1918: Архангельские тени | ходы игроков | Архангельск, ночь с 05 на 06.09.1918

Врожденная деликатность не изменила Марии Карловне даже в состоянии, когда решения обычно резки, а речи дёрганны. Она лишь охватила быстрым взглядом комнатку соседки, отметив, что уюта в ней гораздо больше, нежели в ее собственной, где Мария не спешила обживаться, то ли надеясь на лучшее жильё, то ли, напротив, опасаясь скорейшего переезда.
Верочка подобными вопросами не задавалась или в ее обозримом будущем были лишь ближайшие несколько часов, что тоже импонировало Маше, поскольку она сама так не умела.

- Давайте я вам помогу, Вера, - улыбаясь, что было почти подвигом, предложила Мария. Надо было чем-то себя занять. К тому же тепло и уют верочкиной спальни растапливали скреплённое и значительно огрубевшее за последние несколько месяцев сердце, а расплакаться было и вовсе глупо.

Тем не менее, когда горячий пар, поднимавшийся от чашки, согрел озябшее лицо, Маша задала всё-таки тот терзавший ее всю ночь вопрос:
- Что мы здесь делаем, Вера? - пояснять она не спешила. Знала, что соседка ее поймёт. Не про уютную комнатушку речь. Про целый город. А, возможно, и страну.

- Спасибо. – серьезно ответила Вера, нащупав, наконец, круглые очечки и водрузив их на нос. Выбравшись из-под теплого одеяла, она прошла босыми ногами к стоящему на полочке чайнику с немного мятой стенкой и, прихватив его и жестяную коробочку с чаем, отправилась вместе с Машей на стылую холодную кухню. Затопив остатками дров и щепой маленькую чугунную буржуйку и водрузив на нее чайник, она обняв свои плечи, застыла. Девушка уже поняла, что она была не права, выйдя из теплой комнаты, не накинув ничего на плечи, но уходить было поздно: становиться погорелицей от случайно выпавшего уголька она не собиралась.
Наконец раздался долгожданный свист, и вскоре кипяток струей ударил по дну фарфоровых чашечек, поднимая на поверхность травинки крепкого индийского чая. Поспешив обратно в теплые покои, Верочка осмотрелась и, решив, видимо, не испытывать судьбу в неустойчивом кресле, предложила гостье садиться рядом, на смятые простыни узкой кровати.
Держа чашечку в лодочке ладоней, она задумчиво ответила:
- Пытаемся жить, наверное. А скорее даже выживать, изображая, что почти ничего не изменилось. Обманываем себя, что уж завтра-то... А некоторые – малый процент – борются с красными ветряными мельницами, потому что понимают, что пока те стоят, к прежнему покою возврата не будет. Хотя как прежде уже никогда не будет...

Мария Карловна, вытянувшись в струнку, даже сидя на кровати, держала чашку «как положено», иными словами, как привыкла.
Она потягивала чай тихо, будто вовсе не пила, а так - касалась губами края чашки. В глубокой задумчивости слушала она верочкины измышления.
- Никогда еще прежде я не чувствовала себя настолько бесполезной, - пожаловалась вдруг Маша, глядя в чашку пристально, словно ждала оттуда знак.

- Бесполезной? Не знаю. – Вера пожала плечами. – По крайней мере, мы более полезны, чем во время войны. Правда, я до того, как попала к англичанам, смогла немного поработать на контрразведку – это было действительно нужное для Родины дело, но… Не знаю, можно ли еще вернуться? Да и страшно как-то одной идти, после всего, что я насмотрелась. Я просто знаю, - неуверенным жестом она закинула за спину тяжелую черную прядь, - что делаю хоть что-то. Иначе бы на моем месте сидел мужчина – а так на одну винтовку больше на фронте.
Да и, - тяжелый вздох, - мы все-таки девушки, и нам сложнее быть полезными в такую… в такой ситуации. Это время мужчин, время силы. Не быть же нам как Ласточка эта: вся из себя такая солдатка, такая резкая и бескомпромиссная, к которой никто не прислушивается и над которой, кажется. Все молча посмеиваются. И то: молча не потому, что боятся, а потому, что она – женщина. Н-да…
 
Вера поднялась и поворошила кочергой угли в печке. Подбросив в огонь оставшиеся дрова, она грустно вымолвила:
- Все. Да утра не хватит…
 
Вернувшись на место, она с ногами забралась на кровать, усевшись по-турецки, и взяла дымную кружку.
- Мария Карловна, да не стесняйтесь вы, устраивайтесь поудобнее, а то мне ей-Богу неловко как-то.
А ощущение бесполезности… Я о нем тоже думала, и тоже ощущала, но оно, как мне кажется, вызвано одиночеством и невозможностью отогреть душу. Некого обнять, некому на плече поплакать, не перед кем излить душу. Все остается внутри, и это порождает неуверенность, страх и слабость, сомнение в себе. Вот он – корень всех бед.

«У меня и так никогда не было плеча, чтобы поплакать» подумала Маша, а вслух сказала:
- Не думаю, что эмоциональные излияния сделают меня более полезной в этом «времени мужчин», как вы изволили выразиться, - Мария Карловна горько усмехнулась, но тут же, сев поудобнее (что у неё означало слегка подвинуться в глубь кровати) перевела разговор.
- Вера, расскажите лучше про контрразведку. Мне все интересно. Как вы там оказались и почему мы до сих пор не там? - улыбнулась Маша, придав своему последнему вопросу налёт шутки.

- Не то чтобы это поможет остальным, - философски пожала плечами Вера, - скорее это не даст нам скатиться в бездну самобичевания. Но это только мои домыслы, не подкрепленные ничем. Это как, - она замялась, подбирая верное слово, - как исповедь. Выговорилась – и на душе немного легче стало.
Что же до контрразведки, - она невесело усмехнулась, - то все достаточно просто и прозаично. Я мечтала помочь нашим солдатам одолеть врага – но на фронт, как Бочкарева, идти боялась. Да и фигура у меня, - она приосанилась, подтверждая свои слова, - слишком женственная: быстро распознали бы. Могла стать сестрой милосердия, но сомневалась, что смогу выдержать подобное зрелище. Человек, он, конечно, ко всему привыкает, но я боялась попросту сойти с ума.

И тогда наш губернский шеф жандармов – он с папенькой был знаком – предложил мне послужить на благо Империи в контрразведке, аргументируя это тем, что никто девушку не заподозрит в том, что она ловит шпионов. Я, конечно, с радостью согласилась. Да и ты бы, наверное, тоже, поступи такое предложение – тогда это звучало так романтично! – Данилевич, перестав следить за собой, снова сбилась на «ты», - Меня назначили в Архангельск, куда я прибыла незадолго до первой революции. Поймали несколько дезертиров, выявили группу провокаторов, несколько раз ловили немцев и мадьяр. Бежавших со строительства железной дороги. То есть служба в основном была, так сказать. Полицейской, но, менее… формализованной, что ли? Правда, один раз, почти сразу после первой революции, смогли поймать немецкого шпиона, готовившего диверсию на судах – это, наверное, единственное, чем стоит гордиться. – девушка широко улыбнулась. Как оказалось, когда Вера перестает хмуриться и казаться серьезной, она сразу становится очень милой.
А потом все пошло по наклонной. Сокращали штат, урезали права, запрещали то делать, это… А я к тому же не скрывала своих монархических взглядов – вот меня и ушли в отставку. Хорошо хоть, брат приехал: он у меня инженер-путеец, сейчас на Мурмане живет. Сильно помог мне тогда. К тому же опередил собственную телеграмму: получи я сначала ее, точно бы на себя наложила руки. Ну да ладно, будет об этом.
В общем, выгнали меня большевики из контрразведки. А потом, как англичане пришли, устроилась к ним. Хоть что-то, - в глазах мелькнула чугунная грусть, - знакомое. А сейчас, после переворота, контрразведку заново собирают. Вот только тех, кто был там в феврале прошлого года, почти никого не осталось. Слава Богу, хоть руководитель ее, Михаил Константинович Рындин, мужчина неглупый и в свое время, будучи следователем Окружного суда, крепко нам помогавший. И теперь не знаю, что мне делать, и где я буду полезнее…

Совсем перестав пить чай, Маша пристально изучала лицо Верочки, у которой за плечами был багаж побольше, чем у иного солдата.
Маленькое сердечко такое, а бьется громко. Оглушительно стучит.
Помоги Бог таким.
Не перебивая, слушала Мария рассказ сослуживицы, а лоб всё морщился, какие-то думы там гуляли, а когда тесно им стало в машиной голове, она твёрдо Верочке заявила:
- Что ж, Вера, надумаете обратно в контрразведку, приглашайте. Если хотите мое мнение, засиделись мы тут, в бумажках заблудились, - кивнув на кипу бумаг, улыбнулась Маша.

Облокотившись на подушку, Вера посмотрела на Машу с некоторым удивлением: кажется, бывшая контрразведчица не ожидала от приятельницы таких категоричных и решительных выводов. Поправив очки на остреньком носу, девушка молча отпила крепкий чай, поморщилась – еще горячо. И ответила, отведя взгляд в сторону окна:
- Наверное, вы правы, хотя я старалась о ней не думать. Но… - в тишине отчетливо скрипнули зубы. - А, ладно, потерявши шею, о руке не горюют! Маша, я тебе не сказала, и в этом моя вина. Понимаешь, если ты в контрразведывательном отделении – у тебя не остается собственной чести, потому что ты отдаешь всю самое себя на благо страны – так меня учил мой наставник, подполковник Юдичев, бывший жандарм. Для тебя не может быть ничего слишком аморального, подлого и низкого: все средства хороши для того, чтобы не взорвалась новая адская машинка, убив разом почти тысячу человек! – Вера почти срывалась на крик. – Подслушивать, лгать в глаза, стрелять в спину, отдавать себя, чтобы втереться в доверие – сломать себя об колено во имя того, чтобы жили другие и не знали, что опасность прошла стороной. Ни почестей, ни славы – только презрение тех, кто знает, и безразличные взгляды других! – в голосе стояли надрывные слезы. – Вот почему я трусливо боюсь снова вернуться, хотя понимаю, что там нужнее! – громкий всхлип, руки дрожат, плеская кипятком на кожу и светлые простыни. – Ты хорошая, ты правильная – зачем тебе туда!?

Мария Карловна не умела утешать - увидев чужие слёзы, она каменела. Однако точно знала, что говорить что-либо, пока человек рыдает, никакого смысла нет. И пока сказанное искало дорожку к ее разуму, Мария осторожно забрала у соседки чашку, поставила ту на стол.
Потом подумав немного, привлекла плачущую девушку и рассеянно гладила ту по волосам, вспоминая мать и как ей, Маше, помогало это в минуты отчаяния - простое прикосновение.

Маша вспоминала, что говорила несколькими часами ранее офицеру, вспоминала свои мысли о том, что вершить судьбу человеческую подобно Господу Богу - занятие неблагодарное и опасное, да не по силам ей.

- Вы правы, Верочка, - продолжая гладить девушку по темным волосам, тихо говорила Мария, - не достанет у меня столько смелости, даже на благо родине.
- Но понимаете, - чуть отстранившись и взглянув Верочке в лицо, продолжила Иессен, - у всякого человека есть выбор и того у него не отнять. И о правильном выборе не плачут. Не страдают, Вера.
Ей надо было видеть лицо девушки в этот момент.

- Я, - ответом стал еще один громкий всхлип, - не плачу!
Вера и правда не плакала в том смысле, который в это слово привыкли закладывать. Глаза ее, огромные на искривленном лице, были совершенно сухими. Но холодные рыдания, сотрясавшие плечи и без слез, говорили сами за себя. Короткая вспышка эмоций, пробившаяся сквозь плотный полог невозмутимости, мало-помалу отступала, как возвращается назад с отливом море, оставляя после себя водоросли и влагу в шербинах камней.
Сняв с себя очки, Данилевич неловко ткнулась носом в шею Марии. По телу девушки временами пробегала крупная дрожь, заставляющая ее еще крепче прижиматься к гостье. От ласковой и успокаивающей руки она не отстранялась, ловя те короткие минуты тепла, о которых только недавно говорила. Когда барышня Иессен чуть отстранилась, Вера сама подняла голову, глядя снизу вверх чуть прищуренными покрасневшими глазами. Губы ее горько кривились, на шее нервно билась синяя венка.
- Понимаю. Но иногда так больно – рвать себя по-живому ради… Ради того, что доброй половине и не нужно? – Больные глаза не спрашивали, не ждали ответа, они находили его в каждом выражении лица, в каждом движении Машеньки. – Но знаю, что это нужно. Прости. – она на миг уронила голову и снова подняла ее, глядя на Марию сквозь упавшие на лицо темные волосы. – Я сорвалась. На должна была так… - уголок губ дернулся. – Не должна была вываливать на тебя свои проблемы. Это неправильно.

- Духовник мой, батюшка Сергий, бывало, сказывал, что всякому страданий даётся по силам, что Господь не даст больше, чем сумеешь вынести, Верочка, - задумчиво глядя перед собой и чему-то светло улыбаясь, Мария не заметила, как перешла «на ты».

- Вы, Верочка, ой… да что я всё с этими «вы», смешно даже! Ты, Вера, если здесь со мной сейчас сидишь, значит, выходит, всё было по силам, - ободряюще встряхнула Маша соседку и, выпустив ту из объятий, налила ещё чаю заместо пролитого, пусть и слегка остывшего.

-Уходите сейчас, - твёрдо заключила Мария, снова сев на кровать и глядя соседке прямо в глаза. - Посмотрите, что творится. Сейчас ни вы… ни ты, ни я здесь ни при чём. Только писать не забывай. И ежели помощь какая нужна или работа найдётся, тотчас сообщай, - зная, что не станет Вера в письмах такие ценные сведения указывать, тем не менее говорит Маша.
- А то совсем ты Акакий Акакиевич тут стала, - кивнув на кипу бумаг, разулыбалась Мария и допила наконец свой остывший чай.

- Действительно. – против светлой улыбки Машеньки устоять невозможно, и Данилевич улыбается в ответ, сначала натужно, но потом все искреннее. – Столько было, а я все никак не определюсь, а это гора-аздо хуже. - Улыбка Верочке очень шла, словно подсвечивая ее лицо изнутри.
Поблагодарив за чай, она продолжила:
- Наверное, ты права. Хватит бегать от сложного, но важного, и прятать голову в песок. Тогда со стыда не умерла, и сейчас справлюсь. К тому же, хоть английский паек слаще, да русский начальник приятнее. А то ругаю мужчин, в тылу сидящих, а сама такая же! К тому же, кто знает, на какое направление меня попросят? И правда, чего я за Рындин выдумываю?
Слушай, Маш, - повернулась она к барышне Иессен, - а может все же вместе попробуем? Только предупредим, что на такие жертвы ты не готова? Неужто не найдется места для умной девушки? Аналитика там, или еще какой? Давай завтра же с утра, если Бог даст и ничего не случится, попробуем?

Маша усмехнулась грустно:
- Наверное, тут я должна напомнить, что утро вечера мудренее…
И подумав, всё же проявила интерес:
- А что нам на это англичане скажут? Сразу две барышни от них сбегут,- полушутливо заметила она. Прослыть перебежчицей Марии Карловне не хотелось. Особенно если шило на мыло меняет.

- Да сейчас уже не поймешь, где утро, где вечер... А раз уж начали обсуждать, так что же не продолжить. А утром закрепим. - Вера улыбнулась и устроилась поудобнее. Потом, поразмыслив, рещительно взяла одеяло и мягко накинула его на плечи Маши. - Теперь твоя очередь греться, а то скоро все прогорит, и снова выстудится. Щели же... - тон девушки был извиняющийся, словно в этом была ее вина.
- А англичане, - она пожала плечами, - англичане новых найдут. Платят они хорошо, продовольственный паек опять же. А грамотных и безработных сейчас пруд пруди.

Спать и правда совсем расхотелось. Маша с удовольствием устроилась под предложенным одеялом и ей стало совсем хорошо. Такие мгновения она ловила жадно, складывала в бутылочку из-под духов и плотно завинчивала пробку.
- Расскажи мне подробнее про этого Рындина. Почему я раньше о нем не слышала?

Поправив бретелку ночного платья, Верочка забралась поглубже на кровать и, подложив под спину подушку, скрестила ноги по турецки. Попаравив очки, она начала деловым менторским тоном, впрочем, вскоре быстро исправившись на нормальный:
- Михаил Константинович Рындин долгое время, как я знаю, года с двенадцатого, что ли, служил следователем окружного суда в чине коллежского асессора, помогал активно нам, контррадведчикам. А потом, когда пришли Временные, нашего начальника арестовали, и началась чехарда командиров. Ну и в итоге поставили летом прошлого года Михаила Константиновича. Он и при большевиках держался в должности - только с понижением до начальника Беломорского КаРэО, а не всей службы. И тихо помогал нашим. Ясное дело, когда краснокожих прогнали, он снова возглавил всю контрразведку. Очень умный мужчина, ответственный, с эдакой... - она щелкнула пальцами, - хваткой. Умеет и рисковать, и быть осторожным. Честный. Уголовщину всякую терпеть не может, и большевиков считает ворью подстать. Вот, еще обьясняет очень доходчиво - сразу все понимаешь. Профессионал настоящий, всю жизнь службе посвятил.

То, что описывала Верочка, Марии нравилось. Однако она привыкла доверять собственным глазам:
- В таком случае, я бы хотела увидеть Михаила Константиновича лично. Это возможно, Верочка? Вы устроите нам встречу?

- Несомненно. Михаил Константинович уже пробовал меня сманить, но я обещала подумать. Думаю, - она мягко улыбнулась, - мы можем пойти хоть сейчас, и он нас примет, даже если прикорнул на службе. Как я слышала, он часто ночует прямо в кабинете: сотрудников мало, опытных и того меньше, а дела не ждут. Но, мнится мне, это будет моветон. Поэтому мы можем пойти к нему, например, с утра.

- Хорошо, Верочка. Вам виднее,- примирительно сказала Маша. В конце концов, что может случиться от одной встречи?

- Тогда так и порешим. - уверенно кивнула Данилевич.

Во время пути из одного Архангельска в другой, через воду сверху и воду снизу Наташа поняла, что больна. Может быть, смертельно. Нет, это было не отравление ипритом, не инфлюэнца, и, даже, не испанка. Больна войной. О, эта была совсем особая болезнь. Странна. Женщина чувствовала себя прекрасно. Сна не было ни в одном глазу, несмотря на то, что уже начиналось утро. Наоборот, Ласточка буквально кипела энергией. Ей было совсем не страшно одной в темноте и холоде. Было, даже, странно, что там. А стенами домов, мимо которых она скользила тенью, спали люди. Мужчины, женщины, дети, они просто спали, не зная, что творится в городе. Они были не такими как она. Домашними, обывателями, мещанами. Это было и неплохо даже. Кому-то надо просто трудиться, просто делать свое дело, одно и тоже, изо дня в день. Получать за него деньги, кормить семью, растить детей. Знать, что будут делать завтра и... послезавтра. Скуууууучно.
Наверное, думала Наташа, я заболела еще раньше, во время революции. А война, была просто временным обострением. Приступом. Неудивительно, что я так скучала во время путешествия и на корабле. Да и здесь, в Архангельске маялась дурью и ждала дела. Не речи толкать. Настоящего Дела, с большой буквы, как сейчас. И настроение было соответствующим, лихорадочно — веселым. И всего то надо было, посмотреть дуэль, увидеть мертвое тело, поугрожать Чаплину и получить мандат от Чайковского, на, ха, салфетке. Такого документа у нее еще не не было. А впереди работа, риск и бои. С офицерами или красными, не важно. Выстрелы, взрывы и напряжение всех сил, чтобы просто выжить. Конечно, не свободный полет под облаками, но нечто с ним чрезвычайно схожее. И Ласточка не хотела выздоравливать. Ее могла исцелить только смерть.
Веселая Ласточка улыбалась. Старику лодочнику, мальчишке беспризорнику, городу, реке, непогоде, ночи и первым лучам солнца. Разумеется, она пошла к цели напрямик. Как паровоз по рельсам. К железнодорожникам же. Все честь по чести. Какая-то часть души женщины, не светлая, не темная, но пылающая неугасимым губительным огнем, даже хотела, чтобы кто-то попробовал ее остановить. Симонова и намокшее пальто расстегнула, чтобы не потерять лишних секунд по дороге к рукояткам револьверов.

Переговоры Чаплина с Чайковским под эгидой Торнхилла и Ника.

- Слышал, слышал! – одними губами улыбается Торнхилл. – Как же не слышать: вы, русские, очень любите их использовать, почти также, как мы. И, само собой, будем работать вместе. Будем считать, что мы – как две руки в боксе: одна бьет, другая защищает, а иногда бьют вместе. Думаю, мы справимся. Особенно безо всяких раздражающих факторов.

Ни Чайковский, ни Чаплин возражать не стали. Первый и без того собирался в дом – в одном халате ему было холодно, второй же с радостью, кажется, избавился от своей импозантной собеседницы. Все произошедшее, видимо, напомнило уважаемым архангелогородским лидерам, сколь хрупка сейчас власть и сколь эфемерно равновесие: и хотя бы за это Берса следовало поблагодарить.

Все вместе они вернулись в гостиную, где, не советуясь, расположились у камина. Чаплин даже, погруженный в глубокую задумчивость, схватил со стола не свой стакан чая – того самого барона-стрелка, кажется. Подрагивающий Чайковский с резкими проступившими морщинами грел над огнем синюшные руки в паутине вен, Главнокомандующий, прихлебывая чай, глядел в огонь, британский контрразведчик спокойно ждал, когда все будут готовы слушать, дав знак Нику, чтобы тот пока что тоже молчал и ждал своего звездного часа.

Наконец Торнхилл первым нарушил молчание:

- Георгий Ермолаевич!
- Да, сэр Катберт?
- Я думаю, господ управляющих отделами следует предупредить, что они не пленники, а жертвы некоторого недопонимания между вами и вашим визави, вы меня понимаете?
- Вполне.
- Сколько их там? Семеро? Вот и проводите в какую-нибудь большую залу, а я направлю к ним майора Мура: пускай объясняет ситуацию, чтобы не нервничали.
- Шестеро? – будто очнувшийся ото сна, Чайковский не удержался от маленькой мести своему оппоненту. – Генерал-губернатор Дедусенко сейчас в городе!
- Ч-что!? – икнул Торнхилл, резко повернувшись к Главнокомандующему. – Это правда!?
- Да. – пожал плечами тот. – Но что он один может сделать? Тем более что мы скоре придем к консенсусу.
- Чаплин, вы идиот. – сокрушенный Торнхилл закрыл ладонью лицо. – Вы хоть понимаете… Да ничего вы не понимаете, капитан! Он же… Командуйте своим солдатам найти его и привести сюда, пока не начались проблемы!

Георгий Ермолаевич, на диво покладистый, под довольный взгляд Чайковского уныло подошел к двери и передал через младшего адъютанта подпоручика Якимовича приказ: найти в городе Дедусенко и доставить его к общежитию живым, и никак иначе. Отдав приказ, он уныло вернулся на место, а Торнхилл как ни в чем не бывало распорядился:

- А пока что, господа, продолжим обсуждать то, за чем мы здесь, собственно, собрались. Николай Борисович, прошу вас, озвучьте нашу позицию.

- Ситуация, господа, очень простая, - сказал Рощин, внутренне собравшись. - Объяснять вам, в какой ситуации находится отечество, с моей стороны глупо, вы знаете это и без меня. Ваши разногласия понятны, но ваши своры неприемлемы. Мы не можем позволить себе роскоши воевать друг с другом. Мы уже поняли, что никакой попытки силой захватить власть не было и даже не планировалось, но наше с господином Торнхиллом искреннее желание, создать ситуацию, в которой вы сможете договориться. Я полагаю, что у каждого из вас есть претензии к другому, часть из них вы уже высказали. У нас мало времени, но нам придется обсудить все подводные камни, найти разумные компромиссы, и приступить к действию сообща. Вам обоим. Это очень громкие слова, я не люблю громких слов, но судьба России нынче в ваших, господа, руках.

- Я готов к переговорам. – пожал плечами Чайковский. – Но предостерегаю, что народ поднимется против идей господ Чаплина и Старцева, потому что увидит в них призрак реакции. Мы, социалисты, готовы поступиться позициями ради res publica, но лишь частично – иначе это будет только профанация. И скажу больше – Георгий Ермолаевич, вы в кабинет не войдете, потому что ваша репутация - репутация отменного черносотенца. Нам просто не поверят. - А тогда кого? – едко спросил кавторанг. – Старцева и все? У нас правых политиков почитай нет! Значит, их место должны занять люди, чья цель – победа, и знающие, как ее достичь. Опытные офицеры, если вы не поняли. Те, кто может управлять армией, сумеет и с нашей губернией справиться. - А у нас есть люди с опытом командования армиями. Не знал, простите. - Нет. – Чаплин скривился. – Это образно. Но модус операнди тут един. Вы меня поняли: не играйте словами. Мы дело делаем, а не в бирюльки играем. - Вот именно. – Старик, уже переставший нервничать и убиваться, отвечал с ленцой и раздражающим его визави спокойствием. – А значит, мы должны выбирать тех, против кого не восстанет народ, и тех, кто может. Опыт кооперации гораздо ближе к государственному хозяйствованию, чем снабжение армии уже произведенными вещами. - Мы на войне, если вы пропустили! На в-о-й-н-е, если так понятнее! Надо не «кооперироваться», - он зло усмехнулся, - а работать на победу! - Победа куется в тылу. - Плевать! У вас нет сил диктовать свои условия! Вы – правительство без армии, и на войне не стоите ничего!

Ник с деланым раздражением хлопнул ладонью по столу, прерывая дурацкий спор. - Я, господа, озвучил вам основное требование. Вы договариваетесь и действуете совместно. Правительство, в котором окажется один из вас, будет плохим выходом для возглавляемых вами государства и армии. Наше время ограничено. Поэтому настоятельно предлагаю вам обоим прекратить высказывать претензии. И перейти к более конструктивным вещам. Не к перечислению былых обид. Вы, господа, мы все, сейчас перед лицом Истории. Если вы двое будете и дальше вести себя, как две обиженные гимназистки, Россия достанется Ленину и Троцкому с их бандой, а вас история запомнит, как двоих неудачников, которые не смогли использовать уникальный шанс. Поэтому давайте попробуем сначала. И по делу. Господин Чайковский. Озвучьте, пожалуйста, ваши планы и то, что вы желаете получить от Георгия Ермолаевича при взаимном сотрудничестве. Говоря это, Ник примерно представлял себе, что услышит от Чайковского, но ...

Господа ожгли Ника и его патрона злыми взглядами, но спорить не стали. Чаплин только демонстративно скрестил руки и откинулся на спинку стула, всем видом демонстрируя свое недовольство, а Чайковский, получивший карт-бланш на атаку, с деловитым напором, воскрешавшим в памяти недобрый семнадцатый год, начал свой монолог: - Господин Торнхилл, господин… Рощин, кажется? Так вот, господа, если уж я принужден винтовками идти на компромисс, то я предлагаю ввести в состав правительства треть управляющих отделов из несоциалистических партий или беспартийных, и сохранять такой состав до думских выборов, после чего определить пропорцию членов правительства в соответствии с их итогами. Никаких социалистов, действующих в интересах правых партий, быть не должно, чтобы не вызывать смущения в умах народа. Монархистов, черносотенцев и прочих реакционеров быть не должно. Григорий Ермолаевич оставляет свой пост и может возглавить по желанию любой из фронтов: только потому, что здесь его будут считать врагом. Я бы предложил господину кавторангу возглавить войска Муркрая, - Чаплин недовольно фыркнул. – Военное же управление, подотчетное правительству напрямую, будет возглавлено кандидатом Григория Ермолаевича по согласованию с ВУСО. При командующем будет комиссар, который как раз и будет следить, чтобы не было ни подобного путча, ни поводов к нему. Командующий решает вопросы фронта и тыла, прочее же определяется правительством. Вот мое предложение, господа.

Ник внутренне поморщился. Господину Чайковскому предложили обсудить вопросы стратегии, он же решительно занялся тактикой. В планы Рощина это не входило, но и рвать ткань беседы он пока не собирался. Надо было посмотреть, насколько способен руководить Чаплин. Может быть, его путч - не такое уж плохое дело.
- Что ж, - сказал он, - уважаемый Николай Васильевич. Мы вас выслушали и прежде, чем я выскажусь по этому поводу, давайте послушаем Георгия Ермолаевича.
Он обернулся к Чаплину.
- Нас действительно крайне интересует, каким вы видите завтрашний день, Георгий Ермолаевич. Стратегически. И свое место в этом дне.

Чаплин, нетерпеливо ждавший своей очереди, с удовольствием включился в игру. Как волк, он чуял слабость позиций народника, но не стал, как сделал бы на его месте тот же покойный Берс, грызть своего оппонента, и не стал, как Чайковский, топтаться по мозолям визави. Кавторанг просто четко и уверенно изложил свое видение ситуации: - Сбалансированное коалиционное правительство левых и правых – это раз. Обеспечение порядка в городе и уездах сначала союзниками, а потом милицией – это два. Никаких стачек, никаких забастовок, никакого отказа от мобилизации подвод и телег – это преступления. Возврат предприятий бывшим владельцам с сохранением подотчетных правительству профсоюзов – это три. Военное ведомство в руках военных – это четыре. Разойдясь, каждый свой цифирьный довод он начал отсчитывать, стуча стаканом по столу так, что было видно, как предательски качается жидкость, грозя перелиться через край. - Объявление мобилизации – это пять. Отсутствие института комиссаров – это шесть. Ускорение подготовки мобилизуемых частей для их отправки на фронт – семь. На фронте – продолжать давление до выхода на линию Котлас-Вельск-Медвежья гора, на Мезенско-Печорском участке держать позиции – это восемь. Обязать крупных промышленников подписаться на добровольный заем свободы – девять. Что еще вспомнить…
Решение рабочего вопроса, но улучшение статуса армии по сравнению с ними – десять. Закупка за счет лесных концессий продовольствия и товаров первой необходимости в Англии или США, распространяемых государством. Ах, да: выборы в Думу, как их и планировали – одиннадцать, и недопущение германо-финских войск к Мурманску и Архангельску – двенадцать. Это основные вехи, а проще говоря: сначала война, потом полное восстановление порядка. А пока идут бои, работать с тылом по принципу недопущения волнений и активизации помощи фронту. Мое же место – Главнокомандующий до прибытия на Север компетентного генерала с боевым опытом, отсутствием глупых поражений и шапкозакидательских настроев. Будет тот, кто умеет воевать, он этим и займется. Я все же флотский, а не сапог. А еще, кстати, сохранение земств и земельная программа, близкая к платформе господ эсеров. Уф, теперь вроде все!


Эта программа Нику понравилась куда больше.
- И кто, по вашему мнению, Георгий Ермолаевич, подходит для выполнения этой задачи? Кто может возглавить армию? Вернее, кто реально может сюда добраться и сделать это?

- Я же говорю, - не без раздражения откликнулся кавторанг, - из здешних – никто. В Петрограде из тех, кто не у красных, одни трусы остались. Что там у учредиловки по-сибирски – не ведаю. Так что я бы подумал о том, чтобы с помощью англичан привезти сюда кого-то из корниловцев: они-то показали себя с лучшей стороны, готовыми драться, как там у Шекспира? До тех пор, пока есть мясо на костях. А если по именам, то извольте: правда, я сразу оговорюсь, что доподлинно не знаю, кто из них где. Иванов, который Николай Иудович, граф Келлер, барон Врангель, хан Нахичеванский, Юденич, Гурко, Плеве, Драгомиров, может быть Клембовский. Это если вспоминать не задумываясь.

- Ну что же, господа! - Николай Васильевич победно улыбнулся. - Георгий Ермолаевич разработал прекрасный план, масштабный и детальный, возможно даже эффективный... Если бы не несколько "но". Как сказал маршал Трувильцио еще в пятнадцатом веке, для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Надеяться на то, что лесопильные концессии на разоренных заводах сразу начнут действовать, сомнительно, особенно с учетом того, что ряд предприятий находятся в прифронтовой полосе. Кроме того, скоро закончится навигация: зачем англичанам покупать то, что они поьучат через полгода, верно? - старик повернулся к Торнхиллу за поддержкой, но контрразведчик промолчал. - Итого денег со стороны не будет, как не будет и изнутри, потому что все, что не увезли большевики, разграбил Берс. Поэтому, господа, нам сначала надо воскресить местную экономику и доверие к правительству, а потом уже ударяться в авантюры. К тому же ваши концессии, Главнокомандующий, попахивают продажей России по частям. Что останется после победы? Чаплин побагровел, попытался ответить, но народник, получив инициативу, и не думал с ней расставаться: - Подождите, я еще не закончил. Мобилизация, вы говорите? Помните переписку с вашим же командиром на Онежском фронте? Где Клещеевские добровольцы угрожали повернуть оружие против нас, если мы погоним их за большевиками даььше их родного уезда? Так везде! Будет мобилизация - мы погрязнем в восстаниях, а денег на армию вса равно не будет! Мобилизация, товарищи, это лучший способ потерять и кредит доверия, и все успехи! Нет, это не наш метод! Добровольцы и мастные отряды, восстания крестьяр в красном тылу - сражающийся народ. Сим мы победим!

- Я, господа, - сказал Ник, - пока что (и это пока что он четко выделил голосом) призываю вас к компромису, при котором вы оба будете трудиться вместе и на благо отчизны.
Слово "вместе" он выделил тоже.
- Поэтому подумайте оба, особенно вы, уважаемый Николай Васильевич. У кого-то из вас есть необходимость обдумать свою позицию в одиночестве, без помех с нашей стороны, или мы можем продолжить?
- Да продолжайте уже! – отмахнулся Чаплин. – Я о компромиссе уже все сказал. Я на него готов, иначе бы здесь не сидел.
- У вас нет выбора, Георгий Ермолаевич! Если бы не вмешательство господина Торнхилла, стали бы вы с нами говорить? – Чайковский не удержался от того, чтобы напомнить, с чего все начиналось. – Что же до меня, то я готов и к отставке, и компромиссу: если это пойдет на благо России, а не отдельных лиц.
- Вот и славно, - сказал Ник, - тогда я попрошу вас обоих объяснить мне и господину Торнхиллу, где вы готовы идти на компромисс. При условии, что Николай Васильевич остается главой правительства, а Георгий Ермолаевич - его заместителем, а также главнокомандующим до того момента, как один из названных им кандидатов не появится здесь, чтобы вступить в должность. Прошу, Николай Васильевич.
Он посмотрел на Торнхилла. Деловая позиция Чаплина нравилась ему куда больше, чем словесные построения Чайковского. Если уж на то пошло, он поставил бы на Чаплина в том случае, если достичь компромисса не удастся.
- Ну, допустим, так, - сварливо согласился Чайковский, - но что делать с разграничением полномочий? Что входит в компетенцию товарища председателя? Как будут делиться портфели управляющих отделами, и кто это решает, и как? Мы сейчас не можем говорить за народ – но у нас скоро думские выборы! Тогда уж надо подождать их итогов, и потом переформировать кабинет из думских гласных пропорционально голосам, отданным каждому списку. К тому же Григорий Ермолаевич, при всем уважении, не политик, и может ошибиться просто по незнанию тонкостей управления государством. - Согласен! – рубанул словами Чаплин. – Это у нас Николай Васильевич всю жизнь управляет странами и министерствами! Только напомните, какими, а? Не помню, знаете ли! Пока мы будем ждать думу, потом выбирать министров, большевики сами придут в Архангельск, и Дума будет собираться за решеткой! Я согласен с предложением этого господина: дайте мне только возможность вести армию без оглядки на штафирок и не делайте правительство сугубо социалистическим! - Но позвольте… - Не позволю. Пускай господин союзник выскажется. Кстати, а вы, господин сержант Его Величества, кем в бытность русским подданным были? Если не считаете необходимым – не отвечайте.

- О, в бытность мою русским подданным я был доктором, хирургом, повоевал. И остался бы русским подданным, если бы не был схвачен без суда и следствия, заодно и без вины, брошен в тюрьму и подвергнут пыткам. Поскольку все это было сделано крайне демократическим правительством господина Чайковского, я решил, что с меня довольно.
Ник совершенно сознательно высказался именно так: вставить Чайковскому клизму и сбить с него спесь.

Чаплин только хмыкнул, откинувшись на стуле и с интересом смотря на председателя правительства, только что получившего такой гафф от славяно-британца. Торнхилл же с интересом и поощрительной улыбкой посмотрел на Рощина: «так держать, дескать». А вот Николай Васильевич почувствовал себя как на гвоздях – неожиданный удар ниже пояса он не ожидал. Неторопливо отпивая чай и тем давая себе время на подумать, Чайковский выглядел удивленным и даже несколько нервным. Сглотнув наконец остывший напиток, он, возобладав над собой, вежливо ответил: - Это печальная история, господин доктор. Увы, эксцессы бывают всегда и при любой власти. Я уверен, что вы были бы вскоре освобождены – ведь вас не выпустили, полагаю, иначе бы вы об этом не говорили. Все могут ошибаться, но невиновного бы не заключили. Но если вы считаете одну ошибку достаточной для принятия такого важного решения – воля ваша. По крайней мере, как я вижу, господин подполковник Торнхилл вам доверяет. - Доверяю. – впервые подал голос англичанин, и снова замолчал.
- Это чертовски веселая история, господин политик, - сказал Ник, - если бы не некоторая удача и смекалка, я бы уже лишился половины зубов и, в этом случае, просто пристрелил бы вас, уважаемый Николай Васильевич при встрече. По той простой причине, что руководитель должен отвечать за бардак и за беззаконие, которые творятся его именем. "Руководитель должен отвечать " Ник очень четко выделил интонацией. Он сделал паузу. - Я вас убедительно прошу поэтому сосредоточиться. Господин Чаплин более, чем конкретен в своих предложениях. Я знаю, что у вас с ним есть нестыковки во взглядах. Если ьы вы были единомышленниками, мы бы сейчас спали в своих кроватях и видели сны. Но я верю в то, что оба вы, в первую очередь, патриоты России и желаете ей только лучшего в этой кровавой бойне. Поэтому вы обязаны прийти к компромису, выработать общую позицию. Составить документ и подписать его. У нас война и мало времени.

Чайковский поморщился, словно в его чае оказалось слишком много лимона, и теперь на языке было кисло. Огладив бороду, он ответил, причем довольно искренне: - Тогда приношу извинения за действия своих подчиненных. Как бы не был сформирован новый кабинет, я уверен, что с этим безответственным случаем разберутся. У нас не царская Россия, а новая и революционная – в ней таких ситуаций быть не должно. Но, увы, некоторые люди живут еще по инерции как при старой власти: но мы их научим и перевоспитаем. Мы уже сделали шаг вперед, не казня показательно политических оппонентов, а изолируя их от общества, причем вне тюремных стен. С этим мы справились – справимся и с эксцессами на местах. Я, господин… - Рощин, Николай Борисович. – елейно упомянул Чаплин, сжав губы в тонкую нить и язвительно смотря на своего основного оппонента. - Да-да. Так вот, я, господин Рощин, вполне собран и готов и к компромиссам, и к составлению единого документа. Я только не пойму, да-с, не пойму, в какой форме вы это видите. Чтобы мы с господином кавторангом сейчас заперлись и вдвоем составили постановление, удовлетворяющее всех?

- Вы с господином Чаплиным, который с этого момента станет единственным вашим заместителем, составите программу действий правительства с этого момента и наперед. Причем такую, которая устроит вас обоих, и нас с господином Торнхиллом. Не в качестве ваших противников в каком либо виде, но в качестве людей, которые искренне заинтересованы в успехе общего (снова подчеркнул голосом) дела. Если мы не свернем шею красным, все мы кончим наши дни на чужбине в лучшем случае. И не только мы, но множество неповинных людей, для которых, кстати, у Ленина и Троцкого изоляция от общества предусмотрена исключительно под землей.

- Обращу ваше внимание, господа, - подтвердил англичанин, - что Николай Борисович говорит и действует в полном согласии с интересами британской короны, которая, в свою очередь, заинтересована в том, чтобы Россия продолжила войну с немцами и далее экономически сотрудничала с Антантой как одна из держав-победительниц. Поэтому прошу отнестись к сказанному серьезно. - Мы поняли. – Чайковский скрестил на груди руки, гордо вздернув седую бороду. – Но хотелось бы заметить, что… Что он «хотел заметить», осталось неизвестным. Чаплин, сделав вид, что не услышал своего визави, громким командирским голосом перебил его: - Насчет того, что военные действия подчинены только Главнокомандующему, а не политикам, мой основной ультиматум. Предлагаю его зафиксировать, и больше к нему не возвращаться. Вы согласны? - Ладно. – народник дернул углом губ. – Но порядок внутри Северной Области, а также милиция, находятся в ведении соответствующего отдела. - За исключением фронтовой линии, где действуют нормы военного времени. - Хорошо. Земские органы власти, однако, создаются и в них сразу же, на месте. - Допустим. – теперь на компромисс пошел Чаплин. – Вопрос с путями сообщения: они равно нужны для войны и для гражданских дел. Что с ними будем делать? - Спросите у англичан, они же вам все определяют! – яда в голосе председателя правительства хватило бы на всю Думу, и еще на земство осталось бы. - И спрошу! – кавторанг и не думал смущаться. – Взгляд со стороны не менее полезен, к тому же транспортные службы чаще прочих будут взаимодействовать с союзниками. Господин подполковник, господин Рощин, вы как думаете?

Рощин поморщился. - Я не политик и не ... но самым разумным кажется оставить их в ведении гражданских, но дать военным грузам приоритетные права проезда и регулировать все законами военного времени.

- Допустим... – кивнул Чаплин. - Согласен. – Чайковского идея тоже устроила. А потом начались настоящие словестные бои. Председатель правительства и его новоявленный заместитель перебрасывались названиями отделов, фамилиями, определяли сферы ответственности, снова возвращались к фамилиям... Разобраться с ходу, не зная местных реалий, казалось невозпожным. Зато Ник заметил, что в таких напряженных дебатах Чаплин своему опытному собеседнику явно проигрывает: Николай Васильевич, оказавшись в родной стихии, мастерски жонглировал словами, выбивая из собеседника согласие на свои планы. Итак, предварительный список кабинета министров выходил таким: - отдел иностранных дел: Чайковский самолично - отдел земледелия: эсер Иванов, местный уроженец, член прежнего “кабинета” - отдел продовольствия: Филимонов, также местный эсер - отдел труда: эсер Гуковский, член прежнего “кабинета” - отдел народного образования: Федоров, местный эсер, деятель земств - отдел финансов: эсер Мартюшин, член прежнего “кабинета” - отдел юстиции: Городецкий, кадет и председатель Окружного суда - отдел внутренних дел: Зубов, кадет из прежнего “кабинета” - отдел путей сообщения: кадет Старцев. Управление ВоСо во главе с назначаемым Чаплиным офицером входит в состав отдела и подчиняется одновременно также Главнокомандующему - отдел промышленности и торговли: Филоненко, эсер-чаплинец - отдел почт и телеграфов: Миллер, эсер-чаплинец Основной спор разгорелся по вопросу заместителя Чаплина как главнокомандующего. Чайковский навязывал ему полковника Бориса Андреевича Дурова, бывшего военного атташе в Англии, слывшего большим лпбералом. Чаплин, естественно, не соглашался, апеллируя к тому, что полковник с шестнвдцатого года в России не был, всего бардака не видел, и всей специфики не осознает. Консенсуса не было, и вопрос, по-видимому, придется решать Катберту и Нику. Да и высказаться по списку не помешало бы.

- Браво! Я в полном восторге. Ник зааплодировал. (Вообще-то он бы раньше прервал Чайковского). - Но так не пойдёт. Придётся нам сделать несколько шагов назад. Где у нас ключевые министерства? Иностранные дела вы, господин Чайковский, берете себе? Чудесно. Раз Георгий Ермолаевич не возражает, его право выбрать для своего человека, скажем, министерство финансов.
Как оказалось, проблема в распределении «министерских» портфелей была не только следствием деятельности Чайковского. Но и тем, что Чаплин, видимо, совершенно не продумывал гражданских кандидатов на их должности. Фактически, за исключением правых эсеров Филоненко и Миллера, таковых у него было только двое: кадеты Старцев и уже знакомый Нику Постников. Что же до распределения портфелей, то, например, на должность управляющего отделом иностранных дел Чаплин смог предложить только статского советника Турбина – товарища еще царского генерал-губернатора: хорошего чиновника, ответственного и исполнительного, но звезд с неба не хватающего. На должность управляющего отделом финансов он после долгого раздумья предложил князя Куракина – шталмейстера Императорского двора и бывшего попечителя Варшавского учебного округа. Если он не подходит, то, наверное, кого-то из крупных купцов: Кыркалова, Беляевского, Линдеса, Пеца, Ульсена, Шергольда – дескать, финансами страны они управлять смогут, раз смогли управлять своим делом, а некоторые даже учредить банки. На отдел земледелия он мог предложить действительного статского советника Грудистова – бывшего товарища министра земледелия при царе и потом при Временном Правительстве, а на должность отдела продовольствия – коллежского асессора Ермолова, заведовавшего ранее продовольственным снабжением строящейся севернее Мурмана Иоканьгской военно-морской базы.
Что же до отделов труда и народного образования, тут каперанг разводил руками: на примете у него никого не было. Разве что Зубова перевести – он из старого состава был единственным правым «министром», причем совершенно неконфликтным и спокойным. А на его место тогда или титулярного советника Баева – бывшего полицейского, бывшего правителя канцелярии губернатора и губернского комиссара, ныне управляющего канцелярии отдела внутренних дел, либо действительного статского советника Пятина, бывшего непременного члена губернского по крестьянским делам присутствия, а ныне - товарища управляющего отделом внутренних дел. Хотя, конечно, внутренние дела Чаплин бы предпочел отдать какому-либо проверенному офицеру

После того, как Ник твердо заявил, что кандидат в должность управляющего отделом юстиции должен отказаться от своего бизнеса, Чайковский заявил, что ни один купец на такое не пойдет. А если согласится, то все равно оставит дело под своим контролем через племянников, братьев, а то и младших помощников по предпринимательству. Чаплин, поспорив для проформы, был вынужден согласиться. И тогда старый народник снова завел свою прежнюю песню о том, что ни одного правого с опытом работы с крупными финансами попросту нет: тот же князь Куракин, где он себя проявил? А Мартюшин на своей должности справлялся неплохо. А вот кандидатуру Ласточки на пост управляющего отделом народного образования Николай Васильевич с жаром поддержал, аргументируя, что правые эсеры, к которым он ничтоже сумняшеся отнес девушку, как раз будут тем балансом между «кадетской» частью кабинета во главе с Георгием Ермолаевичем, и «эсерской», во главе с самим председателем. Чаплин упирал на то, что у революционерки в голове не то, что ветер, а форменное торнадо, и ей привычнее стрелять, чем учить, но Старик был неумолим. Наталья Симонова в правительстве – знамя борьбы и свободы, и отказываться от нее попросту глупость. Кандидатура Агнессы Федоровны Рот, также помянутая Рощиным, была встречена с удивлением, но без особых возражений: женщина, хоть и была левой, преследовала скорее интересы Архангельской губернии в целом, чем той или иной партии. Вопрос был только в том, куда ее ставить. В итоге второй вариант кабинета на обсуждение стал таким: - левые эсеры: — иностранных дел: Чайковский — продовольствия: Гуковский — финансов: Мартюшин — труда: Рот - правые эсеры: — промышленности и торговли: Филоненко — народного образования: Симонова — почт и телеграфов: Миллер - кадеты и беспартийные: — путей сообщения: Старцев — земледелия: Грудистов — внутренних дел: Зубов — юстиции: Городецкий.

Ник вздохнул. Два капитана у одного штурвала. Первый обделен решительностью, второй мозгами и опытом. Идеальное сочетание для того, чтобы сесть на мель.
- Хорошо, - сказал Ник, тихо надеясь, что Ласточка Революции окажется настоящей жар-птицей и ее огня будет достаточно, чтобы задница господина Чайковского дымилась.
- Если по этому вопросу мы пришли к соглашению... (тут он покосился на Торнхилла, поскольку не очень четко представлял себе, насколько такое странное правительство устроит его шефа). Впрочем, лучшего они предложить не мог. Имеющийся материал явно оставлял желать лучшего.
- Надо бы позвать нотариуса и заверить договор, - сказал Ник.
- Нотариусы, увы, политические документы не заверяют. - грустно улыбнулся Чайковский. Придется верить слову и подписям
Доктор посмотрел на Торнхилла. Мнение Чайковского по этому вопросу интересовало его меньше.

- Пожалуй, - кивнул англичанин, - это действительно может вызвать кривотолки. Нотариус, чьи документы утверждает правительство, утверждает, простите, утверждение правительства. К тому же Постановление о создании ВПСО никем не утверждалось. Верно? - Верно. - Не будем нарушать традиции. Опубликуем документ с подписями министров и вас, Николай Борисович, как... - он в задумчивости щелкнул пальцами, - как и.о. управляющего делами правительства. А для служебного пользования оставим экземпляр, который завизируют я, генерал Пуль и послы, скрепляя договоренности своим словом. Есть кому что добавить?
- Скажите, Николай Васильевич, последний вопрос, не желаете ли устранить некоторую несправедливость, которую, с вашего неведома допустили некоторые ваши сотрудники? – спросил Ник.
- И какую же, позвольте узнать?
- Во-первых, по доносу был арестован мой фельдшер, и, поскольку все дела улажены, никто никого свергать не собирается, было бы честно его освободить. А я уж позабочусь о том ,чтобы он не трепал лишнего.

- Я передам Петру Юльевичу ваше ходатайство - негоже, конечно, человека держать взаперти без причины. Если его задержали только за это - отпустят. А хотите, можете сами господину Зубову сказать об этом. Сейчас же будут освобождать всех членов правительства - вот и возможность.
- Я полагаю, - сказал Ник, - будет куда весомее, если вы сами ему об этом скажете, а еще лучше, если он тут же выпишет ордер. Негоже хорошего человека гноить в тюрьме.
Он посмотрел на Чайковского пристально. Неужели старый хрен не понимает, что только его, Ника, вмешательство спасло сегодня шкурку отца революции и главы области?
Чайковский, видимо, не понимал. Или прикидывался, что не понимает. - Хорошо. Петр Юльевич в такой малости, тем более морально правильной, не откажет. Он - настоящий русский интеллигент. И патриот. Я попрошу его написать приказ по ведомству внутренних дел, и вашего фельдшера освободят. Если, конечно, он ни в чем другом не замешан.

Ник вопросительно посмотрел на Торнхилла. Мол, что скажешь, босс. В душе его поднималось очень правильное желание заехать Чайковскому рукояткой револьвера в висок

Англичанин согласно пожал плечами: проблемы русского фельдшера его не волновали, а язвительность Старика, сделавшего свое дело, не беспокоила.

    Эй, вы! Где былая ваша твердость,
    Где былая ваша гордость?
    Отдыхать сегодня - подлость!
    Пистолет сжимает твердая рука.
    Конец,
         Всему
            конец.
    Все разбилось, поломалось,
    Нам осталось только малость -
    Только выстрелить в висок иль во врага.

Владимир Высоцкий, 1965 г.

***

  В задумчивости поправив очки, Данилевич устремила взгляд к потолку, словно где-то на его беленой поверхности незримая рука должна была вывести единственно ответ. В маленькой комнатушке воцарилось умиротворенное и благостное молчание, не нарушаемое ни чужим уличным шумом, ни совершенно ненужными и пустыми беседами. Придя, наконец, к соглашению с самой собой, она неуверенно высказалась, несколько растягивая гласные:
  - Полагаю, в этом не будет большой беды, если я попробую позвонить Михаилу Константиновичу. Даже если мне скажут, что «вы, барышня, совсем скорбны разумом», я это как-нибудь переживу. – Вера слабо улыбнулась. - Зато, по крайней мере, мы будем знать все точно, а не коротать часы в тревоге и бессмысленных надеждах.
  Отставив в сторону пустую чашку, она склонила голову на бок, посмотрев на подругу:
  - Знаешь, Маша, - вздохнула барышня, - одной из тех вещей, которую я терпеть не могу, хоть и приходится иногда, является неопределенность. Как по мне, пускай уж лучше будет худо, но зато ясно и понятно, чем все будет скрыто в сером мареве неизвестности.
  Эх, ладно, - кивнула она своим словам, отчего волосы черной мантильей рассыпались по плечам, - пожалуй, ты права. Я сейчас схожу позвоню. Маш, ты не переживай, оставайся, отдыхай, я же постараюсь обернуться быстро: одна нога здесь, другая… тоже здесь.

  Верочка могла сколь угодно долго печалиться и есть себя поедом за действительные и мнимые ошибки прошлого, но если уж она что-то для себя решала, то в ней откуда-то появлялась несгибаемая упрямая напористость паровоза, прущего по рельсам к конечной станции, не останавливаясь на полустанках и не оглядываясь ни на что. Как только перед ней вставала ясная и твердо очерченная цель, бытие девицы Данилевич сразу становилось проще и понятней. Вот и теперь она быстро соскользнула с негромко кряхнувшей кровати, сунула ноги в мягкие домашние туфельки с выцветшим узором, набросила для тепла и приличия поверх длиной ночной рубахи уличное пальто и уверенным быстрым шагом покинула свою уютную обитель.
  Ждать ее возвращения и впрямь долго не пришлось: не прошло и четверти часа, как скрипнули в темном коридоре старые половицы, проскребла по стене задетая ненароком швабра, раздался негромкий «ой!» и какое-то судорожное копошение. И вот распахнулась дверь, впуская вместе с улыбающейся Верочкой зябкий порыв холодного воздуха.
  - Пообщалась! – с порога весело бросила она.

  Пока девушка пристраивала пальтишко на вешалку и снимала туфельки, Мария могла заметить, что неприкрытые одеждой белые ноги Данилевич уже несколько посинели и покрылись мурашками. Вряд ли в гостиной топили, а вездесущие сквозняки в доме Лейцингеров, как уже стало ясно, имели безоговорочную власть. Но вот бывшая контрразведчица закончила разоблачаться, поежилась, торопливо подув в сцепленные замком ручки, и вернулась на свое удобное место на выхолаживающейся кровати. Подогнув под себя ноги, она бодро доложилась:
  - Господин Рындин действительно сейчас на службе, но изволит почивать – мне дежурный сообщил. Михаил Константинович только лег, и просил разбудить его часа через три, так что у нас есть время, чтобы отдохнуть. Практически даже с запасом! – она иронически прищурилась. – К тому же мне сказали, что он точно будет готов нас принять: так что все не зря, как оказалось!

  Довольная, охваченная той живой адреналиновой активностью, что снисходит, когда разрешается тяжелый и неудобный вопрос, Вера была готова на что угодно, и все глубже пробирающего холода в таком приподнятом состоянии духа почти не ощущала.
  - До Полицейской идти недалече, собираться нам тоже долго не потребуется: не на званный обед идем все же, так что ближайшие часа два целиком и полностью в нашем распоряжении. Какие идеи? Можем лечь подремать – но тогда я настаиваю, чтобы ты осталась здесь и рядом. Не думаю, что господину начальнику доставит радость наблюдать вместо двух кандидаток перестукивающие зубами ледышки. А можем и не тратить время на бесполезный сон: тогда я ради такого дела выставлю из секрета неплохой коньяк – для сугреву и на удачу. А чего хочешь ты? – Данилевич снова блеснула белозубой улыбкой.

***

  Высокие договаривающиеся стороны, скрепив документ подписями, поднялись из-за стола, пожимая друг другу руки. Увидь их кто сейчас, ни за что бы не предположил, что между статным офицером и седобородым господином кошка пробежала – оба они выглядели донельзя довольными и наверняка считали, что мастерски провели оппонента. За столом блаженно щурился усталый Чайковский, с видом глубокого удовлетворения поправляя широкий ворот халата, а в углу, с наслаждением утонув в единственном кресле, смолил Чаплин, стряхивая серый пепел прямо на гладко струганные доски пола.
  На Торнхилла они тайком от визави нет-нет, да посматривали с благодарностью, считая, что именно его неприметное заступничество обеспечило успех именно их позиции. Сам же контрразведчик лицом походил на каменного Будду, чья вежливость и доброта были всеохватны, но абсолютно неподвижны. Англичанину в очередной раз удалось не только достигнуть своих целей, но и остаться на коне, не растеряв при этом благорасположения никого из этих странных русских. Теперь он мог спокойно продолжать политику Его Величества руками аборигенов – и это было превосходно. Чаши незримых весов, где дипломаты и военные Британской Короны играли в подковерные игры на многострадальной русской земле, заколебались и снова пришли в движение – и на сей раз голос мира и демократии оказался слабее.

  Убедившись, что неуступчивые участники переговоров отдыхают от жарких дебатов, Катберт неспешно отошел к окну, жестом подозвав к себе Рощина. Не глядя на собеседника, он неспешно скользил взглядом по склоненным мокрым ветвям разлапистых кустов, по острому краю забора, по светлеющему на горизонте небу и влажной, тугой и ноздреватой земле. Говорил он еле слышно, почти незаметно двигая губами:
  - Николай Борисович, примите мои поздравления. Ваш бенефис в роли организатора Северорусского правительства был превосходен: особенно с учетом того, что ни Вы, ни я не были осведомлены ни о том, каким образом пройдет беседа этих двух упрямых ослов, ни о тех персонах, что они предлагали. Боже мой, какой же они пытались устроить фарс, предлагая в министры никому неизвестных персон, лишенных и амбиций, и политической жилки.
  Но это все лирика – вы справились превосходно. А пока что у меня к вам несколько взаимоисключающих предложений: подумайте на досуге, я не требую от вас незамедлительного ответа. Более того, я готов выслушать и вас, если будут какие-то идеи. Пока я могу предложить вам возглавить военно-санитарно-ветеринарное управление Северной Области – если, конечно, вы желаете поработать с ними, либо остаться со мной как офицер для специальных поручений или заведующий гражданским отделением Союзного военного контроля. А я, в свою очередь, похлопочу перед Пулем и Линдли, чтобы вам представили полноценное британское гражданство.

  За спиной коротко звякнула чашка о блюдце, и послышалось старческое кряхтение.
  - Николай Васильевич, куда вы собрались? – послышался веселый голос кавторанга.
  - Извините, а я должен вам отчитываться – Чайковский был готов продолжать фехтовать словами.
  - Не отвечайте вопросом на вопрос. Хотя вы патриарх, но вам это не идет! – хмыкнул из кресла офицер.
  - Георгий Ермолаевич, вам еще не надоело? Я иду к своим коллегам успокоить их. А заодно, - он покосился на Рощина, - побеседую с Петром Юльевичем по просьбе нашего общего знакомого. Ситуация и верно досадная, и не совсем понятная.
  - Дерзайте! – фыркнул капитан, вытаскивая из портсигара очередную папиросу. – А я, пожалуй, сейчас набросаю обращение к войскам о том, что ситуация в тылу наконец переменилась, и теперь о фронте забывать не будут.
  - Верю, что у вас получится! – оставив за собой последнее слово, председатель Правительства громко хлопнул дверью.

***

  Рассветное полупрозрачное солнце выжелтило дырявые крыши бараков и заиграло первыми неуверенными зайчиками на редких стеклах. При свете пробуждающегося дня глазу одесную предстали унылые деревянные пирсы Бакарицы, полные обломков пустых бочек, и натянутые у воды на колышках сети, напоминавшие паутину гигантского паука, и какие-то разбухшие доски, плешивые старые поленницы из шероховатых сосен, утопающие в вязком берегу древними черепами ржавые консервные банки и перевернутая телега о трех колесах.
  А по правую руку – длинные ряды сгорбившихся, словно норовящих врасти в землю полубараков-полуземлянок. Когда-то здесь ночевали сезонные рабочие – но природа не терпит пустоты, и то, что было временным, стало постоянным обиталищем для тех, кто оказался не только на окраине Архангельска, но и самой жизни. Работай все лесозаводы – у этих людей был бы шанс вырваться из тянущегося безпросветья без конца и края: но война остановила огромные предприятия. Гулко грохочущие машины и визгливые пилы встали, опытные мастера разъехались, владельцы, кто еще остался в живых и не уехал за границу, не желали инвестировать в малоприбыльное в текущих условиях дело. В гнетущих хибарах остались только те, кому некуда было идти и нечего было терять.

  Меж этих угрюмых хмурых жилищ, минуя грязевые сопки и лужи онежских размеров, обходя завязшие в земле непонятные обломки, и шла летящей походкой Ласточка. Отходящие доски, дыры, открытые ветру, безыскусные заплаты на стенах, грязь вокруг и мусор прямо под ногами. Заколоченные окна, неожиданные маленькие ливни с крыш, корявые покосившиеся заборы, прикрывающие собой маленькие бедные огородики. Самодельные лавки у крылечек из заграничных ящиков. Ни фонарей, ни брусчатки, ни даже привычного деревянного настила на дороге – казалось, что в городе об этом крае уныния все забыли.
  Пружинисто проследовала Наташа мимо единственных выползших из жалкого, но хоть какого-то убежища барака на промокшую насквозь улицу местных обитателей: примостившегося на грубо сколоченной лавке блестящего лысиной сухонького старика в многократно шитом армяке, покуривавшего вонючую «козью ножку», и кудлатой, непонятного окраса псины самой «дворянской» породы, положившей тяжелую голову на вытянутые лапы. На фоне темной стены с широкими свистящими щелями между досок контуры этих двоих настолько размазывались, что они казались зыбкими, почти призрачными.
  Обе ранних пташки, не сговариваясь, проводили девушку заинтересованным взглядом, но ни звука не издали. Старик вытер тыльной стороной ладони с проступающими венами слезящиеся глаза, с кряхтением наклонился, потрепав за ухом так и не сдвинувшегося с места пса. Распрямился, задумчиво пустив в серое небо дымное облачко.
  И только потом, когда спешащая Наташа прошла мимо, тишину вспороло громкое козлиное старческое дребезжание:
  - Тришка, Митроха! Судой барыня пожаловали! Одна-а!
  - Гав! – коротко подтвердила собака.

  Из ветхого жилища послышалось надсадное, бьющее по ушам скрипение, какие-то стучащие, торопливые звуки. Почти тут же настежь распахнулась тонкая перекошенная дверь, и на свет Божий выползло еще трое местных: пара приземистых костистых мужиков под тридцать, с неровными бородами и сальными патлами, в тертых шинелях на голое тело, и нескладный долговязый парень с лицом спившегося сельского интеллигента, кутающийся в шерстяную женскую шаль поверх серо-желтого исподнего.
  - Стой, слышь, бля! Куды намылилася!? – ударил эсерку в спину злой резкий голос, взрыкиванием своим скорее напоминающий лай.
  - Во-во! К нам дуй, а мы, кхе-кхе, беленькой угостим! – во втором голосе скользит бесшабашный пьяненький задор.
  - И леденца пососать дадим! – глумливо добавил первый.
  - Гав. – поставил запятую в разворачивающейся истории забившийся под лавку пес.

Ник подождал, пока Чайковский выйдет. Потом задумчиво сказал:
- Я бы его расстрелял все же, а то еще, чего доброго, умрет спокойно в своей постели, гнида, - сказал тихо, только для Торнхилла, - я христианин, и меня учили воздавать добром за добро. А злом за зло я и сам научился. Поэтому, сэр Катберт, я остаюсь с вами. На любой должности, которую вы поручите, хотя, думаю, роль офицера при вашей персоне мне больше по душе.

Грушин не слишком ожидал такой оживлённой реакции командира. Но всё же, после его решения взять с поличным сомнительных личностей, Павел Николаевич резво двинулся вслед за командиром и матросами.

На ходу он вытащил из кобуры свой "Наган" и, быстро проверив и убедившись, что он заряжен, пока что поставил его на предохранитель, однако обратно в кобуру убирать не стал, зажал его в правой руке.

После слов командира, Грушин на мгновение что-то прикинул в уме и ответил.
-Я думаю, что прямо открывать огонь без предупреждения сейчас не нужно. Вдруг какое-то недоразумение? Но и шибко следить за ними тоже нет смысла. Окружаем с флангов, врываемся, командуем им "руки вверх". Предупреждаем, что пустим в ход оружие, если дёрнутся. Если они не сопротивляются-значит, обыскиваем, оружие, если оно будет, отбираем. Затем задерживаем их, уводим и допрашиваем. Если будут сопротивляться или пытаться ответить силой-значит тогда уже открываем огонь на поражение... Моё мнение по этому поводу таково!

  - Правильно! – удовлетворенно кивнул Кириллов. Кажется, Грушин внезапно для себя прошел некую проверку, а капитан бы в любом случае, как не ответь офицер поступил ровно также. Объяснение же этим словам старшего офицера могло быть самое простое: так как полуэкипаж считался учебной частью, а с ним Константин Матвеевич за долгие годы уже сроднился, пророс корнями и пропитался самим его духом, он попросту привык «экзаменовать» нижних чинов и младших офицеров, приучая их мыслить самостоятельно и не стесняться высказывать свое мнение при командирах, если считают его безусловно верным.

  - Ходу-ходу, братцы, и потише! Не топаем, винтовками не лязгаем! Свиридов, кому сказал не шуметь! Свистишь, как паровоз! Белкин, Щегловитов, Смирнов, Уткин – вы с лейтенантом идете напрямую, я с остальными захожу лицом к реке, уяснили!? – как оказалось, шумный и громогласный в спокойной обстановке капитан при необходимости умел кричать шепотом, сохраняя в голосе уверенную твердость. – Бустрем, вы со мной, под пули не лезьте, случись что! Давайте, с Богом! Пал Николаич, действуй, только неспеша, я на пару минут от тебя отстану.
  Махнув рукой чуть сторону, Кириллов увел половину отряда в обход, и вскоре их черные спины скрылись в густой, хоть ложкой черпай, архангельской ночи. Грушин же со своими людьми неспешно двинулся на невысокому бережку к укрытым холмами ящиков фигурам. Вблизи груды неразобранного снаряжения, поставленного кое-как, казались изломанными геометрическими фигурами работы какого-то сумасшедшего импрессиониста, а тихих плеск волн добавлял картине гротеска.
  Чуть выждав, отряд Грушина громким галопом ринулся вперед, там, где неясный силуэт на лодке, который, казалось, отбивал поклоны, бормотал что-то вроде: «Да-а… вай! Да-а…вай! Ну, еще одну ко мне!». Никто из копошащихся у ящиков не заметил приближения матросов, и только когда группа почти ворвалась в самый центр неизвестного действа, послышалась непонимающая озадаченная ругань. Почти тут же сбоку присоединился топот группы Кириллова, а зычный голос Константина Матвеевича разорвал тишину ночи, словно паровозный гудок:
  - Финки и стволы на землю, руки в гору, суки! – видимо, общение с разнообразным контингентом, в том числе уголовным, перевоспитывающимся в Дисциплинарном полуэкипаже, обогатило речь капитана такими знаниями, которыми мало кто из флотских офицеров обладал.

  Серая фигура, возникшая перед Грушиным, дернулась в сторону, и порскнула к речке – почти сразу послышался плеск глубже ушедшей в воду лодки и окрик кого-то из матросов: «Стой, гадюка!». А вот следующая фигура, в чем-то более светлом и напоминающем армейскую униформу, держала ручной фонарик, который с испуганным «Fuck» направила прямо в лицо офицеру. Перед глазами Павла все внезапно вспыхнуло, заметались почти что солнечные зайчики, и вместо ночного города и ящиков все залил равномерный свет с редкими проблесками.

Чему больше всего удивился Павел Николаевич, так это жаргону командира.
"Откуда он этого понабрался? Вроде приличный офицер, а говорит такое... Руки в гору, стволы на землю... Разве так подобает выражаться?"

Раздумия были прерваны тем, что в глаза попал направленный поток света из фонарика
Грушин прищурился.

Свет больно ударил по глазам. То ли это было специально сделано, то ли невольный жест-Павел не понимал.
По сути у него был выбор. Либо открывать огонь на поражение, либо...не открывать, ограничившись строгим предупреждением, так сказать...

И всё же, офицер не рискнул стрелять по человеку.
Вместо этого он снял наган с предохранителя и, взведя курок, выстрелил вверх.
Затем направил наган на того, кто светил фонариком.

-Hands up! Drop the lantern! Руки вверх! Бросай фонарь! Братцы, если кто из них достанет оружие-сразу стреляй на поражение!

Грушин на всякий случай подал команду по-английски и повторил по-русский. На всякий случай...мало ли...

По правде сказать, Мария Карловна сладко задремала, стоило только Верочке выйти. Усталость взяла своё, теплый чай поддакнул, а небольшой огонек в конце тоннеля обещал некое иллюзорное, но всё же вполне обозримое спокойствие, хоть и на острие ножа. С тем Маша и уснула. Лишь стук упавшей швабры заставил ее неохотно открыть глаза, сесть на постели, зевая, прикрыв рот ладошкой, и старательно сделать вид, что она ни в коем случае не спала и верно ждала свою соседку.

Радостное возбуждение Верочки ей, впрочем, не передалось - такой уж Мария была человек, всё воспринимала спокойно, как должное, и со стороны даже чересчур хладнокровно порой. Сейчас она улыбнулась, подтверждая свою сопричастность к надвигающимся на них огромной волной событиям, но залить сие счастье алкоголем готова не была.

- Верочка, я бы поспала. Голова яснее будет, это важнее сейчас. Только ты не обижайся, я к себе пойду, так привычнее, - пожав руку Верочке в знак благодарности и участия, она совершенно машинально поправила той выбившийся на лоб локон. Маше было неудобно отказываться от предложения соседки, но так уж она была воспитана. Сестер у нее не было, а значит не было и ночных бдений за беседами в одной кровати. Мать уже была немолода, чтобы ее интересовали такие нежности с дочкой. В последний раз Машенька лежала с ней в одной кровати, когда ей приснился страшный сон про "кровавую собаку". Иессен не любила его вспоминать, так как считала пророческим, а всяческая мистификация была ей противна. Более свою постель она ни с кем не делила и это даже радовало Марию. Хотя бы что-то в этом мире оставалось только её.

  - Рано! – весело фыркнул Торнхилл, и продолжил тихим, немного свистящим шепотом. – Чайковский, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын. – Ругнулся англичанин по-русски, да и вполне к месту. Даже интонации были абсолютно чистыми: сказывался, видать, богатый опыт. – Он нам нужен для сдерживания местных левых, чтобы они видели, что мы и на их стороне тоже. Другой подобной нашему Председателю кандидатуры нет, из местных элементов достойную замену воспитывать слишком долго, и, к тому же, из своей клики он самый адекватный. Поэтому пускай живет. Пока что. А взять за гланды мы его всегда успеем, благо есть за что.
  Выудив из кармана кителя блеснувшую металлом маленькую фляжку, Катберт протянул ее собеседнику и продолжил уже нормальным тоном. И даже, кажется, вполне искренне.
  - Спасибо, Николай Борисович, я это и правда ценю. – глаза контрразведчика полны серьезности. – Как там у Шекспира: «Во всей Англии есть только два честных человека, и один из них немощен и стар»? Честных и справедливых надо ценить, особенно в наше лживое время. Что же, будете тогда офицером для поручений, и вот первый приказ: поесть и отдыхать до рассвета. Если кто-то из наших доморощенных политиков решит поправить свое положение иными методами, он сделает это завтра, так как раньше не успеет. Впрочем, если у вас есть идеи, я готов выслушать.

***

  Кажется, ставшая снова на время энергичной Вера ни капли не огорчилась отказу отметить еще не состоявшийся успех. Поправив очки, она размашисто кивнула:
  - Как скажешь! Силком заставлять кого-то выпивать – последнее дело, а пьянствовать в одиночестве – еще более дурной тон. Наверное, это даже мудрое решение, - в задумчивости она скользнула кончиком пальца по уху, - являться к господину Рындину, благоухая коньячными ароматами, было бы не лучшим поступком и, право дело, уж совсем отвратительной рекомендацией. К тому же поднимать бокалы за то, что еще не свершилось, неправильно, верно?

  А вот намерение подружки удалиться к себе девушку явно огорчило. За печальной тучкой скрылась солнечная улыбка, чуть погасли радостные искорки за стеклами. Благодарно кивнув Машеньке за заботу, Данилевич несколько раз порывалась что-то сказать, каждый раз обрывая себя на вдохе, пока наконец не сформулировала:
  - Как скажешь. Я же это не со зла, и не потому что что-то дурное подразумевала. Просто так… - она махнула рукой, так и не закончив мысль. – Конечно же, если тебе удобней и привычней так – я и не подумаю тебя останавливать, а если считаешь, что неудобно смущать меня – забудь, я ведь сама предложила!

  Поняв, что Мария тверда в своем решении, Верочка согласно кивнула и предупредила напоследок, что будить подругу, если та крепко заснет, не будет, а терпеливо дождется: в конце концов, никакой беды в том, что они придут к Михаилу Константиновичу не с первыми лучами солнца, а чуть попозже, не будет. Своя комнатушка встретила барышню Иессен стылым зябким холодом и морозной постелью, тихим присвистом ветра сквозь щели и виднеющимся сквозь неплотно занавешенные шторы чахоточно бледным ликом луны. Два часа для сна перед важной встречей – это очень мало, но если новая служба и впрямь будет напряженной и суматошной хотя бы в половину так, как расписывала Вера, надо ловить каждый момент тихого покоя уже сейчас.

***

  Даже сквозь полуослепшие глаза Павел Николаевич видел, как вместе с громким ойком проклятое ручное солнце моргнуло и закатилось вниз, под ноги. После оглушительного даже по сравнению с криками и бранью грохотом выстрела все вокруг словно взорвалось: закричали на неизвестных матросы, кто-то писклявый залебезил, прося «братцев» не стрелять, кто-то сбивчиво извинялся по-английски. В общей сутолоке и толчее чья-то заботливая рука подхватила Грушина под руку и отвела в сторону, дав возможность облокотиться на надежную громаду ящика. Неразличимая пока еще фигура, на которой скорее угадывалась, чем виделась бескозырка, тихонько басила с заметным малороссийским акцентом, что «усе с господином ахфицером будеть упорядке», что «енто дело, етить его, житейское», и «шо грить-то, до свадьбы оно всяко заживеть».
  Локальная репетиция Вавилонского столпотворения потихоньку успокаивалась, морячки деловито отделяли овец от козлищ и вытаскивали из ледяной воды рухнувшего туда неудачника, а к Грушину потихоньку возвращалось зрение. Теперь, прищурившись, он мог четко разобрать условные три группки: своих матросов, каких-то самого затрапезного крестьянского вида мужичков и солдат в чужестранной оливковой форме – свежеприбывших янки.
  Рядом примостился попыхивающий цыгаркой Кириллов.
  - Папироску будешь? – безо всяких предисловий спросил капитан, сразу перейдя на «ты». – Представляешь, эти американские деловары не успели прибыть, как занялись распродажей из-под полы армейского имущества. И хорошо что только тушенки, алкоголя, сигарет и шоколада, а ведь могли бы и оружием! Ну а наши олухи им, помимо денег, шкуры разные принесли, а один вон так вообще часы притащил. Купцы доморощенные, мать их. Сумеешь с американцами пообщаться? А то я их язык крепко подзабыл, да так и не удосужился освежить в памяти.

- Хорошо, спасибо. Отдохнуть мне будет очень кстати, - сказал Торнхиллу Ник, и сделал глоток из фляжки, - но был еще какой-то Дедусенко. Которого надо было отловить в городе, чтобы он дел не наделал.

- Решать это не мне,.. поручик, - Рауш оказался на краткий миг выбит из колеи внезапным обращением туземного полковника в стоящего ниже него, штабс-ротмистра, по чину поручика, - но если ночь эта не явит нам новых неприятных сюрпризов, я буду непременно просить об этом господина главнокомандующего.

В словах своих Константин Александрович был совершенно серьезен. Он, собственными руками только что лишивший конно-горцев пусть и дурного, но все же командира, почувствовал вдруг на себе ответственность за судьбу отряда. Не только гнев от факта попрания закона ощущал барон, но и досаду от того, что добровольно возложенная им вдруг на собственные плечи задача по спасению "Беломорского конного полка" становилась тем только тяжелее.

Пока же он нахмурился, сжал губы в тонкую линию и принялся мерить шагами мокрую от долгого дождя мостовую.

- Наша задача: не допустить эксцессов прямо сейчас. - озвучил свои размышления Рауш, - Потому что быстро покинуть Архангельск или затеряться в нем, я полагаю, всадники не смогут, а значит золото мы рано или поздно вернем... - он окинул взглядом Ганжумова и Томару, затем покосился на драгунского поручика Хетагурова, - Но прямо сейчас нам нужно не дать конно-горским офицерам наделать шума и глупостей, устроить пальбу или переполошить раньше времени союзников... Это главное.

- То есть нужно найти конно-горцев, убедить их воздержаться от поспешных действий. Желательно отказаться от большевистского золото. - повторив уже сказанное Константин помрачнел и опустил глаза, - В обмен на амнистию, которой может и не быть...

Он сделал еще пару медленных шагов. Остановился, намочив носок сапога в луже.

- Мы должны убедить их в том, что если они будут готовы сделать шаг на встречу, на то будет готов и Георгий Ермолаевич. - пристально посмотрел на собратьев-офицеров Рауш, - Он ведь будет готов, как вы полагаете? Я полагаю, что будет.

- А куда нам идти? Что делать? - продолжил он высказывать вслух свои измышления, - Сад, я думаю, можно отмести сразу. В такой час и в такую погоду искать там кого-то будет бессмысленно... Остаются Международные нумера и казармы... И не забудем же о том, что где-то еще в городе скрывается радикал Дедусенко...

Тут Рауш фон Траубенберг повернулся на коблуках и взглянул на Хетагурова.

- Как вы считаете, поручик, - спросил он, - будет ли мудро мне идти на встречу с вашими всадниками? После всего...

  Во фляге оказался выдержанный бренди, пламенный и насыщенный вкус пряности которого был сдобрен легкими фруктовыми нотками. Он согревал и дарил бодрость, оставляя после первого жаркого глотка долгое мягкое послевкусие, самодостаточное и не требующее никакого усилителя. Как видно, контрразведчик уважал хороший алкоголь и разбирался в нем. С легким кивком приняв флягу, он убрал ее обратно в глубокий карман френча, пожав плечами на комментарий Ника:
  - Этим занимаются чаплинцы, и, думаю, у русских больше шансов отыскать соотечественника в большом городе, чем у наших людей. К тому же они наверняка будут go out of one's way – рыть носом землю, так кажется, говорят русские – потому что к их прямой выгоде не дать беглому министру поднять людей и устроить какие-либо проблемы.
  По некоторому размышлению, во время которого Торнхилл задумчиво глядел на азартно грызущего карандаш Чаплина, склонившегося над чистым листом бумаги, англичанин продолжил:
  Впрочем, если у вас остались еще силы, вы можете присоединиться к поискам. Возьмите с собой, например, кого-нибудь из его товарищей, которые знают, где он может скрываться, и отправляйтесь вместе с ним. Я бы не хотел, конечно, чтобы к поискам привлекались наши люди: это может создать им дурное реноме. Но если в ваших планах они могут понадобиться, скажите: я скажу ротным, что они поступают в ваше временное распоряжение.

***

  Сумрачный, с посеревшим лицом, Виссарион Васильевич, которого с гибелью атамана потянуло на философствования и фатализм, степенно и уважительно кивнул барону:
  - Я понимаю, господин ротмистр. Но знаю, что слух Главнокомандующего открыт к вашим словам, тогда как без них в его зрачках может полыхнуть гнев. Я сказал, вы услышали, а что будет дальше, ведает только Аллах. Будь что будет: Всем воздастся по делам их. Мы, - кого под этим откровением имел ввиду новоявленный поручик, осталось непонятным, - и так слишком часто ломимся в и без того открытые двери, зато потом пред судиями молчим, словно рыбы. Вы же понимаете меня, гос… Константин Александрович, не можете не понять!

  Из-за спины горца хмыкнул Томара, которого это превращение из гонористого джигита в грустного аксакала премного забавляло. Ганжумов слушал молча, но отведенный в сторону взгляд и ироничная ухмылка на губах давали понять, что и его витиеватая речь Хетагурова тоже повеселила. Впрочем, когда слово взял ротмистр, младшие офицеры сосредоточили все внимание на нем. Надвинувший английскую фуражку на самые глаза киевлянин, мерзнущий в тоненьком английском кителе, зябко свел плечи, словно стараясь стать незаметным для плачущего неба; а простоволосый кавказец, напротив, не без удовольствия подставлял подвижное лицо холодным каплям, почитая, видимо, что уже промокшему дождя бояться не след. Они, столь разные, на внутреннем духовном плане сейчас были похожи как между собой, так и на командира: одна воля, единая цель и вера в правильность своего пути объединяли верных присяге офицеров офицеров, пускай и чужих этому северному городу. Только Виссарион Васильевич, чья опущенная голова и липко прилегающая к телу нижняя рубаха делали его похожим на приговоренного к смертной казни, стоял наособицу, чувствуя, сколь шатко и неуверенно его положение.

  Вопрос Рауша не застал поручика врасплох: кажется, бывший конно-горец предполагал такой исход. Ответствовал он неспешно, с расстановкой, обдумывая каждое свое слово, из-за чего даже гортанный акцент пропал из речи:
  - Господин ротмистр, если вы уверены, что не испугаетесь, когда на вас будут смотреть волком и угрожать застрелить, тогда вы можете идти: большинство всадников сейчас мечтают только о том, как бы утащить побольше золота и раствориться в городе, но, думаю, подспудно они также понимают, что это маловероятно. К тому же Лермонтов и, наверное, Ребиндер с удовольствием воспользуются возможностью амнистии – они, по большому счету, заложники обстоятельств и общего духа единения. Я бы тоже пошел, если бы был там, не смотря на то, что мне идея разграбить наследство командира и дезертировать не прельщает.
  - К тому же мы можем взять с собой британцев для весомости наших слов: Торнхилл не откажет. – встрял завзятый англофил Томара. – Застрелив господина поручика, например, они еще могут надеяться скрыться, хотя бы в Славяно-Британском легионе, но убив, даже случайно, какого-нибудь рядового Джонни Буля… Сами понимаете, господа.
  - Вероятно. – подтвердил драгун. – Но я говорю о том, что сейчас надо быть сильным и уверенным. А прятаться за спину британцев будет трусостью: а трусов в горах не любят. У барона есть его меткий, увы, выстрел, - Хетагуров звучно сглотнул, - но одного его мало. - повернувшись к Раушу, он отчеканил. - В любом случае, что бы не случилось, я готов идти с вами.

  Остальные же офицеры, получив свои приказы, не могли не удержаться от вопросов, пользуясь тем, что Константин Александрович не приказывает безапелляционно, а рассуждает. Первым поинтересовался Томара: кто будет руководить поисками, он или Филоненко. У князя же сомнений были более стратегические: что делать, если горцы придут к казармам и начнут ломиться внутрь, и что предпринять, если у Алдатова все будет тихо.

- Мы только лишь идем на компромисс с эсерами, господа, - улыбнулся слегка Рауш в ответ на вопрос Томары о том, кто будет командовать поисками, - а не сдаемся им на милость. Разумеется, командуете всем предприятием вы. Берите столько солдат, сколько потребуется. Если будет нужно, обратитесь к англичанам и попросите людей у них. Дедусенко надо найти и найти быстро, пока он не успел натворить дел.

- Но к Филоненко... И к господину Миллеру, который будет с ним, вам все же нужно прислушиваться. Они с Дедусенко знакомы, а потому они и только они, пожалуй, вместе с своими друзьями по партии имеют хоть какое-то представление о том, где он может быть сейчас. Они укажут вам возможные места, а вы уже отправите туда поисковые отряды. При участии самих эсеров, если у них есть свободные люди.

На миг Константин задумался, а затем добавил:

- Вот еще, не забывайте, что этот Дедусенко хоть и представляет для нас опасность, но только лишь в связи с собственной неосведомленностью о ситуации. Он нам не враг... Боле... А потому всякого насилия по отношению к нему допускать не следует.

Когда у Томары вопросов не осталось, подал голос князь Ганжумов.

- Ломиться внутрь? - переспросил с некотором сомнением в голосе Рауш, - Я полагаю, что если золото хранится в казармах, то Алдатов... - барон попытался подобрать уместное слово, но, пожалуй, безуспешно, - Алдатов... Должен быть в сговоре с другими... Если золото там, то вероятно не без его ведома, а значит... - Рауш прервал себя. Размышлять о возможном участии еще одного достойного офицера во всей этой неприятной авантюре с похищенным золотом ему было противно.

- Не важно, впрочем. - отрезал он, - Наша цель проста: сохранить порядок и спокойствие этой ночью. Любой ценой. Потому к казармам, князь, возьмите с собой два или три отделения стрелков, как посчитаете нужным. Если нужно, встаньте между двумя половина берсова отряда, но кровопролития не допустите. Если же у казарм никого не окажется... Вы подождите сперва немного, а затем возвращайтесь сюда, в распоряжение Георгия Ермолаевича.

- Мы же, - Рауш обернулся к Хетагурову, - возьмем с собой отделение. Чтобы, если то будет необходимо, пресечь всяческие эксцессы, которые могут сопровождать... дележ золота. Ибо золото - зло.

Маша бросилась на родную кровать, не раздеваясь. Ни прохлада ее, ни откровенный холод в спаленке, ни смятение Веры, ни важный разговор с Рындиным не смогли бы растревожить ее настолько, что бы обессилевшая от ночных событий Иессен не была способна уснуть.
Напротив, дисциплина, с которой она ежедневно ложилась и вставала, просто не допускала бессонницы или беспорядочных ночных пробуждений, как и не позволяла ей поспать лишнюю минуту. Мария всегда вставала без будильника, словно внутри у нее имелся караульный, эдакий бравый солдат с пушкой, ибо только пушечный выстрел смог бы поднять человека, настолько измотанного, да еще и пренебрегшего сном.
Мария заснула в одно мгновение и проснулась ровно через два часа, даже чуточку раньше, буквально за пару минут, чтобы успеть вспомнить, какой сегодня день и что ее ждет.
Неспеша собравшись и оставшись довольной своим внешним видом, Маша накинула пальто и постучалась к Верочке, заранее любопытствуя, ложилась ли она спать или всё же достала коньячок.

Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.

К. Бальмонт

  - Да-да! – в ответ на стук раздался бодрый девичий голос.
  С легким скрипом дверь отворилась, и Мария Карловна зашла в знакомую уже комнатку подруги. Одетая в строгую прямую юбку невзрачного мышиного цвета и такой же английского кроя жакет, из-под-которого проглядывал высокий воротник белой рубашки, Вера как раз заканчивала укладку прически: густые черные волосы ее, собранные очень низко, почти спускались на щеки, касаясь кончиков длинных бровей и словно обнимая овальное личико, а сзади стягивались локоном в пучок. В подобной одежде и с волосами, уложенными по довоенной еще моде, барышня Данилевич казалась выходцем из прошлого, когда на женщину с популярными ныне короткими прическами и в простом однослойном платье смотрели бы как на революционерку или, того хуже, опасную суфражистку.
  Закрепив волосы и поправив очки, Вера неспешно поднялась и отошла от маленького кругленького зеркальца, перед которым она прихорашивалась.
  - Все, я готова, извини, что заставила ждать. Ты как, не сильно продрогла? Я вот поняла, что не усну, если не утеплюсь.
  Говоря все это, Верочка споро облачилась в приталенное длинное темное пальто и застегнулась под горло. Последними аксессуарами стали шляпка-фонгу с узкими полями, украшенная тонкой полуночно-синей муаровой ленточкой, безо всяких пошлых цветочков, и стройный зонт-трость. Теперь Данилевич, на лицо которой вместе с платьем вернулось прежнее строгое выражение, стала казаться сильно старше своих лет.

  Когда девушки вышли на улицу под стылый мелкий дождик, звучно барабанящий по жестяным крышам, их встретила прежняя густая тьма, и лишь только горизонт был подернут тонким розовым заревом, почти не видным глазу. Все также мокли на улице английские пикеты, в том числе и знакомые уже барышням пулеметчики, а вот серых тяжелых русских шинелей было не видать. На вышедших из дома местных жителей давно уже бравые, а донельзя усталые вояки из Туманного Альбиона даже внимания не обратили: только старший над ближайшим постом сержант скользнул взглядом да снова, нахохлившись, сунул нос в поднятый ворот.
  Верочка оказалась права – идти было и вправду недалеко. К тому же, на счастье барышень, весь путь их пролегал мощеному и хорошо освещенному Троицкому проспекту, и нужды обходить безразмерные лужи и пробираться по полузатопленным деревянным настилам, пачкая подол, не было. Спустя десять минут неспешной прогулки впереди в темноте замаячили башенки пожарной части и здания думы, где пока что, за неимением народных избранников, вольготно заседала контрразведка. А впереди, за зданием Думы, открывался хорошо освещенный простор Ломоносовской площади, на которую выходило величественное неоклассическое здание присутственных мест.

  Уверенной походкой Данилевич процокала каблучками мимо главного входа, расположенного под стройной башенкой, к одной из малых дверей, куда и зашла. В холодном небольшом помещении, большую часть которого занимал огромный, невесть каким образом туда втиснутый потемневший от времени стол, одним своим видом напоминающий о торжестве бюрократии над разумом, не было на души, и только на скрип двери из маленькой комнатушки сбоку выплыл, иначе не сказать, величественный пышнотелый старец с заботливо уложенными седыми фельдфебельскими усами.
  - Кха-кхе, кто такие будете!? – пророкотал он архиерейским баском, но, признав Верочку, продолжил тише и радушней. – Боже ж мой, Вера Антоновна пожаловали! Рад тебя видеть, доченька!
  Повернувшись неспешно к Машеньке, он глубоко и донельзя старомодно поклонился:
  - Приветствую и вас, барышня! Архип Сергеевич Маленький, отставной губернский секретарь и Аргус недремлющий сего дома, всецело в Вашем распоряжении.

  Узнав, что подруги направляются к господину Рындину, импозантный сторож поведал, что высокое начальство изволит пребывать у себя в кабинете и даже работает, а заодно посокрушался, что где ж это видано, чтобы важные люди службу свою начинали не к обеду, как им по чину должно, а еще до первых петухов. Вот в его годы, когда он был юным коллежским регистратором в акцизной управе…
  Распрощавшись со словоохотливым стариком, барышни поднялись по широкой лестнице на третий этаж. Как оказалось, бодрствовало не только руководство, но и рядовые служащие: из-за открытых дверей что на первом, что на втором этаже слышались негромкие деловые голоса и дробный барабанный перестук печатной машинки. Постучавшись и услышав сдержанное: «Заходите!», они попали в небольшой кабинет господина коллежского асессора Рындина Михаила Константиновича, начальника Беломорского морского контрразведывательного отделения. Два стола, над одним из которых на зеленых обоях виден заметно более темный прямоугольник – траурный след от когда-то годами висевшего портрета – пара кресел, несколько блестящих свежей краской лавок да высокие шкафы у стены, вот и вся обстановка.
  Гостий встретили сам начальник – склонный к полноте мужчина с глубокими залысинами и маленькой щеточкой усов, одетый во френч без знаков различия, и его напарник – высокий мрачный мужчина с растрепанными волосами и неухоженной короткой бородкой. Почти синхронно мужчины поднялись из глубоких кресел и, как того требовал основательно подзабытый за время войны этикет, кивнули вошедшим, представившись:
  - Рындин Михаил Константинович, к вашим услугам. – голос мужчины был низким и приятным.
  - Тамм Арвед Иванович, к вашим услугам. – в речи второго читался отчетливый резкий курляндский акцент.
  - Приветствую, господа. – вежливо присела Верочка. – Позвольте представить Вам уважаемую Марию Карловну Иессен, мою коллегу по службе в Военном Контроле.

  Контрразведчики подошли ближе и запечатлели на тонких ручках девиц короткий вежливый поцелуй. Когда все формальности были исполнены и девушки, которым помогли снять верхнюю одежду, заняли уступленные им места в креслах, так и оставшийся стоять Рындин снова взял слово:
  - Чем обязан? Из разговора с Вами, Вера Антоновна, я так понимаю, Вы решили вернуться в контрразведку?
  - Да, вероятно. – кивнула Данилевич. – Не смотря на все сложности, связанные с этой службой, я никак не могу забыть ее ради перлюстрации военных писем англичан. И вот Мария Карловна тоже подумывают о смене деятельности.
  - Благодарю. – главный русский шпион в Архангельске перевел взгляд на Машеньку. – Мария Карловна, не будет ли бестактностью с моей стороны поинтересоваться, не родственница ли Вы адмиралу Иессену? И, с вашего позволения, хотелось бы услышать о Вас, о том, чем вас заинтересовала служба в контррразведке и на каком месте в ней вы себя видите. Прошу прощения, если мой подход может показаться Вам излишне деловым: издержки службы-с. Арведа Ивановича можете не стесняться: он мой помощник и замещает мою должность, если я на какое-то время покидаю Архангельск.



***

История людей —
История войны,
Разнузданность страстей
В театре Сатаны.
Страна теснит страну,
И взгляд встречает взгляд.
За краткую весну
Несчетный ряд расплат.

К. Бальмонт

«Кругом измена и трусость, и обман!»
Николай II. Запись в дневнике. Псков, 02(15).03.1917

  Короткие разъяснения старшего товарища вполне удовлетворили офицеров – а если даже и нет, переспрашивать и уточнять они не стали, незамедлительно отбыв собирать солдат для исполнения приказов. Барон же, попутно зайдя в дом и уговорив-таки бывшего подполковника одеть шинель и не распугивать окружающих англичан видом человека в нижней рубахе под дождем, кликнул к себе ближайшего унтера: крепко скроенного невысокого мужчину лет тридцати с широким волевым подбородком и внимательными по-рыбьи водянистыми глазами. Тот, выслушав офицера, козырнул и скликал отделение, поставив им боевую задачу.
  На счастье Константина Александровича, среди подчиненных унтер-офицера, представившегося Тимофеем Рассказовым из города Онеги, был лопоухий и нескладный стрелок Мерзлютин – семинарист-недоучка из Архангельской духовной семинарии. Юноша, узнав, что требуется как можно быстрее пересечь Троицкий проспект и выйти почти к самому рынку, решил пренебречь субординацией и высказать предложение:
  - Господин ротмистр! Разрешите доложить: я знаю, как можно срезать путь: только это через дворы придется!

  Молодого человека, смущенного столь пристальным вниманием и негромкими шуточками других солдат о том, откуда у него подобные знания, выслушали внимательно: из-за того, что Троицкий шел параллельно набережной, он огибал Архангельск дугой, и двигаться просто по проспекту было бы действительно дольше, чем напрямую. В итоге было принято решение последовать его предложению, и, как оказалось, не зря. По прикидкам Константина Александровича, марш по Троицкому должен был занять минут двадцать, и это если забыть о комендантском часе и возможных встречах с патрульными, тогда как следуя за Мерзлютиным, отряд вышел к перекрестку с Шенкурской улицей через неполные пятнадцать минут. Вроде бы и немного, но не в ситуации, когда в любую минуту могли появиться абреки покойного Берса (если, конечно, они уже не были в гостях у баронессы).
  Правда, к дому чаплинцы прибыли, изрядно запыхавшись: сменяемый на бег скорый марш по узким темным проулкам, перемежаемый иногда прыжками через невысокие заборчики под заливистый собачий лай, и размокшая в непролазную грязь земля, с чавканьем вцепляющаяся в сапоги и не желающая их отдавать делали из города настоящее поле боя – не хватало только свиста пуль у виска. Перед Раушем маячили мокрые серые спины и слышалось тяжелое дыхание, рядом пыхтел сосредоточенный Хетагуров, и за спиной слышалось хрипение унтера и еще нескольких стрелков. В итоге короткий путь взял свою плату: с кого налипшей по колено грязью, с кого – рассажеными в кровь о неструганное дерево руками, а с одного незадачливого парня – оставшимся в почти болотной земле чьего-то дворика ботинком, после чего его хозяин выдал в воздух громкую матерную тираду.

  В итоге к «Мебелированным международным комнатам» отряд прибыл злым, как сонмище чертей, и готовым растерзать джигитов хоть голыми руками. Но… над морем алела заря, постукивали редкие капли с крыш, шелестела ветром листва, и ни одной кавказской души окрест не было видно. Да и никакой другой тоже: добропорядочные горожане еще спали, союзные патрульные, измученные ночью, разошлись по казармам, а больше никто и не нарушал ночную тишь. Из-за занавешенного окошка в доме Дюковой, рядышком с невысоким крылечком, пробивался тусклый свет керосинки, и Хетагуров, не спрашивая разрешения, первым распахнул дверь.
  В парадной мужчин встретил сухонький старичок в потертой ливрее, более присталой не для затрапезного вида гостиницы, хоть и с претензионным названием, а для дорогой ресторации, с таким продувным лицом, что сразу захотелось проверить, на месте ли кошелек. Наметанным глазом поняв, что перед ним офицеры, дедок расплылся в широкой щербатой улыбке, дребезжащим козлиным голоском протянув:
  - А-а-а, здравствуйте, господа баре! К Маше Николавне, небось? – Хетагуров, помедлив, кивнул. – Первый раз, что ли? – снова кивок. – Эт, баре, прально! А то она, небось, ужо заждалася! Не ходють и не ходют, а баронесса все глазоньки выплакала, все денюжки стратила, небось! А что с пустыми руками-то? Я еённой милости, каэшн, пару бутылочек вина у хранцузов прикупил, но ентого самой Маш Николавне мало! Ну так че, идете? Денюжку на старость тады дайте!

  Рауш понял, что наглого старикана вполне можно и припугнуть: этот точно не будет стоять на своем до последнего. А можно было и заплатить: кто знает, может быть, старый хрен окажется чем-то полезным. Как бы то ни было, вскоре Константин Александрович и те персоны, которых он счел нужным взять с собой, поднялись по лестнице на второй этаж. После короткого стука дверь с номером «три» распахнулась, открывая глазам барона юную деву в неглиже, кутающуюся в необъятный изумрудный палантин. Благородная белая кожа, точеная фигурка, шелковистые пшеничные локоны и глубокие синие глаза делали бы ее красивой, если бы не синяки под глазами и усталое и даже в чем-то отсутствующее выражение на лице. Лирическое сопрано ее, которым так хорошо было бы петь романсы, звучало словно надтреснутый колокольчик:
  - Проходите, раздевайтесь, располагайтесь. С чего изволите начать? И, - в голосе юной дионисийки впервые проступило что-то живое, - вы принесли вина? Или кокаина, может?

Грушин молча кивнул и принял от Кириллова папироску.

Раскурил её и слегка закашлялся.
-Поговорю, пообщаюсь. Я же в своё время в Нью-Йорк рейсы делал, пусть и в составе Добрфлота! Так что английский знаю, американцев на своём веку видел и, естественно, общался с ними. Хотя вот такое разбазаривание имущество...даже не знаю пока что как к этому относиться. Ну, хорошо что не оружие и не чего опасное, это да, это верно...

На этом Грушин замолк и молча продолжил курить, посматривая то и дело на матросов.

Маша, ожидая увидеть соседку сонно потягивающейся в кровати, в изумлении остановилась на пороге комнаты.
- Вера, я тебя положительно не узнаю, - наконец улыбнувшись, обрела дар речи Мария и прикрыла за собой дверь. - Теперь я совершенно точно верю, что служба в контрразведке пойдет тебе на пользу, - понизив голос до шепота, заговорщически прищурилась она.
Предвкушение от встречи чудесным образом передалось и Маше, а вместе с ним и какое-то приятное волнение, словно с этого дня жизнь пойдет по-новому. Может эта и была та самая надежда, едва не потерявшаяся вчера в потемках? Во всяком случае Маша шагала бодро, даже сырой промозглый воздух и вечная грязь под ногами не были властны над этим утром.

Подарив старомодный книксен Архипу Сергеичу и назвавшись полным именем, Мария напролом шла следом за Верочкой, чьих каблучков стук звучал в унисон со стуком ее сердца. Ни робости, ни смятения так и не ощутила барышня Иессен. Даже когда господин Рындин до дела дойти изволили, она благосклонно улыбнулась, подтвердив, что адмирал - ее отец, а что касается деловой спешки, то "прелюдии тут и правда излишни".

- Видите ли, Михаил Константинович, контрразведка мне, как и Вере, представляется сейчас единственно возможным способом ощутить себя полезными. Смею надеяться, что ограничиться только ощущением не придется, и пользу как таковую привнести в общее дело также удастся.
- По правде сказать... - Маша в задумчивости обвела глазами след от портрета на стене по контуру, - за ответом на ваш второй вопрос я и пришла сюда. Позвольте я адресую его вам. В чём ВЫ видите моё участие в службе?

  - Молодцом. – прокомментировал слова Грушина Кириллов, продолжая в задумчивости смолить рядом, устало глядя в темноту и думая о чем-то своем. Только когда горячий огонек обжег пальцы офицера, он бросил окурок под ногу и невесело усмехнулся.
  Да уж… За бабой поперся – на попа напоролся. Думал, бомбисты какие недоделанные, а тут обыкновенная человеческая жадность да глупость. С-союзнички, мать их. Воевать приехали, а туда же – сразу продавать все ринулись. Не солдаты, а торгаши какие-то, прости Господи! С такими друзьями нам никаких врагов не нужно!
  Размашисто перекрестившись, он отлип от ящика и продолжил:
  - Я тогда потрясу наших сребролюбивых Ванек, а тебе подгоню старшего над американерами. Ты его не жалей, припугни, если что, чтобы не думал, что ему все с рук сойдет, и завтра он сможет продолжить заниматься тем же самым. Скажи, например, что это можно трактовать, как преступление против обороноспособности Северной области, и судить его будут не по американским законам, а по нашенским. Черт знает, можно ли это, но янки, думаю, об этом не знают. Ну, с Богом, голубчик!

  Вскоре перед Павлом Николаевичем предстали под конвоем матросов американцы, но не один, самый старший, как говорил капитан, а двое – высокорослый парень с бычьей шеей и начинающим нависать над ремнем животиком, на чьем плече желтели сержантские лычки, и юркий и вертлявый чернявый молодчик с вьющимися волосами и характерным для богоизбранного народа носом.
  - Staff Sergeant Johnson, sir! – янки четко, словно на параде, отдал воинское приветствие. Вот только расширенные глаза его и тяжелое дыхание безусловно свидетельствовали, что вся бравость эта искуственна: парень явно боялся разговора с русским офицером.
  Длинноносый живчик, напротив, буквально искрился любезностью и уверенностью, на плохом русском, искаженном к тому же специфическим акцентом, заявив:
  - Таки наше вам, господин офицер! Капрал Абрам Хайнович до вашего распоряжения подошли! Шэ ви хочите от американских солдат, шэм ми можем помочь до вам? Не стесняйтесь, ми открыли свой ух на послушать!

***

  Услышав комплимент от соседки, Данилевич вся зарделась и даже чуть отвернулась, пряча непрошенную улыбку:
  - Ой ну ты скажешь! Я просто стараюсь выглядеть подобающе! Ты и сама сейчас – шарманная и в превосходной степени достойная барышня! – в торопливых словах Веры без труда можно было услышать довольные нотки. Девушке, безусловно, было приятно услышать столь лестную оценку, тем более от Машеньки, которая всегда и в любой ситуации умела не только держать себя подобающе, но и строить костюм так, что ни у кого не оставалось и тени сомнений, что перед ним – девушка достойного происхождения и воспитания.

  …Неожиданный встречный вопрос Марии Карловны немало удивил Рындина. Приподняв одну бровь в удивлении, контрразведчик усмехнулся:
  - Даже так? Я, увы, не имею чести знать о ваших способностях, а посему могу только довольствоваться предположениями. Что же, если вы так охочи к пользе, то наиболее подходящим для вас будет должность агента, либо работающего в поле, либо находящегося на кабинетной работе. В Архангельске либо на одном из постов в уездах – с этим тоже следует разобраться. Чем меньше отделение, тем больше от сотрудника требуется инициативы: думаю, понятно, почему.
  Облокотившись на стол, Михаил Константинович почесал подбородок, раздумывая, что еще сообщить потенциальной сотруднице. Арвед Иванович тем временем, воспользовавшись паузой, поспешил устранить возникшую было бестактность:
  - Вера Антоновна, Мария Карловна, не желаете ли чаю либо кофе? Мне было бы приятно услужить вам.
  - Чаю, наверное. Если Мария Карловна не против. – Данилевич пожала плечами и вопросительно посмотрела на барышню Иессен.

  Тем временем глава архангельских контрразведчиков продолжил стелить неторопливую речь. Подобные разговоры, кажется, были для него в новинку – или он просто старался подобрать наиболее удачные формулировки:
  - Так вот, ежели вы согласитесь, то в первом случае вам придется примерять на себя – при необходимости, конечно же – различные личины и, фактически, лицедействовать, выявляя противников власти, дезертиров и паникеров. Скорее всего, применять при этом оружие не придется, хотя подобной гарантии никто не может дать. А вот жертвовать своими принципами и идеалами скорее всего придется: во многом наша служба грязна и, - он дернул уголком губ, - презренна. Фактически те чувства, которые люди испытывали к жандармам, ныне перенесено на нас. Впрочем, тайный агент, если он не будет раскрыт, подобного отношения не ощутит.
  Рындин снова взял паузу, позволяя Машеньке обдумать сказанное, после чего перешел к особенностям кабинетной работы:
  Во втором случае вам придется анализировать доклады с мест и перлюстроровать переписку, выявляя тех врагов, которых надо вывести на чистую воду. Помимо того, придется общаться с теми, кого задержит милиция либо полевые агенты, пытаясь добиться от них правды и установить их цели. Со временем, если вы себя хорошо проявите и получите под начало свой пункт, придется организовывать подпольную работу, налаживать сеть осведомителей, как добровольных, так и платных. Придется обеспечивать негласную охрану стратегически важных объектов во избежание диверсии, а также важных персон в тесном взаимодействии с армейскими подразделениями и органами милиции. Таким образом, задачи условного кабинетного работника куда шире, чем у полевого, но также подразумевают взаимодействие с малоприятными персонами. Фактически, в этом случае требуется творческий подход к поставленным задачам: к сожалению, у нас сколько-нибудь вразумительных уставов, инструкций и положений нет: все решается в основном чутьем и экспромтом.
  Надеюсь, - Рындин улыбнулся, - я достаточно подробно раскрыл свое видение ваших возможностей. Ежели что-то осталось непонятным, Мария Карловна, не стесняйтесь и переспрашивайте.

Рауш скривил слегка губы, окинув взглядом парадную. Пока никого - либо он с Хетагуровым явился как раз вовремя, либо интуиция его подвела и место для визита оказалось выбрано неверно. После скорой, но весьма неприятной дороги Константин предпочёл бы встретить «врага» немедленно, а не томиться и далее в неизвестности. Сейчас это только раздражало, раздражало сверх всякой меры.

Он опустил глаза на старика в потертой ливрее.

- Я здесь не вполне по обычному делу. - произнёс Константин строго, пока в распахнутые двери заходили один за другим злые и перепачканные дворовой грязью стрелки. Кошелёк он, однако, достал и протянул привратнику несколько купюр с портретами британских монархов. Несколько больше, пожалуй, чем было бы уместно, будь его дело «обычным».

- Я слышал, здесь часто бывал ротмистр Берс со своими офицерами. Это так? - спросил барон и уточнил: - Горцы, из Туземной дивизии. - кивнул на ответ старика, - Не известно ли тебе о том, чтобы они хранили что-то здесь? Что-то достаточно габаритное… - он взглянул на ночного сторожа и добавил строго: - Это, да будет тебе известно, собственность правительства Области. Если нужно, мы проведём обыск.

Выслушав ответ, Рауш кивнул.

- Хорошо. - произнёс он, тоном своим не выдавая ни гнева, ни удовлетворения, - Есть тут какая-нибудь задняя комната, коридор или что-то такое*? Покажи!

Ориентируясь на указания старика, Константин Александрович отдал приказы стрелкам и проследовал к нужному нумеру в сопровождении одного только Хетагурова.

Он постучал в дверь и дверь распахнулась, и на единый краткий миг барон Рауш фон Траубенберг потерял дар речи. Ведь сколько лет кровавой войны не было бы за его спиной, сколько убитых и изувеченных не было бы на его совести, он все же был молодым человеком и остаться равнодушным пред открывшимся зрелищем никак не мог. Тем более, что было в баронессе Медем что-то особенное, что-то неуловимое, чего были лишены и о чем мечтать не могли все продажные барышни в «Париже».

- Нет, прошу простить. - произнёс Рауш с искренним сожалением, ступая в комнату Медем и укоряя себя за то, что недостаточно тщательно вытер сапоги от уличной грязи, - Я боюсь, что я здесь по… делу правительства Области.

Он обернулся, сделав пару шагов вглубь помещения, и сжал рукоять шашки, словно на параде.

- Штабс-ротмистр Константин Рауш фон Траубенберг, адъютант главнокомандующего Чаплина. - барон представился, - Я слышал, что здесь часто бывал ротмистр Андрей Александрович Берс, это правда?

Медем дала ответ, Рауш медленно кивнул.

- Я должен сообщить о том, что Андрей Александрович погиб сегодня ночью. Погиб на дуэли… Со мной.

Умом Константин понимал, какой вероятно была природа отношений Берса и юной девы, стоящей перед ним сейчас. Понимал, но все же надеялся, что ошибается… Ему было бы неприятно знать о том, что эта барышня в необъятном палантине способна на что-то… столь недостойное.

Он выждал пару секунд, затем продолжил.

- Я боюсь, однако, что дело мое совершенно не терпит отлагательств. Потому я прошу вашего сотрудничества… - Рауш взглянул на баронессу участливо, - Вам ведь известно о «трофейном» золоте господина Берса? Есть основания полагать, что оно могло храниться здесь. - Константин обвёл рукой комнату, - Вам ничего не известно об этом? Вы позволите осмотреть номер? Боюсь, я должен настаивать.

Внимательно слушая Рындина,Маша пришла к выводу, что он говорит то же, что и Вера, но обстоятельнее и без эмоций. Например, не «предавать себя» и «торговать собой», а «общаться с малоприятными персонами». Его преданность делу и честность нравились Марии и поскольку после вчерашней встречи с Торнхиллом в сердце поселилось неприятное по своей сути сомнение относительно работы на англичан, она вполне с энтузиазмом смотрела на это предложение.
Однако держалась девушка по-прежнему с холодной учтивостью, слушала речь Рындина, не перебивая, и радовалась про себя, что вариантов всего два.
- Благодарю вас, господа, что нашли на нас время, - будто прощаясь, заговорила Маша, когда Рындин окончил.
- Работа меня не страшит, вот только к лицедейству я вряд ли пригодна - коллега подтвердит. Не умею и опыта не было. Второй вариант представляется мне как единственный возможный. Вопрос у меня прозаичный: придётся ли применять оружие? - памятуя об офицере, решительно настроенном сделать из неё судью, спросила Мария.

Увидев лицо еврейской национальности в качестве "старшего", Грушин слегка удивился.

-Таки категорически Вас приветствую, уважаемый,-ответил офицер.-Но Ви-таки уверены? Тут же не Одесса, а Мурманск. И, полагаю, что Вы вряд ли американской национальности. Я Вас-таки умоляю...разве Вы старший? А если таки да, то что тут делает этот американский джентльмен?

- Пожалуй, нет. - Сказал Ник. - С вашего позволения, возьму свое предложение обратно. Здесь мы все сделали и мои соотечественники вполне между собой договорились. Если я вмешаюсь, как подданный Его Величества, это будет некстати, ведь мне придется делать это официально. Я могу создать таким образом противодействие там, где его не было бы, не будь моей персоны.

  - Хм. – в задумчивости лейтенант-полковник поскреб кончик носа. – Ну что же, допустим: пускай чаплинцы ищут беглого министра, а мы присоединимся только в случае необходимости, по официальным каналам. Н-да, пожалуй.
  Пройдясь туда-сюда, англичанин зябко поежился и, достав носовой платок и прикрывшись им, громко чихнул. Передернув плечами, он убрал платок обратно в карман и снова повернулся к Рощину, в задумчивости глядя на доктора, будто прикидывая его возможности. Оставленный без внимания господин кавторанг, дорвавшийся наконец до возможности что-то изменить, собравшись, наконец, с мыслями, что-то отчаянно строчил. Ник подметил, что Чаплин прикрывает написанное ладонью – сказывалась, видимо привычка со времен учебы.
  Торнхилл тем временем наконец решился:
  - Впрочем, полагаю, нам всем отдыхать еще рано. У нас, - он выделил это слово, - в Архангельске слишком много ненадежных элементов, которые могут некорректно интерпретировать произошедшую смену власти. Может получиться очень неуместно, если кто-то сообщит им о сегодняшних изменениях в неподходящем формате, не находите?
  Так что, полагаю, нам не помешает убедиться, что наиболее вероятные оппозиционеры все поняли так. как надо, и не начнут никаких выступлений. А значит, - голос контрразведчика привычно построжел, - надо нанести визит в морскую пехоту – кажется, она здесь называется флотский полуэкипаж, а также созвать внеочередную сессию совета профсоюзов.
  Возьмите с собой кого-нибудь из новоявленных министров, кто не будет говорить лишнего, и проверьте, что он все передал в точности, и не вызвал негатива. Офицеров… - задумался Торнхилл. – Нет, офицеров с собой брать не стоит: это может вызвать негативную реакцию как у одних, так и у других.
  Итак, Николай Борисович, кого вы возьмете на себя?

- Кого-нибудь из кадетов я возьму, - сказал задумчиво Рощин. - Только думаю я, если заявлюсь в английской форме, будет это как-то неправильно. Хотя почему нет? Все же союзники.