чтобы всадить еще одну окутанную морозом стрелу в морду твари.

И это мгновение прошло, а с ним прошло и отведенное тварям тьмы время в этом мире. Они покидали его в мучениях, оглашая тронный зал воем, но Джон не испытывал ни одного из чувств, которые заставили бы его ускорить их конец. Они не заслуживали сострадания, на них не распространялось то равнодушие, с которым наемникам иногда приходится делать работу, и их смерть не вызывала отвращения, заставившего бы прервать неприятные для смотрящего мучения.

Волколицые отличались от отражений погибших во время прорыва Тьмы, в них не было того странного эха прошлого, они были тупой разрушительной силой, наподобие монстра из болота. И их страдания, после всего того, что, если верить посланным Тьмой видениям, они совершили, были заслуженными.

Джон остановил свою глефу и смотрел, как они горят на свету. Он не опустил оружие, а держал его наготове, чтобы не дать твари сбежать в тень, если она попытается таким достаточно очевидным образом избегнуть кары.

Но этого не случилось. Твари сгорели, оставив Орден Рассвета наедине со светом и будущим мира.

- Слава Создателю…

Слова давались тяжело.

- И слава погибшим.

Это была та победа, к которой он привык. Победа со вкусом горечи. Победа, после которой надо оплакивать погибших друзей и соратников. Вот только масштаб победы был немного другой. И павшие стали за этот день ближе для Джона, чем некоторые из людей, с которыми он прошел целые войны.

Он стоял, задумавшись, пока к нему не обратился Орсо. Толстяку помощь его была не нужна, Илль заботилась о нем настолько хорошо, насколько это возможно. Расмуссен склонился над телом Эвелинн. Его скорбь ощущалась на расстоянии, но Джон сомневался, что храмовник желает сейчас слов утешения. Остальные… остальные были мертвы. Пала от собственной руки чародейка, были растерзаны Фелиция и Виссиль, остальные покинули мир живых раньше.

Джон посмотрел на корону. Выслушал храмовника. Скажи ему кто-то что-то подобное лет десять назад, он бы рассмеялся. Это было больше похоже на сказку, чем на быль. Но с другой стороны… они только что спасли мир.

- Я понимаю ваше беспокойство, командир. И я понимаю милорда де Труа.

Он не мог подобрать слова. И не мог принять решение. Он подчинялся приказам. Он хорошо выполнял приказы, но обычно был кто-то, кто обозначал общий курс. Сейчас же ему предлагали определить курс будущего мира.

- Но прежде, чем ответить, я не могу не спросить. Орсо, почему не вы? Я… я сомневался в вас поначалу, но этот путь изменил нас всех. И сейчас я не сомневаясь, доверил бы вам прикрывать мне спину.

Он промедлил.

- Как ваш, так и мой ответ требуют размышлений. По мне, так надо сперва павших похоронить.

Торжественный миг минул, и дальше разглагольствовать, стоя на одном колене, было бы глупо. Орсо поднялся, скрипнув зубами от прострелившей тело искры боли.

- Отвечу вам обоим разом, - сказал он. - Элиас, не будет никакой междуусобицы. Те жалкие остатки дворянства, что не вняли призыву сира Грегора... что ж, с ними могут быть проблемы. Но я скажу вам так, скажу прямо и без обиняков. Я много говорил об Империи, о чести и долге, о родине. Но факт в том, что никакой Империи сейчас нет. Кончилась вся.
Тьмой была пожрана подчистую. И мы сейчас можем, конечно, бросить все и разойтись. Главное сделано, и солнце вновь осветило эти земли. А можем попытаться довести дело до конца.
Можем возродить ее, здесь и сейчас. Это трудный путь, но он... правильный. Уцелевшие люди растеряны, им как никогда нужен лидер, сильный и справедливый. И возвращаясь к междуусобицам, Элиас - я кое-что понял в этом походе. Вся наша сила, тех, кого вы привыкли считать элитой и аристократами - в простых людях. Таких как Янус, таких как... Фелиция. Без поддержки людей мы - никто. Посмотрите на меня, - он развел руками, оборванный, страшный, перепачканный запекшейся кровью и еще черт знает чем, - похож я на герцога?
И сейчас именно тот момент, когда люди пойдут за тобой, Джон. Все люди, наплевав на своих прежних сюзеренов, пойдут. И если не заявить о своих правах сейчас, потом может быть поздно. Потому что люди пойдут за кем-то еще.
Я не предлагаю тебе великую почесть, Джон. Ты и сам, наверное, понимаешь. Это - Орсо подкинул в руке золотой обруч, - не привилегия. Сейчас это золотое ярмо. Предстоит тьма... - он поперхнулся и поправился: - предстоит уйма работы. Работы тяжелой, опасной и часто неблагодарной. Заново поднять Империю - не шутка. Нужна будет большая сила, и в тебе я эту силу чувствую, Джон. А в себе нет. Вот и ответ на твой вопрос.

По мере произнесения своей речи Орсо на глазах оживал. Расправились сутулые плечи, заблестели глаза, проявилась прежняя выправка.

- Очень многое нужно сделать. Что стало со всеми теми людьми на улицах Столицы? Сколько еще осталось недобитых тварей, сумевших попрятаться по темным закоулкам? Организовать земледельцев, кажется, еще не поздно подготовиться к зиме... как бы и самим встать за плуг не пришлось! Собрать уцелевших солдат для дружины, охраны... припасы... хм, на первое время хватит моих складов, если никто до них еще не добрался... Много, ох, как много нужно сделать!...

Он взглянул на наемника и положил руку ему на плечо.
- Но мы поможем. Обязательно поможем. Разве мы не Орден Рассвета? И...

Орсо осекся, когда вгляд его упал на съежившуюся фигурку Эвелинн.

- Да. Им нужно погребение. Ты прав. И я, кажется, знаю подходящее место.

Их похоронили в саду императора. Прямо во внутреннем дворике величественного дворца, на некогда зелёной, но давным-давно почерневшей земле. За неимением подходящего инструмента пришлось оружием и чуть ли не руками вгрызаться в мёрзлую грязь – работа затяжная, изнурительная, совсем неподходящая для героев из мифов. Работа необходимая, помогающая хотя бы отчасти сбросить с плеч чувство вины и тяжесть неподъёмной ответственности.

Отвыкшие от света глаза нещадно слезятся на солнце – лица павших товарищей кажутся особенно бледными и измученными в свете разгорающегося нового дня.
Мрачная необходимость на время отвлекает от мыслей о дальнейшей судьбе империи и вопросах престолонаследования – подобные мысли казались чем-то кощунственным в те секунды, когда тела Эвелинн, Фелиции и Виссиль грязные вспотевшие люди бережно опускают на дно вырытой общими усилиями братской могилы.
Вплоть до самого конца погребения ни один из участников не проронит ни слова.
Они просто сделают то, что сделать необходимо.

После окончания похорон наступает пора возвращаться. Объявить о победе. Найти и выявить тех, кто по-прежнему в праве решать судьбу возрождённого мира. Отыскать, в конце концов, для Януса какого-нибудь завалявшегося целителя Круга.

Один за другим они выходят из главных ворот императорского дворца на ведущую вниз, к столичным улочкам, бесконечную лестницу.
Лучи солнца ласкают затылки и мшистые камни, тянутся дальше, ниже и ниже.

К мостовым, заваленным тысячами и сотнями бездыханных тел.

Все поглощённые.
Все ночные обитатели тёмной столицы.
Все те бесчисленные участники церемониальной процессии, сопровождавшие упорное продвижение к бреши немногочисленного отряда.

Мертвы все до единого, никто не вернулся. И дарующие робкое тепло лучи солнца облизывают заострившиеся тронутые печатью неотвратимости лица. Подёрнутые пеленой смерти безразличные глаза мертвецов, избавившись от клубившегося в них совсем недавно первозданного мрака, подслеповато и отрешённо взирают в бездонное издевательски синее небо.

5 – Epilogue

В эдмурской таверне этим вечером многолюдно как никогда. Люди, не имевшие ни малейшего отношения к победе над тьмой, собрались сегодня для того, чтобы праздновать. Впервые за долгие годы их лица лишены неизменной печати ужаса и тревоги, в обеденном зале царит весёлый гомон и смех, периодически раздаются возгласы проставляющих выпивку окружающим незнакомцев.

Янусу всегда нравился Эдмур, его центральная таверна в особенности. Кажется, местный трактирщик не унывал даже в самые тёмные часы вечной ночи, еду подавал неизменно хорошую, а выпивка здесь была не такой уж паршивой. Кейтлин, жена хозяина и, по совместительству, главная и единственная официантка, ставит на стол перед Толстяком горшок с исходящей аппетитным паром похлёбкой.

Подумать только, он всё-таки выбрался. Не истёк кровью, выжил, преодолел путь назад. Януса не сильно волновали вопросы престолонаследования – куда больше наёмника беспокоило собственное изгрызенное порождениями любимое брюхо. Однако, он дотянул. На остатках сил упал на руки одному из заклинателей круга, который успел оказать необходимую помощь и поставил наёмника на ноги.

К собственному удивлению, Янус стал вдруг героем. Ему жали руку какие-то тщедушные виконты-аристократы, на него с восхищением засматривались девушки из толпы. Первые несколько дней Толстяку даже не удавалось сбежать от этой мирской суеты – лишь на третье утро ему удалось всё-таки вырваться и на время исчезнуть, вернувшись для отдыха в родной сердцу Эдмур.

И похлёбка, если судить по запаху, здесь по-прежнему хороша.
Янус задумчиво покрутил в руках медальон, снова и снова рассматривая потрет, каждый штрих которого будто бы уже запечатлелся намертво в памяти. Кто она, эта девушка? Почему картина с ней висела во дворце императора? Почему этот медальон носил с собой Эдерлинг?
Вопросы, на которые Толстяк теперь едва ли получит ответы. Захлопнув крышку, Янус принимает за похлёбку. Его внимание привлекает разговор за соседним столом.

Невообразимо жирный бородатый мужик по-хозяйски расположился на хлипком стуле. На одном его колене восседает местная светловолосая шлюха, с меркантильным приторным обожанием разглядывая обрюзгшее покрытое оспинами лицо щедрого в потенциале клиента. Ещё две девушки, уже, по всей видимости, не продажные, занимают остальные стулья и прислушиваются к нарочито громогласному рассказу жирдяя.
– Да, скажу прямо, было непросто. Когда мы входили в столицу, твари лезли просто из каждой щели, – толстяк заливисто хохочет. – Огромные змеи, тёмные вепри, но знаете что хуже всего?
Выдерживает паузу, давая возможность глазам слушательниц округлиться от удивления.
– Эти мерзкие пауки! Каждый – размером с корову!
Многие посетители начинают с интересом прислушиваться к рассказу, пресыщенному неуместной экспрессией.
– Был с нами парень, один из этих, церковников. Говорит, значит, нужно молиться создателю, он и поможет. А я ему – дурья башка, только щит и меч твой поможет. И давай своей булавой мочить первого паука!
Одна из барышень охает.
– Прорывались, значитца, с боем. Многих хороших парней потеряли. Да, скажу прямо, было время и я труханул…
– А какая она, Брешь? – спрашивает негромко темноволосая.
– Брешь! Ха, брешь…

Договорить оратор не успевает. Один из посетителей у стойки, хмурый невысокий мужик, осведомляется с скептицизмом:
– Это ты чтоли до бреши ходил?
– А тож, – отвечает как ни в чём ни бывало самодовольно.
– Наёмник я, Янусом кличут. Янусом Толстяком, – он с хохотом хлопает ладонью по пузу. – Ума не приложу почему!

Янус переводит взгляд с похлёбки на мужика. Может статься, что у него найдётся пара-тройка замечаний по этому поводу.

***

Илль медленно бредёт по утреннему девственно чистому лесу.
Тут и там на мёртвой земле пробиваются ростки зелёной травы, роса серебрится на деревьях в лучах восходящего солнца.
Звёздочка до сих пор не верит, что выжила. Что вернулась обратно. До сих пор не может понять, вернулась ли до конца.

Каждую ночь девушку донимают кошмары. Чёткие, пугающе яркие, состоящие из притупленных страшных воспоминаний.
Она снова одна, в пустоте без времени и пространства.
Она снова чувствует мертвенный холод равнин запределья, которого будто бы не касался свет Создателя никогда.
Она снова и снова просыпается с пронзительным криком в холодом поту – часами лежит, уставившись в темноту, в ожидании, пока перестанет бешено колотиться разрывающееся от ужаса сердце.

Забавно, но на руинах нового мира для Илль Ваас фон Гульден почти ничего не осталось. Хаармс погиб где-то там, во тьме. Быть может, так и остался гнить рядом с другими телами на узких мощёных улочках старой столицы. Почти все, кого она любила или когда-либо знала, сгинули без вести или мертвы. Девять из десяти знакомых ей рейнджеров, людей, которые её растили и обучали, которые стали новой семьёй взамен той, которую девочка потеряла, выступили вместе с Грегором Орландским и не вернулись. Жалкие остатки рейнджеров Пограничья – блеклая тень былой славы. Бледные призраки на руинах старой империи. Призраки, которых она решила возглавить.

Орсо де Труа основал орден Рассвета не просто так. Теперь Илль была рыцарем, что бы это ни значило. И пусть её привилегии в качестве рыцаря по-прежнему оставались для девушки туманной загадкой, Звёздочка совершенно точно знала одно. Несмотря на победу, время отдыхать и пожинать плоды славы ещё не пришло. Империи больше не существует, и как только люди перестанут нежиться в лучах восходящего солнца, на свету проступят проблемы, требующие незамедлительного решения.

Для ордена Рассвета и рейнджеров Пограничья всегда найдётся работа. Устранение нанесённых тьмой разрушений, подготовка к грядущей зиме. Банды мародёров, зверствовавших на дорогах империи на протяжении последней декады. И, конечно же, порождения.

Илль уже слышала о случаях нападения тварей – не все они сгинули, сгорая заживо в свете. Многие спрятались, затаились в пещерах и логовах. Для того, чтобы каждую ночь выходить на охоту. Время остановиться ещё не настало – пусть этот мир и получил новый шанс, однако по-прежнему отчаянно нуждается в помощи.

Илль пока не задумывается о собственном будущем. Сможет ли снова чувствовать, переживать и любить, наслаждаться мелкими житейскими радостями? Глядя на прорастающие на мёртвой земле первые ростки зелёной травы, Звёдочка начинает верить, что сможет. Но это будет потом, когда её миссия завершится хотя бы отчасти.

Через восемь дней в столице будет собран совет, призванный решить дальнейшую участь империи. Расходясь они все – Джон, Орсо, Янус и даже Элиас, пообещали, что каждый из них будет там. Герцог де Труа отбыл в родное имение полный решимости довести начатое до конца. Построить на руинах новую империю, лучше и великолепнее сгинувшей. Его решимость передалась отчасти и Илль. Она обещала присутствовать на совете, и намеревается во что бы то ни стало сдержать обещание.

***

Джон возвращается домой по знакомым дорогам, неузнаваемо преобразившимся в свете полузабытого дня. Опережая наёмника, по империи разносятся вести о героических свершениях храбрецов, о достигнутой невероятно высокой ценою победе, о чудовищных невообразимых потерях в последней решающей схватке. В каждом трактире и на каждом перекрёстке только и судачат о том, что никто не вернулся. Что каждого или почти каждого, кто спустился в низину, сожрали заживо нетопыри, волки, змеи и невесть откуда взявшиеся в россказнях тёмные пауки размером по меньшей мере с телёнка.

Пожинаемый тревогой, Джон пришпоривает делегированного ему герцогом жеребца. Страшно подумать, как себя в эти мгновения должна чувствовать Мириам. Оплакивает ли его? Продолжает ли верить до последнего в чудо?
О том, что с ними могло что-то случиться, не хочется даже думать. Пройти через все круги ада, дойти до сердца тьмы и вернуться обратно лишь для того, чтобы обнаружить тьму дома?
Немыслимо. Создатель не способен на такую жестокость.

Очередной поворот – и голые деревья наконец расступаются. Наёмник видит впереди знакомые стены поселения Роттердам, возвышающуюся над городом башню ныне потушенного путеводного маяка. Гнедой жеребец, повинуясь воле всадника, переходит на галоп. Сердце наёмника бешено колотится в груди в нетерпении.
Джон помнит чувство, которое испытал, когда де Труа вручил ему корону, бережно снятую с мёртвого императора. Не впервые возвращался мыслями к словам Элиаса, к предложению Орсо. Немногочисленная уцелевшая знать, встретившая их группу на выходе из столичной низины, кажется, крайне скептически отнеслась к предложению герцога. И, в то же время, Джон не мог не понимать одного – во многом Орсо был прав. Именно сейчас, когда никакой Империи по факту не существует, закостенелая система способна переживать радикальные изменения. С поддержкой такого влиятельного в старом обществе человека как де Труа, можно попытаться добиться немыслимого.

Джон размышляет. Знать приняла решение о сборе всеобщего совета в столице через десять дней. Сходка всех осколков старого мира, каждого, кто ещё имеет хоть какую-то власть и способен хоть на что-то влиять. Джон пообещал, что будет там в срок. Орсо вернулся в имение с целью как следует подготовиться и созвать вассалов, не откликнувшихся на его первый суицидальный призыв. Почти невозможно представить, чем может закончиться этот совет, но если де Труа сделает всё, что обещал Джону во время прощания…

Впрочем, сейчас наёмника в большей степени занимает другое. Едва не сбивая нерасторопных прохожих, одинокий всадник мчится по улочкам городка. В конце улица уже виднеется до боли знакомый небольшой особняк – тот самый, который в последний раз он видел ещё в багровых отблесках пылавшего над городом пламени маяка.
Джон спешивается, спрыгивая в конце концов на твёрдую землю.

Он врывается в дом быстрым шагом. Он находит Мириам отрешённо смотрящей в окно на крошечной кухоньке. Она поворачивает к нему бледное заплаканное лицо – глаза покраснели от пролитых слёз, распущенные волосы растрёпанным водопадом ниспадают на плечи. Робкая недоверчивая улыбка призраком проступает на тонких губах.
После рассвета, в свете нового дня, Мириам кажется Джону как никогда очаровательной и прекрасной. Она медленно поднимается, нерешительно шагая навстречу. Она повисает на нём, прижимаясь к шее наёмника горячей щекой.
– Слава создателю, – беззвучно шепчет одними губами. – Все говорят, что почти никто не вернулся. Что порождения сожрали каждого, кто спустился в низину. Что мы во что бы то ни стало помнить героев… Джон, Джон…
Хрупкие плечи Мириам сотрясают рыдания. Она поднимает к нему заплаканное лицо – в бездонных глазах плещутся любовь и безграничное обожание.
– Ты правда сделал это, Джон, – в её звонком голосе чистое восхищение. – Ты дошёл до сердца тьмы и вернулся обратно. Ради всех нас.
Горячий полный слёз поцелуй прерывается донёсшимся из соседней комнаты топотом.
– Папа! Папа! – Джон, извернувшись, подхватывает на руки Ниэль, крепко прижимая к себе.

Только теперь наступает момент осознания. Он действительно сделал это. Прошёл сквозь тьму и вернулся обратно. Эвелинн завещала – «Живите».
И он будет жить. Никогда не забывая о павших.

***

Орсо, сгорбившись, выводит очередную строчку при свете одинокой свечи на желтоватом пергаменте. Останавливается и, скептически сощурившись, перечитывает написанное.

История часто предвзята. История помнит царей и завоевателей, великих мудрецов и великих подлецов, но мир стоит на костях таких вот простых людей, как Фелиция. Пускай они не знакомы с науками, не умеют танцевать на балах кадриль, не морщат высокие лбы на военных советах, ворочая тысячами чужих жизней. Зато они просто стоят, когда нужно выстоять. Стоят насмерть.

Хмыкает одобрительно, довольный полученный результатом. Вроде бы даже выходит неплохо.
Герцог де Труа отправлялся к сердцу тьмы сломленным, морально опустошённым, мёртвым внутри. Там, в пути, он умер физически, но благодаря свету Эвелинн вернулся обратно. И за то, что вернулся, в то время как многие другие, значительно более достойные, так никогда и не смогли увидеть рассвет, винил себя до сих пор.

На выходе из столичной низины их уже ждали. Несколько заклинателей, готовых оказать помощь Янусу, новый предводитель храмовников, снарядившие чародеек в поход архимаги из круга. Несколько мелких феодалов, бароны и виконты, наверняка по чистой случайности припозднившиеся на брошенный Грегором клич. Настоящие герои погибли там, в низине, для того, чтобы эти падальщики могли продолжать своё жалкое существование.
Цвет аристократии старой империи сгинул вместе с Годриком Аттельстейном и безвременно покинувшим свой народ императором, в то время как шакалы и подлецы тряслись в ужасе за надёжным стенами родовым замков.

В одном Орсо был прав – от империи ничего не осталось. Стервятники, слетевшиеся после генеральной битвы на пир. Стервятники, понятия не имевшие о том, через что пришлось пройти людям перед рассветом.

Ни один из этих мелких аристократов не мог и близко ничего противопоставить тем правам на трон, которые имелись у де Труа.
Кажется, никто из них всерьёз не рассчитывал, что Орсо вернётся.
Едва положение дел прояснилось, как архимаги Круга, посовещавшись, предложили Орсо корону. Речь их представителя была долгой, напыщенной и чрезвычайно проникновенной – тем большим оказалось удивление чародея, когда герцог от предложения отказался. Когда он отрёкся от прав на престол, выдвинув Джона в качестве кандидата, изумление собравшихся возросло. Маркиз де Шаль, тщедушный слащавый франт, даже осмелился фыркнуть под нос – «Простолюдина? Наёмника?».

Именно в этом момент герцог в полной мере осознал, что, по крайней мере отчасти, Рассмусен был прав. Для того, чтобы стать императором недостаточно сесть на трон и надеть корону на голову. Для осуществления плана, Джону потребуется поддержка. Поддержка, которую он, герцог де Труа, вполне в состоянии предоставить. Придётся действовать жёстко и аккуратно для того, чтобы не развязать новую бойню. Придётся убедить остальных, что более достойного кандидата, чем Джон, не сыскать.

И он, Орсо, сделает всё возможное. Ради всех них. Виссиль, Деборы, Бедвера. И Эвелинн. Конечно же Эвелинн. Ради каждого, кого уже не вернуть.

Вопрос престолонаследования временно остаётся открытым. Через неделю в столице назначен совет, где будет каждый, кто хоть сколь-нибудь заинтересован в этом вопросе.
Де Труа вернулся домой, в родное поместье. Собрать остатки людей, созвать вассалов, напомнить о клятвах тем, кто задержался в ответ на его первый призыв. От империи действительно ничего не осталось – придётся долго и упорно работать для того, чтобы её возродить. По крайней мере, теперь у Орсо есть цель. И он сделает всё от него зависящее ради её достижения.

Беспокоили де Труа одни лишь кошмары. Каждую ночь они повторялись – всё четче, страшнее. Он снова был там, в лишённой самосознания пустоте, непроглядной бездне, в которой плавают багровые непостижимые огоньки. В этой бездне он видел разодранную Виссиль, выпотрошенную Фелицию, раздираемую щупальцами на части Дебору. Видел Эвелинн, которая снова и снова кромсает себя ритуальным кинжалом.
С холодной испариной на лбу де Труа просыпался.

По крайней мере, в реальном мире он обрёл наконец-то умиротворение. У него есть планы, есть цель, и он по-прежнему более чем способен отличать сны от реальности.
Работа над рукописью скрашивает ожидание, в то время как концы, загоняя лошадей, мчатся в замки вассалов с новым не терпящим пререканий распоряжением.
Выдержанное вино из погреба отвлекает от мрачных дум и наполняет решимостью. Кстати, о вине…
– Валетт! Вина! – кричит герцог служанке, и крик его гулким эхом разносится по пустынным коридорам поместья.
Никто не спешит на зов с новым бокалом – в груди де Труа поднимается злость. В последние дни он всё чаще подмечает раздражающую нерасторопность прислуги – иногда кажется, что он и вовсе один проводит ночи в своём роскошном имении.

Тёплая родная ладонь опускается на плечо, моментально опровергая последнюю мысль. Орсо поднимает голову вверх и с улыбкой смотрит снизу вверх на свою обожаемую жену.
– Она отпросилась сегодня пораньше. Я принесу вина, милый, – отвечает с любовью Аделаида, отступая назад и растворяясь во мраке.

Орсо улыбается в полумраке своего кабинета, начиная выводить чернилами новую строчку на желтоватом листе.

***

Отблески факелов отбрасывают косые тени на стены, одинокий символ Создателя проступает перед глазами сияющей путеводной звездой. Жалкие остатки Ордена собрались в церемониальном зале традиционно после заката для отдания дани уважения павшим. Совсем мало – несколько десятков храмовников, бледная тень былого могущества Церкви. Наверняка их осталось значительно больше – отдельные братья продолжают изо дня в день подтягиваться с далёкой периферии. Просто обязано остаться значительно больше. Пусть даже из похода в столичную низину ни один не вернулся.

В оглушительной тишине гулким эхом разносится властный голос нового магистра Ордена, Тириона – голос жёсткий, поставленный, не терпящий пререканий.
– В самый тёмный час, на границе гибели и забвения, в своём милосердии Создатель даровал нам искомое искупление. Он даровал нам рассвет, ещё один шанс для детей своих, грешников. Он даровал нам возможность попробовать снова, заново отстроить утраченное, возможность жить дальше, не допуская впредь ошибок былого.
Преклонивший в окружении братьев колено перед алтарём Элиас внимательно слушает, но думает невольно совсем об ином. О другом утопающем в полутьме зале, о другом символе создателя, треснувшем и лишённом ложного лоска искусственной позолоты. О хрусте костей мёртвых воинов кровавого герцога Эдерлинга, об Эвелинн, в руках которой вот-вот должен был вспыхнуть спасительным светом кинжал.

– Мы должны быть благодарны Создателю за его божественный свет. Но, в то же время, мы должны помнить. Помнить о том, что Орден, даже обескровленный и ослабленный, устоял. Подобно маяку наша вера сияла посреди океана первозданного мрака, возвращая заблудшие души свету Создателя. Не смотря ни на что, мы соблюдали заветы и клятвы, не жалели себя ради блага своего ближнего. Так вспомним же, братья. О каждом из нас, кто пал смертью храбрых, не дожив до рассвета. Кто выступил вместе с герцогом Орландским в его последний поход и, что ещё важнее, о тех, кто отправился в отчаянную вылазку к сердцу тьмы.
Громогласная речь Тириона перерастает в монотонный речитатив, пока магистр перечисляет павших храмовников. Элиас различает в бесконечном списке имена Роберта и Антуана, Бедвера и Гераса. Почти все, кого он когда-либо знал. Братья. Соратники. Значительно больше, чем просто семья.

– Их жертва никогда не будет забыта. Но не должны мы забывать о другом. О том, что при свете восходящего солнца Новая Империя нуждается в Ордене не меньше, чем под покровом непроглядного мрака. Не должны забывать и о том, что с самого начала времён, с самого начала истории Ордена, первые храмовники-основатели были правы. О том, что истинное зло не только лишь тьма, которая скрывается по ту сторону завесы и даже не та тьма, которая прячется в людских помыслах. Но о проводниках тьмы, истреблению каждого из которых, в том числе, каждый из вас посвятил свою жизнь. Прошлые верховные магистры, мои предшественники, оказались непростительно мягкими, допустив чудовищную трагедию. Вы все понимаете, о чём именно я говорю. Знаете, кто виноват на самом деле в том, что случилось. Знаете, что наша цель – во что бы то ни стало не допустить повторения.
Тирион берёт паузу, но Элиас и без того уже догадывается, к чему клонит новый магистр.
– Чародеи. Их круг богомерзких чуждых человеческой природе существ, играющих с силами противоестественными и запретными. Слишком долго мы смотрели сквозь пальцы на их мерзкие выходки. Вспомните сами. Только взгляните, к чему привело наше непростительное бездействие.

Элиас запоздало осознаёт, что участвует не просто в церемонии скорби.
Одно из первых публичных выступлений нового магистра вполне однозначно очерчивает политику Ордена на ближайшее будущее.
Неужели это действительно так?
Неужели вновь грядёт чистка?
– Великое затмение не должно повториться, – гремит голос Тириона, в то время как обрамлённое золотистыми прядями лицо Эвелинн встаёт перед мысленным взором Расмуссена. – Во что бы то ни стало мы должны положить конец своеволию Круга. Призвать отродий к ответу за то, что они совершили. За каждого брата, который сгинул во тьме, исправляя ошибки их ахримагов.

Их не было там, в тронном зале.
Их не было в той часовне.
Тирион был вторым человеком в Ордене несколько последних десятилетий, и нет ничего удивительного в том, что после смерти магистра Эверинда в составе объединённой армии Орландского, именно он оказался у власти.
Но Тирион... Где он был, чем он вообще занимался во время событий последних недель?

– И теперь, как никогда прежде, Церкви нужны её воины. Свирепые, несгибаемые, несущие железо как снаружи, так и внутри. Те, кто не устрашится тьмы, кто никогда не отринет веру из сердца. Встань же, брат Элиас.

Склонивший голову Элиас слышит собственное имя из уст Тириона.
– Невозможно переоценить твой вклад в наш триумф. Ты огонь веры до сердца тьмы и, уничтожив его, вернулся обратно. Встань же, и повтори данные однажды обеты. Орден умеет быть благодарным к своим наиболее верным и рьяным последователям.

Элиас уже догадывается, что скажет дальше магистр.
– Поднимись с колен, Инквизитор. Встань и прими с честью заслуженную награду.

Инквизитор. Прежняя должность самого Тириона. Второй человек в Ордене, несущий ответственность лишь перед верховным магистром и Создателем персонально.

И взгляды всех присутствующих оказываются прикованы к Элиасу в одночасье.
Он медленно встаёт, встречаясь взором с серыми глазами магистра.
Он уже знает, что должен ответить.
Голос храмовника глухим эхом разносится под сводами церемониального зала.