Рыцари Мортис | Партия

Кто я?
Занимаюсь самым важным из всех возможных дел, вы уж господин исповедник меня поймете. Бездельем.

Скоморох я.

Если обычный люд нарождается во греху, то мы скоморохи, нарождаемся самым безгрешным образом. Находимся. Так и я народился. Нашли значит меня на дороге, бродячие весельчаки, да к делу бездельному пристроили.

Из умений моих, бренчать на струне натянутой, колесом крутиться, истории рассказывать, да кинжалы мимо цели кидать. Это военным нужно в цель попасть, а нам скоморохам, коли промах, то смертельный. Вот с историей своей, смертельно я попал, аль промахнулся, тут с какого боку заглядывать.

Дело было в таверне, люд скучал, а я веселил беседой. Повеселю и вас, история ведь о таких как мы.

Жил на свете один бессмертный. И жуть ему как хотелось блядовать. Да нельзя было! Грешно.
Удумал он тогда хитрость. Пришел к блуднице. Монету кинул. И говорит. Вертись ко мне передом, а не задом. Через рот, значиться, буду тебя блядовать.
Рот раскрыла, удивляется. Наш бессмертный вставил, а за окном, как скоморох пошути. Блудница заржала. Щелк. И откусила уд бессмертному. Смешно получилось.

Прошло время, подымил черным ладаном бессмертный, да оправился. Крутит своим мотылем перед знакомыми, глядите, пуще прежнего вырос. Но и желание блядовать его, пуще прежнего выросло. Но грешно!
Удумал бессмертный тогда другую хитрость. К циркачке-шпагоглатальнице пошел. Всем известно, коли приглянешься, то с циркачками и монеты не нужно. Приглянулся. Да только, наш блудник уже мудреный был, свою шпагу ей в рот сувать побоялся. Говорит ей, вертись ко мне задом, через черный вход, который выход, блядовать буду.
Повернулась, удивляется. Наш бессмертный вставил, а за окном, как скоморох пошути. Циркачка заржала. Щелк. Растерло уд в труху. А от того, что еще развлекала люд поеданием битого стекла, да в кишках скопилось.

Прошло время, подымил черным ладаном бессмертный, да оправился. Уже не крутит мотылем по округе, мрачным ходит. Пуще прежнего желание его выросло, и грех уже не помеха.
Удумал снасильничать монашку, чтобы значит, всё уж как надо было. Пробрался в монастырь. Поймал, да скрутил, подол задрал, да вставил в грешное место. Смотрит в окошко, не притаился ли где скоморох. Монашка заржала. Щелк. Отцапало уд бессмертного под корень. Глядит, а та для сохранности невинности своей, в то самное место, капкан засунула.

С тех пор говорят, как приходят бессмертным грешные мысли, оглядываются, не шуткует ли где рядом скоморох.

Вот такой историей простой люд повеселил, господин исповедник. А рядом, как раз бессмертный с отрядом хаживал. Ликом стал как его багровый плащ. Скрутили меня гурьбой, да вздернули на суку перед таверной. Видно, в сердце запала история, вспомнилось всякое.

А что из шеи темным валило, что за местными бегал с рожей перекошенной гогача, того и не помню уж. Лыба, она у меня такая, от рождения застывшая. Скоморошья.

Парень, лет 15-17. Взлохмоченые засаленые волосы. Пронзительные, внимательные глаза. Конопатое, загорелое и слегка чумазое лицо. На подбородке и под носом пробивается первый пушек растительности. Сухое, худощавое телосложение. Не высокого роста. Крепок, жилист и пластичен. Походка уверенная, пружинистая, как у кошки, готовой к прыжку.

  Я родился в семье шахтера. В семье было два старших брата и сестра, я был четвертым. "Поскрёбыш" называли меня родители.
  Отец с малых лет брал сыновей в гору. Старшие осваивали непростое ремесло рудокопов, я управлялся с мулами и лошадью, вывозил породу, был на посылках. Частенько мне приходилось лазать в слишком узкие для взрослого проходы, после обвалов. Бывало отец с братьями отправлялся на заработки в соседнии поселения, его "бригаду" нанимали вырыть колодец или почистить дымоход. Меня конечно тоже брали с собой. В этом ремесле нам не было равных.
  Мать в основном занималась хозяйством, огородом, скотом, но она была достаточно образована по меркам простолюдинки. Умела бегло читать и писать. Обучала грамоте детей в селе, если кто интересовался. Мне нравилось разглядывать тайком книги, что хранились в доме. Их было две. Вязь значков манила, а немногочисленные картинки и гравюры завораживали. К 12 годам я научился читать и мог написать своë имя или короткое послание.
  Помню как в детстве пытался рисовать угольком на доске или собственной рубахе. Батя бранился, а мама поддерживала. Лошади, лазание по скалистым склонам горы в поисках птичих гнëзд и видов на невероятный закат, охота на кроликов и птиц, рыбалка с острогой, попытки смастерил лук, мечты о вольной жизни - то что занимало меня более всего. Но большая часть времени проходила в серых трудовых буднях семьи рудокопов.
  Теперь я понимаю, что детсво и обычная жизнь закончились когда самый старший брат подался на службу к барону, искать солдатского счастья и поймать удачу. Отец был недоволен, что остаётся без сильного помощника, но смирился... От брата вестей не было, как в воду канул. Всё с того момента в сеье пошло в кривь и в кось. Примерно через год-полтора, когда мне исполнилось 13 лет отец со средним братом погибли, в старой шахте случился обвал. Ещё через пол года мать, так и не оправившись от потери заболела и лихорадка забрала еë, так же неожиданно, как отца обвал. Странно ведь всю жизнь она отличалась отменным здоровьем. Сестра вышла замуж, ещё не сняв траур. В родном доме появился новый хозяин и новый уклад. Я не смог вынести "предательства" сестры, невыносимых изменений дорого места, всё стало мне чужим и тайком сбежал в город.
  Стал на хлеб добывать нанимаясь то на конюшню, так как лажу с животными и знаю их повадки, то трубочистом, так как без скромности ловок и не боюсь запачкаться. Конечно же, как это часто бывает попал под влияние дурной компании в городе, где соблазнов и возможностей больше чем в сëлах. Стало ясно, что понастоящему "грязная работа" приносит больше чем честный труд. Стал иногда промышлять кражами, проникал в дома, открывал двери грабителям или тихо и чисто уводил породистых лошадей и продавал лихим людям.
  В одну непогожую ночь наша банда не только обнесла дом зажиточного купца, но и учинила пожар на конюшне. Я был поражён бессмысленностью происходящего! Лошади рыдали словно младенцы! Тогда я понял, что нужно что-то менять в жизни! Бросил тюк с награбленным и, нацепив вечно намотаный на шею платок- повязку, ринулся в пламя сквозь густой дым, выпустить лошадей. Я метался от денника к деннику, открывая калитки. А несчастные животные с горящими гривами прыгали наружу под дождь. Одна из лошадей, пегая жеребая кобыла сбила меня с ног. Прогоревшая балка рухнула прямо на меня, пока я пытался подняться. Жар от обломков пылающей крыши был адский, а тяжесть их была невыносима. Дождь медленно тушил пламя, я по капле терял остатки жизни, пока не задохнулся окончательно. Никто из подельников даже не обернулся. Они спасали свои шкуры и тащили хабар, грязные ублюдки. Так первый раз я и сдох. Думал родителей увижу. Но вышло иначе...