The Old Hunt | ходы игроков | --- дождливые дни

Словно вкладывая все оставшиеся силы в прощальный этюд, осень обрушивала тяжелые дожди на Гримфолд. По окнам “Левиафана” беспрестанно барабанил косыми струями ливень, которому вторило уютное потрескивание полыхающих поленьев в камине. Всего несколько минут снаружи превращали человека в промокшую тряпку, в то время как бурлящие потоки мутной воды бежали по замшелым городским мостовым. Очень рано темнело, и с каждым днем мимолетный промежуток времени между полуднем и непроглядной теменью сокращался.

Наступил период затишья, в котором так нуждались охотники после беспощадного урагана двух первых дней. Эмбер навестила мэра Коулбриджа и вернулась с увесистым мешком серебра – тремя тысячами крон, что были обещаны за истребление стаи. Новости добрались до оцепления еще раньше охотницы – когда та приблизилась к баррикаде, солдаты улыбались и аплодировали, и даже капитан Кромвель расщедрился на благосклонный кивок. Даже сам старик Коулбридж оказался возбужден неожиданными успехами – он лихорадочно расхаживал по полутемному кабинету, заложив руки за спину, и при виде Эмбер всплеснул руками. У девушки сложилось впечатление, что никто не ожидал столь ощутимых и стремительных успехов так быстро, и одержанная победа разожгла в сердцах горожан огни робкой надежды.

Мэр в порыве щедрости предложил ей вина, и долго разглагольствовал о необходимости незамедлительно отправить в Норфолк гонцов. Предприятие не стали откладывать в долгий ящик – уже на следующее утро в “Левиафан” собственной персоной прибыл капитан в сопровождении небольшого отряда солдат, и попросил выделить кого-то для сопровождения вестников. В столице северного региона находилось не только отделение корпуса, но и связанная со столицей телеграфная линия – Эмбер не сомневалась, что старший дознаватель и верховный магистр захотят узнать о положении дел. По итогам короткого обсуждения отправиться сопровождать гонцов вызвался Леви – понурый и тихий, он, казалось, больше прочих поддался разрушительному воздействию Гримфолда, и в свободное время прикладывался к кружке с элем почти беспрестанно.

Прощание вышло невразумительным и коротким. Леви залпом допил содержимое своей кружки у и приблизился к Арлетте, что корпела над бумагами за соседним столом.
– На память, может как-нибудь свидимся, – произнес он с горечью и укором, прислоняя к ее скамье бесценный подарок, трофейный “зверобой” Эстебана.
Возможно Леви ждал чего-то другого – объятий, искренней благодарности, мимолетного тепла в наискось брошенном взгляде. Ничего из этого не дождавшись, он лихо поправил треуголку, развернулся на каблуках, и вышел из трактира навстречу дожидавшимся снаружи гонцам.

Большую часть времени Арлетта проводила в своей комнате, в компании стеклянных колб и реторт. Засилье чудовищ в Гримфолде имело положительную сторону для алхимика – в ее руки попадало немалое количество бесценных ингредиентов, что позволяло беспрестанно работать над пополнением запаса алхимических эликсиров. Кроме того, научный интерес представляли книги Фауста и доставленная Эмбер голова неизученного чудовища. Работа помогала Арлетта отвлечься от холода и установившейся внутри пустоты – каждую ночь она несколько раз просыпалась в холодном поту почти чувствуя, как ледяные пальцы вновь смыкаются на замершем сердце.

В то же время Летта четко осознавала – эти ее кошмары и правда были просто кошмарами. В первые дни она всеми силами готовилась к новой стычке с безликим, однако той не произошло – после событий в особняке Готтфридов чудовище отступило, залегло на дно и затаилось в тенях. На протяжении нескольких дней охотники каждую ночь дежурили около кроватей Арлетты и Тима – впустую. Мальчик делался заметно счастливее и спокойнее с каждым днем – говорил, что больше человек без лица к нему не приходит, а на исходе недели старому Джейкобу даже позволили забрать мальца назад в оцепление.

Каждое утро Сания начинала с тренировки во внутреннем дворе под дождем. Не обращая внимания на непогоду она привыкала к весу и балансу нового топора, подсознательно чувствуя, что совсем скоро навыки обращения с оружием могут ей пригодиться. На протяжении этих дней Хельмута преследовала тревога – ему казалось, что относительное спокойствие последних дней это не более чем краткий промежуток ложного затишья перед чудовищным штормом. Дознавателя занимал вопрос загадки существа без лица – его интересовала не только сверхъестественная природа чудовища, но и то, почему тот отступил и затаился после первой очевидной победы. Хельмут не сомневался, что безликий вернется – причем вернется тогда, когда охотники меньше всего будут этого ожидать.

Пока последние пожухлые листья ветер безжалостно срывает с деревьев - осень безнадёжно больна вьюгой, но всё ещё жива. Но как скоро оголятся ветви, она становится похожа на свежий труп: уже остывший, но ещё милосердно не похороненный в сугробах. И даже в каменном мешке, где листьев-то и летом не сыщешь, в эту пору ощущается временная смерть природы. Уже не безнадёжная тоска, как вчера, а покойное равнодушие. Умерли яркие краски, бодрые звуки и пьянящие запахи. Пусто в мире. Только баньши воют по мертвецу, размазывая по щекам косые струи дождя.

В такую пору Леви отбыл из Гримфолда, оставив Санию без привычного партнёра для спарринга. Впрочем, он и так в последнее время неизменно предпочитал с утра другую компанию, а в час отъезда и вовсе не счёл нужным проститься. Всё в мире, что кажется случайным, закономерно. А всё, что мы мним закономерным - игра случая. Случайно или закономерно Сания вышла под дождь, как раз в тот самый момент, когда путники отбывали в Норфолк и долго, молча глядела на удаляющуюся спину напарника. Потом натянула капюшон низко на самый лоб, оседлала недовольного Корнишона и отправилась бродить в Соборный квартал.

С этого дня к утреннему дрыгоножеству и рукомашеству прибавились одинокие дневные вылазки с термосом чего-то горячего и куском хлеба в седельной сумке. Разведчица то часами слонялась без всякой цели по мокрым мостовым, то застревала надолго в каком-нибудь узком переулке, высмотрев незнамо что, то привязывала лошадь и карабкалась наверх на стену, словно тщась разглядеть пропавшее солнце. Возвращалась к вечеру мокрая, грязная, измотанная и почти счастливая. Наевшись за день дождём и одиночеством, требовала себе горячего чаю с мёдом, свежую коврижку и иллюзию компании. Заманивала коллег к ужину за общий стол обещаниями невероятных подробностей своих дневных приключений. Рисовала карты и планы, в красках расписывала, что, где и как. Это была почти та же самая Сания, что тыкала под нос детскими рисунками в их первый совместный вечер. Почти та же, но листья уже облетели.

Иногда по неведомой причине она возвращалась слишком рано для ужина. И тогда с чашкой горячего чая незваной поднималась в лабораторию к Арлетте. Тихо сидела на подоконнике, смотрела, как работает алхимик, рисовала схемы Соборного квартала или листала какой-то подобранный у Арлетты манускрипт. Случись поблизости поэт, он бы выдал, глядя на них, что-то выспаренное, вроде: "Тень Леви бродила между той, что забыла, как любить и не умела вспомнить, и той, что так мечтала позабыть и не могла исполнить". Впрочем, поэта, к счастью, пока не случилось.

Время от времени Сания меняла привычный маршрут. Собирала нехитрый гостинец для Эмили и отправлялась в кузню. Первый раз она заехала рассказать, как идут дела. Что дети уходят в сны. Что надежды всё меньше, но она, зараза, есть. Потому что если в этом дьявольском сне ты умер, то твой труп отыщется наяву в кровати, что блестяще доказано эмпирическим путем леди Годфрид, упокой Единый её душу. А значит, обратное, тоже верно. И Мэтти, возможно, живет и дышит в каких-то далеких мирах. И возможно, они отыщут ублюдка, который отправил его туда. И возможно, даже сумеют сего ублюдка убедить вернуть украденное. Иногда, они бывают чертовски убедительны.

За таким грустным разговором прошел первый вечер, а потом она стала заезжать просто так, без новостей, которых не было, и повода. Кузнец. казалось, даже рад охотнице. Он вообще как-то подобрел, а может, приобвык. Поил чаем, вспоминал покойную жену или тащил в кузню и там оба часами с щенячьим энтузиазмом подковывали какую-нибудь блоху. Если это и нельзя было назвать дружбой (разве мёртвым гоже дружить с живыми), то по крайней мере это была её тень. Кому-то не достается и такого.

А дождь всё лил и лил, казалось само время остановилось и потонуло в глубокой луже.

  Приватный разговор с Эмбер пошел Арлетте на пользу: алхимик почти вернулась к своему прежнему беззаботному состоянию. Вот только дьявол кроется в деталях: «почти» означало, что девушка теперь действовала, как прежде, не от сердца, но от разума. С помощью подруги «вспомнив» свое прошлое поведение и поняв, насколько противоестественно она ведет себя сейчас, Арлетта постаралась вернуться к былому поведению и образу жизни, надеясь, что оно растопит лед на сердце. Логика у охотницы была простая: холод надо разгонять огнем, а, значит, и жить надо, пылая – как раз так, как раньше.
  Вот только между «хочу» и «делаю» оказалась пропасть: не толще волоска, она оказалась непреодолима. Все нынешнее веселье Летты, ее шутки и бойкость казались натянутыми и какими-то обреченными: так веселятся в камере смертников, не думая о завтрашней казни; так радуются спасшиеся на утлой лодчонке после кораблекрушения, забывая о том, что они в открытом море. Реагируя с задержкой в несколько ударов сердца, силой вызывая улыбку, не сразу вспоминая об активной жестикуляции и необходимости выделения тех или иных фразочек артикуляцией, Арлетта так и не могла вернуться к прежнему благостному и легкому состоянию, оставаясь не быстрокрылой бабочкой, но кочегаром, до седьмого пота бросающего уголь в ненасытную топку.

  В общении это, с точки зрения девушки, мешало: не хватало искренности, не доставало естественности. Зато холодность вполне способствовала работе. Пользуясь затишьем, немало времени потратила она на изготовление необходимых для группы эликсиров, не забыв, конечно, и о себе: замороженное сердце ничуть не мешало считать уместным ставить эксперименты на себе. Как итог, через несколько дней в оккупированной под лабораторию кладовке на полке, где раньше стояли стопкой глиняные тарелки, поблескивали чистотой стекла полтора десятка зелий: с точки зрения алхимика, достаточное количество для того, чтобы отряд как минимум выполнил заказ в Старом городе и решил проблему леших.
  Понимая, что долго отговариваться изготовлением зелий не выйдет, и подспудно желая укрыться от коллег, знавших ее прежнюю, Арлетта нашла себе еще дело – изучение таинственного трофея Эмбер. К исследованию головы Древнего охотница подошла со всей серьезностью, используя равно медицинский и алхимический подходы. Не торопясь, она исследовала костную ткань и образцы кожи, проверяла влияние тех или иных реагентов на шерсть и зубы, под увеличительным стеклом изучала динамику изменений среды и проверяемого объекта, проводила экспериментальное сравнение образца с разделами записной книжки, посвященными препарированию других чудовищ. Работа продолжалась небыстро: требовалось долгое время для отстоя среды, или до появления необходимых реакций, или для детального изучения мягких тканей – но зато в надежности результатов алхимик была уверена. С выводами, впрочем, она не спешила, решив сформулировать их не раньше, чем проведет хотя бы базовое исследование всех элементов головы Древнего.

  Свободное от алхимических трудов или исследовательских действий время девушка предпочитала проводить за книгами, отговариваясь перед собой, что изучает заметки Фауста. К сожалению, «Секреты мироздания» как были бесполезным трактатом, так им и остались, зато «Первый закон» с пометками городского «доктора» оказался куда как интереснее. Отдыхая от вскрытия, Арлетта развлекалась тем, что повторяла эксперименты Фауста, сравнивая их с книжными данными и собственными знаниями в попытке выявить расхождения и обосновать их с сугубо научной точки зрения. Дело было безумно увлекательным и затягивающим, и, самое главное, позволяющим отвлечься от ужасающего осознания того, что она теперь – полутруп с ледяным сердцем, разучившаяся жить и только лишь существующая в попытке воссоздать прежние яркие краски бытия.
  Когда же Летта все же покидала свою коморку, то большую часть времени проводила в компании Эмбер: даже ночами девушка, просыпаясь от кошмаров, переползала поближе к подруге и только тогда успокаивалась, когда уютно устраивала голову на плече своей «самой драгоценной» - с теплом Эмбер все страхи отступали, опасности казались незначительными, а собственная холодность переставала казаться смертельной бедой. Рядом с подругой жизнь возвращалась, и можно было переставать прикидываться прежней: даже с замерзшим сердцем она дорога подруге. И даже не смотря на весь лед, сковавший вкус к бытию, она сама не утратила тех чувств и того сладкого биения сердца, которое вызывала единственно важный для нее человек. Может, потому, что именно эти эмоции и были самыми истинными?
  Эмберли стоило поблагодарить и за то, что она, помимо своего присутствия рядом, нашла еще один способ поддержать увядающую подругу. Справляясь с изменениями при инициации, Эмбер нашла свою стабильность в изяществе и точности бальных танцев - и теперь готова была подарить свои знания Арлетте. Алхимик согласилась - во-первых, это была возможность побольше побыть со своей драгоценной, во-вторых, танцы она сердечно любила. Правда, досель охотница знала только народное творчество - живое, активное, с бодрыми коленцами и разухабистыми плясками, но была уверена, что и чинность и грацию бальных фигур также осилит.
  С тех пор по вечерам Бернард и охотники могли наблюдать, как две девушки в красивых платьях кружат по залу, вальсируя. Быстрые оточенные движения, выверенные фигуры, перетекающий рисунок пируэтов, гармония фигур - зрелище наверняка было красивым. Но более всего Арлетту украшал взгляд - обыкновенно потухший или, наоборот, дерзкий и дразнящий, он начинал светиться неиссякающим счастьем и теплом. Следуя за направляющими движениями Эмбер, алхимик светло улыбалась - не такая, как сейчас, не такая, как раньше, она становилась исполненной равновесия, гармонии и спокойствия.

  Когда уезжал Леви, пробудить сердце от оцепенения она не смогла: понимала, что МакАртуру и без того тошно, и боялась расцарапать его душу ложной надеждой на то, что Арлетта ожила. Жестоко? Не без этого – но теперь, стараниями Безликого, она не только видела такие бессердечные возможности, но и была готова на них. К тому же Леви был ей дорог, но не так, как Эмбер – того ощущения щемящего тепла, что порождает свет в глазах и улыбку на устах, так и не возникло. Все начиналось со взгляда, уходящего вдаль, и отведенной со лба пряди – этим же все и закончилось. И дождь был, как в тот день, когда они познакомились: но тогда мягкий перестук капель побуждал нырнуть в чужую нежность, а сейчас дробный перезвон дождя по лужам оплакивал расставание и гибель прежнего взаимного притяжения.
  На инициированных Санией встречах, за которые охотница была одновременно и благодарна коллеге, и кляла ее, Летта вела себя в соответствии с новым амплуа – попыткой вернуть себя старую. Но если была возможность промолчать, давая высказаться кому-то другому, или повести разговор на далекие от личных темы, всегда пользовалась такой возможностью: ей все казалось, что хрустальная броня сердца или отпугнет тех, кто ее увидит, или пойдет трещинами, если под нее попадет слишком много людей. Впрочем, если отмолчаться шанса не выпадало, охотница общаться не стеснялась, хотя и делала не совсем добровольно: но все же понимание, что без разговоров с другими людьми она наверняка заледенеет, было весьма неплохим побуждением.

Несколько дней, похожие друг на друга как близнецы, пролетели и почти бесследно растворились в прошлом, словно капли бесконечного дождя, все продолжавшие напитывать вконец раскисшую землю.
Гнетущая атмосфера Гримфолда будто просачивалась в сердце и разум, наполняя серым туманом мысли и гася последние проблески чувств. Одна неделя в этом проклятом городе – и Эмбер начала замечать, что все чаще подспудно размышляет о бессмысленности всего их предприятия и риске провала... Одна неделя. А ведь люди здесь живут так вот уже десять лет!

Осколок оживившего ее интереса подарило охотнице знакомство с доктором Фаустом, который с радостью обменял сердце болотного оленя на каким-то неведомым чудом оказавшуюся в его лавке настоящую "леди Марию" – чудесное творение мастеров Корпуса, что вне владения охотников встречаются весьма нечасто. Эмбер, вспомнив о том, как во времена учебы упражнялась в стрельбе с двух рук, подумала, что этот подарок судьбы необходимо обязательно выкупить. Так будет правильно. Прежде надобности в двух револьверах у нее не возникало, но прежде она и не охотилась в Гримфолде.

Кузнец по имени Джеймс, о котором рассказала Сания, оказался в самом деле мастером на все руки, и помимо починки охотничьей брони сумел усовершенствовать даже вновь приобретенную "леди Марию", абсолютно восхитив Эмберли.

Впрочем, на этом радостные моменты закончились, и Эмбер почти поглотила мрачная гримфолдская рутина. Каждое утро охотница начинала с повторения привычных ритуалов подготовки к охоте. Досконально проверяла снаряжение, готовила оружие, выстраивала в мыслях маршрут для разведки в лесу – она ходила туда почти каждый день, надеясь найти следы тех самых леших и понять, кто же убрал трупы вервольфов. Заглядывала в лагерь к лесорубам – убедиться, что теперь им на самом деле не угрожает материальная опасность. Порой сопровождала на промысле. По их просьбе продала им пару отличных капканов, чтобы защитить лагерь еще больше.

Привычная работа помогала отвлечься от тягостных мыслей, занимала которые по большей части Арлетта. Оказалось, что ее нынешнее состояние – вовсе не временное явление из-за неудачи с Мелиссой. Апатия чересчур затянулась. Летту не радовали даже алхимические изыскания, даже голова неведомого оленя в ее распоряжении...
Только по ночам она чуть-чуть напоминала себя прежнюю, открыто ища нежности. Эмбер очень старалась суметь дать ее Летте хоть немного.
Когда-то давно, в совсем другой жизни, точно так же к ней порою забиралась ночью в постель младшая сестренка... Айрин. Да, ее звали Айрин. Думая о том, как безвозвратно изменилась с тех времен она сама, Эмбер крепко обнимала Арлетту, гладила по волосам – осколки воспоминаний говорили, что такие действия помогают. Помогают... ощутить тепло. Может быть, это даже могло бы помочь растопить сковавший сердце Летты лед... От таких мыслей Эмберли тихо вздыхала. При самом горячем желании теперь она не смогла бы собрать столько тепла, чтобы оно стало заметным.

Эмбер даже не представляла, чем может помочь подруге. Пока ей не явилась мысль попробовать потанцевать с ней. Для самой Эмберли танцы были удивительной отдушиной, дающей возможность полностью отвлечься от реалий бесконечной охоты и вновь – на мгновения – ощутить себя той девушкой, чью судьбу когда-то украли у нее вервольфы на лесном тракте. Это было что-то из прошлого, сейчас как будто чужого. Что-то, словно... взятое внаем. Но приносившее светлую радость и позволяющее двигаться дальше с возрожденной надеждой.
И... Танцы снова сработали! Взгляд Арлетты в эти моменты вновь загорался прежним живым огнем, и улыбка расцветала на ее лице, словно бы они были вовсе не в Гримфолде.

Между тем приближалась необходимость переходить от лечения душевных ран и тщательной разведки впрямую к делу. Они узнали о Гримфолде уже вполне достаточно.

Хельмут провел эти дождливые дни почти в полной тишине, стараясь не пересекаться лишний раз с другими охотниками.
Конечно, он приходил на предложенные Санией "обмены информацией", во время которых в основном слушал: ему самому рассказать было не о чем.

Дознаватель проводил время в комнате, изучая доступную литературу, лишь иногда отрываясь, чтобы разминать тело - позволяло легко отвлечься от дававшегося с трудом чтения и вернуть концентрацию.
Помимо того, на данный момент, после кончины Ханса и отъезда Леви, Хельмут оставался одним из, если не лучшим бойцом.
Однако, всё это было даже не самым основным занятием.

В основном Хельмут размышлял, строил различные теории, и переживал.
Ему не давало покоя поведение Безликого - оно было слишком разумным. Еще в первые дни дознаватель, как ему показалось, определил причину, по которой тот отступил: исключительно для перегруппировки. Встреча с Охотником явно не прошла для него без последствий, и, почуяв опасность, тот не разъярился, не бросился навстречу, не бросился в панике бежать. Нет. Безликий собирал силы, чтобы атаковать.
Конечно, разумность этого чудовища была понятна, если сравнить с более материальными монстрами: если последние, будучи материальными, являлись сильными отхождениями от нормы в физическом плане, то ментальное чудовище было таковым в интеллектуальном плане. Возможно, оно было умнее самого Хельмута.
И эта мысль пугала, и заставляла улыбку иногда появляться даже на обычно непроницаемом лице Хельмута.

Ввиду полного отсутствия информации о подобных существах, дознаватель пытался найти намеки и указания в других источниках.
К сожалению, доступа к архивам местного Собора, куда, скорее всего, попадала бы информация о "демонах", отсутствовал: местный священник являлся целью заказа, и, вероятно, был чрезвычайно опасен.
Потому приходилось довольствоваться теми книгами, которые нашлись у отряда, а также разрозненными сведениями, которые могли вспомнить остальные.

К следующей встрече Хельмут будет готов.
И, в этот раз, Безликий станет его добычей.

Сания проводила много времени в старом городе. Если Гримфолд в целом производил гнетущее впечатление, то Соборный Квартал, казалось, дышал в лицо охотнице смертью. Но не той безмолвной и скорбной смертью, что была характерна для руин и могильников, местная смерть казалась живой, активной и угрожающей; она издевательски скалились в лицо девушке сквозь темные провалы окон покосившихся зданий. Лабиринты извилистых улочек Гримфолда беспрестанно играли с воображением Сании – та навязчивая мания преследования, что с первых минут стала спутником каждого охотника в этом городе, забытом одновременно и королем и Единым, в Соборном Квартале многократно усилилась. Не раз и не два Сания резко беспричинно оборачивалась в величественной мертвенной тишине, и до рези в глазах вглядывалась в темный проулок или в даль улицы. Иногда ей мерещилась странная рябь, что невозможным образом искажала геометрию зданий или и без того кривую линию крыш; зыбь, которая почти на животном уровне излучала опасность и злобу. Но стоило моргнуть, отвести всего на миг взгляд – и морок развеивался, а странное место уже окутывала вполне типичная для Гримфолда дождливая морось.

Несмотря ни на что, Сании удалось добиться определенных результатов в ходе разведки. Следуя наводке Фауста она досконально исследовала несколько перекрестков – вглядываясь в выбитые окна руин, она не раз и не два замечала там сонливое, скованное, но в то же время вполне отчетливое движение. В конце концов охотница нанесла крестами на карту три предположительных местоположения гнезд, в уверенности что в любой из трех точек для королевских охотников в старом городе найдется работа. Несколько раз ее внимание привлекала старая ратуша – монументальное полуразрушенное строение на противоположной стороне той же площади, на которой была расположена лавка Фауста. Сквозь огромный циферблат старой часовой башни ратуши время от времени в сумерках пробивался изнутри тусклый свет. Словно кто-то еще, кроме Фауста, обитал в старом городе, и выбрал свои убежищем помещение за часами.

Однако наиболее жутким было не это. Как и обещал доктор, ровно в одиннадцать утра и шесть вечера, соборные колокола начинали звонить. Их погребальный звон эхом разносился по пустым улицам, разбивая вечную гнетущую тишину и невообразимым образом превращая ее в нечто еще более безрадостное, тревожное и будоражащее одновременно. В неистовом звоне Сании слышался зов, ликование, голод, и робкие нотки почти неразличимого в общей канонаде предостережения. Охотница слышала только сжатый и лаконичный пересказ рассказа Фауста об отце Себастьяне в изложении Эмберли, но чем больше времени девушка проводила в соборном квартале, тем больше начинала бояться колоколов. В ее подсознании успели сформироваться некие биологические часы, что исправно предупреждали о начале звона колоколов за минуты, и заставляли сжиматься все естество в граничащем с предвкушением мучительном ожидании.

Конечно, Сания определила местоположение собора в первый же день, и провела несколько часов в наблюдении за безмолвной непоколебимой громадой. Святыня возвышалась посреди небольшой площади на северной оконечности Гримфолда, и узкие высокие окна сковывала цветастая мозаика изысканных витражей, что рассказывали об извечном противостоянии демонов и святых. Никто не входил в собор и не выходил из него, массивные двустворчатые двери оставались закрыты. В момент, когда колокола начинали трезвонить, Сания ни разу не видела на вершине часовни никого, кто мог бы привести в движение систему канатов.

Совсем другая атмосфера царила в уютном домике кузнеца. За прошедшие дни Сания часто навещала Джеймса и Эмили, и проводила часы на его крошечной кухне за чаем. Вести о победе королевских охотников над вервольфами и понесенных потерях распространились по городу, и это сказалась на отношении местных. Несмотря на отсутствие новостей о пропавшем сыне, обращенный на Санию взгляд кузнеца потеплел, и он охотно рассказывал ей теплые и светлые истории из своего прошлого. На протяжении этих бесед Эмили любила сидеть рядом и рисовать, а на исходе последнего дня дождливой недели девочка осторожно приблизилась к Сании и молча протянула ей новый рисунок.



Сания
– разведка старого города:
   – обнаружена локация: старая ратуша
   – обнаружена локация: собор
   – определено предположительное местоположение гнезд вампиров
– визиты к Джеймсу:
   – отношения с Джеймсом (+30)
   – отношения с Эмили (+30)
   – новый рисунок !
– фехтование (Хельмут):
   – +1 очко развития в Ближний Бой (и, соответственно, Violence)

Хельмут начинал каждый новый день с упражнений. Несмотря на слякоть и холод, каждое утро он выходил в одной рубашке во двор со своим мечом, и начинал заниматься. Было что-то успокаивающее и отрезвляющее в ритмичном повторении хорошо знакомых и отточенных за годы движений, что-то помогавшее проветрить голову от лишних мыслей и тлетворного влияния Гримфолдского уныния, и позволявшее сконцентрироваться на по-настоящему значимых наблюдениях и идеях.

Бездействие безликого беспокоило охотника сильнее всего. Он отступил и скрылся в тенях, проявил совершенно несвойственную для большинства чудовищ осторожность, пожалуй даже расчетливость. Некоторые твари действительно чувствовали охотников и бежали сломя голову при их виде, но никто из них не отступал после первой победы, никто не оставлял раненую и напуганную добычу. Чудовищами, как правило, двигали самые примитивные инстинкты – голод, азарт преследования, жажда человеческой крови. Большинство из них по сути оставалось животными, животными с вполне характерными специфическими повадками, достаточно предсказуемыми. В действиях и мотивах безликого скрывались сложность и глубина, и Хельмута одновременно и восторгал, и тревожил этот удивительный факт.

В хорошие дни к его рассветному фехтованию могла присоединиться и Сания. После первой же минуты первого спарринга Хельмут понял, что фехтование не являлось сильной стороной девушки. По меркам королевских охотников ее способности в лучшем случае можно было охарактеризовать как посредственные, и в качестве своего оружия она выбрала громоздкий и достаточно неуклюжий топор. Но было в Сании нечто, некий внутренний стержень, что заставлял девушку снова и снова подниматься навстречу неминуемому поражению из грязи, и ее решимость стать лучше не могла не внушать хотя бы толику уважения.

Несколько раз взгляд Хельмута цеплялся за странное оружие Сании – охотник оценил бесспорное мастерство создавшего оружие кузнеца, но куда сильнее его заинтересовали испещравшие стальное древко оружия символы. Больше всего они походили на старые руны, но руны незнакомого Хельмуту языка. Интуиция подсказывала, что эти символы наверняка должны иметь смысл, но если кто-то и сможет разобраться в их значении, то разве что Арлетта… или, может быть, Фауст. Несмотря на высокомерную спесивость человека, или существа, в птичьей маске, Хельмут не мог отделаться от непреодолимого ощущения, что знал тот даже больше, чем демонстративно показывал.

После завтрака Хельмут обычно садился за книгу. Несколько раз он от корки до корки прочитал “Секреты Мироздания” Эрнеста Макиавелли, и снова убедился в своем первоначальном впечатлении от труда. Автор был не более чем дешевым и напыщенным популистом, что пространно и поверхностно рассуждал о достаточно очевидных и не нуждавшихся в рассусоливании вещах, периодически скатываясь в псевдофилософское самокопание и даже откровенно пространную графоманию на десятки страниц. И тем не менее эта книга содержала одну карандашную пометку от Фауста, всего один абзац во всей книге, что был обведен, подчеркнут и обозначен дополнительным карандашным знаком вопроса. Тот же самый тезис, что привлек внимание Хельмута еще в комнате несчастной Мелиссы, за несколько минут до того как там разыгралась чудовищная трагедия.

“По прошествии десятилетий исследований я вынужден с сожалением констатировать, что мы пугающе мало знаем об устройстве нашего мира. Мы проживаем свои жизни в неведении, даже не догадываясь о тех титанических процессах, что происходят вокруг нас в безразмерном пространстве объективной реальности. И даже те отважные исследователи, наиболее блестящие умы современности, что подобны крошечным искоркам гения в жидком океане безграничного мрака, смогли лишь мимолетно дотронуться до главной из тайн. Иногда даже мне, выдающемуся исследователю и первопроходцу, бывает сложно не устрашиться той неизвестности, что сгущается вокруг нашего крошечного и робкого огонька.”

Хельмут снова перечитал этот чертов абзац, решительно отказываясь понимать, что именно могло привлечь в нем внимание Фауста. Пассаж был написан тем же высокопарным и пространным языком, что, по всей видимости, и заработал Макиавелли его сомнительную популярность в околонаучных кругах. И все-таки охотника не отпускало смутное необъяснимое предчувствие – что у этих строк был какой-то скрытый контекст, который Хельмут все никак не мог ухватить.

Хельмут:
– фехтование (Сания):
   – +1 очко развития в Ближний Бой (и, соответственно, Violence)
– “Секреты Мироздания” Эрнеста Макиавелли:
   – ничего нового

Вторая “леди Мария” придавала уверенности, и невольно напоминала Эмберли о столице. За это чудо она могла благодарить искусство гримфолдского кузнеца и необъяснимые каналы поставок Фауста. В конечном счете происхождение револьвера не имело значения – это была почти идентичная копия той самой верной “марии”, к которой Эмбер привыкла и которую полюбила за годы. Эффективное использование револьверов в паре неизбежно потребует интенсивных тренировок и определенной сноровки, но охотница, вспоминая ту страшную ночь, когда ее отряд лишился сразу Ханса и Изабеллы, совершенно не сомневалась, что в ближайшем будущем Гримфолду потребуется вся доступная огневая мощь. Хотя белый волк и его прихвостни и были страшными противниками и едва ли не наиболее сложным испытанием на пути охотников корпуса за последние годы, отчего-то Эмбер пребывала в непоколебимой мрачной уверенности, что действительно неразрешимые проблемы еще впереди.

Каждый день Эмбер принимала отчеты коллег о достигнутом прогрессе в разрешении нескончаемых вопросов Гримфолда. Разведка старого города приносила интересные результаты, и Арлетта ежедневно пополняла общие запасы необходимых для выживания эликсиров. Тем не менее, Эмбер начинало беспокоить и то, что отряд почти за неделю не продвинулся в достижении результата. Леви отбыл с группой людей Коулбриджа в Норфолк, и наверняка отправит в штаб-квартиру отчет, но рассчитывать на скорую помощь корпуса в обозримой перспективе не приходилось. Рано или поздно ее отряду все равно придется войти в этот чертов собор, и откладывать очевидную необходимость на неопределенное время контрпродуктивно. Но все же – девушка чувствовала, что им всем нужен был этот небольшой перерыв.

Сама Эмбер проводила большую часть свободного времени в лагере лесорубов. Люди Виккерса быстро восстановили и укрепили сломанные ворота, и впечатляюще стремительно оправились от последствий чудовищной бойни. Немногочисленные недобитки из стаи бежали, растворились на просторах крайнего севера. Лесорубам передалось то трепетное воодушевление, что обуяло Коулбриджа и людей в оцеплении – в их сердцах разгорался огонек робкой надежды, который присутствие Эмбер в лагере укрепляло. Каждое утро лесорубы прилежно выходили на промысел, каждый день в полдень прибывал обоз с вооруженными гвардейцами Кромвеля, и забирал в город новую партию мяса и дерева. Быстро распространялись слухи, что капитан не просто заготавливает древесину на зиму, он укрепляет старые баррикады и строит новые. В лагере даже начали поговаривать о плане Кромвеля по освобождению Гримфолда в сотрудничестве с королевскими охотниками корпуса, но Эмбер не удавалось отследить происхождение этих сплетен.

Каждый день она сопровождала одну из охотничьих групп, и вскоре была вынуждена признать очевидное – в окрестных лесах дичи почти не осталось. С заметной неохотой лесорубы были вынуждены забираться на север, через лихолесье в запретную рощу, и Эмбер несколько раз оказывалась на ее окраинах. Все шло отлично вплоть до тех пор, пока однажды, утром пятого дня, Виккерс не объявил, что одна из групп не вернулась.

Лейтенант отозвал Эмберли в сторону, и быстро заговорил:
– Они наверняка углубились в северный лес. И это… что-то… Лихо, – девушка видела, как старательно Виккерс избегает жуткого имени у всех на устах, “хозяин леса”. – Забрало их. Уверен, мои люди уже мертвы, и мы просто не можем позволить себе терять больше людей. Нам нужен тот лес. От нас зависит судьба всего оцепления. Леди Эмберли. Я уверен, что при необходимости капитан окажет вам любую поддержку, но вы… Или кто-то из ваших… Кто-то должен наконец разобраться с тем, что происходит в этом лесу.

Эмберли:
– сопровождение лесорубов:
   – потери среди лесорубов минимизированы
   – обнаружена локация: чаща на севере

Арлетта почти не вылезала из своей комнаты, основательно и бесповоротно превращенной в полевую лабораторию. Время от времени к ней присоединялись другие, чаще прочих Вильгельм или Сания, но девушку нисколько не отвлекало присутствие посторонних. Каждый раз когда алхимик задумывалась о странных изменениях в своем поведении, она чувствовала мертвенную хватку ледяных пальцев, что беспощадно стискивали затрепетавшее сердце. Ее накрывала волна беспричинного страха, почти животного ужаса, и она всеми силами пыталась отвлечься, забыться в работе.

Работы было много, и работа спасала. На подоконнике росли стройные ряды эликсиров, неуловимо напоминая выстроившихся на плацу перед проверкой солдат. Вода в реторте кипела, испарения туманили комнату. Алхимия, тем не менее, требовала размеренности и терпения. В минуты ожидания Арлетта читала – она начала с “Первого закона алхимии” Дали, и бегло просмотрела вступление без особого интереса. В свое время она знала содержание этой книги почти наизусть, книга перед ней по сути была мануалом начинающего алхимика, и вряд ли могла поведать что-либо новое. Тем не менее, Арлетта хорошо помнила прощальное напутствие Фауста, и ей не терпелось поскорее самостоятельно разобраться с упомянутым им “феноменом”.

В своей сути “Первый закон” излагал базовые алхимический принцип природного равновесия, раскрывая закон равноценного обмена при помощи серии простейших, почти детских, экспериментов. Серия примитивных реакций была призвана продемонстрировать наиболее базовый принцип алхимии, так называемый “первый закон”. Во введении и описании первого закона не было ничего нового и не нашлось ни единого комментария, Арлетта перевернула очередную страницу и наконец добралась до практики. Ее взгляд сразу зацепился за оставленные карандашом на полях пометки – некоторое время девушка вникала в их смысл, непроизвольно нахмурившись. С возрастающим недоверием она быстро пролистала книгу и подтвердила свою теорию. Фауст действительно повторил все представленные в книге примитивные эксперименты без исключения, и абсолютно в каждом из них получил отличные от теоретических результаты. Выявленная алхимиком погрешность была совсем крошечной, но в каждом случае идентичной – в прострации Арлетта уставилась на небольшую приписку в углу страницы: “kF – ?”. Ненадолго задумавшись, она мысленно улыбнулась возможной расшифровке пометки. Коэффициент погрешности Фауста?

Не спеша делать скоропостижные выводы, Арлетта прилежно воссоздала несколько простейших экспериментов. Тщательно взвесив исходные ингредиенты и составные компоненты финальной реакции, она вновь нахмурилась. Ее опыты показали ровно то же отклонение от теоретической нормы. Неизвестная погрешность. Алхимически невозможная погрешность. Девушка явственно помнила, как проводила те же самые опыты в первые годы обучения в корпусе, и получала точные, идентичные предложенным в учебнике, результаты. Эти цифры просто не имели смысла. Не могли иметь смысла. Как если бы она, точно измерив единицу ускорения гравитации, получила значение, несколько отличное от общепринятой абсолютной константы. Некоторое время после Арлетта пребывала в прострации. Она понимала, что сейчас собственными глазами смотрит на, не больше и не меньше, живое подтверждение одного из наиболее революционных открытий в фундаментальных основах современной алхимии. Вот только Арлетта ни малейшего понятия не имела, в чем конкретно это грандиозное открытие заключается.

“Об упырях, вампирах и вурдалаках” не содержало таких откровений. Расширенное издание включало некоторую дополнительную информацию о редких и почти мифических видах, но в конечном счета все вампиры оставались просто вампирами. Народное творчество испокон веков романтизировало вампиров, плодя мифы о мистических бледных принцах в темных плащах, чесноке, проточной воде и романтической боязни дневного света. Будучи эрудированным профессионалом Арлетта и так знала, что все из этого – чистой воды сказки, ахинея и просто бред. В настоящих вампирах не было абсолютно ничего романтичного, они являлись жалкими, презренными и даже достойными сочувствия тварями. Безволосые, низкорослые и уродливые существа предпочитали вести ночной образ жизни, гнездиться стаями, отличались достаточно низким уровнем интеллекта, и были одержимы двумя инстинктами. Постоянный животный голод, которому они не могли и не считали нужным сопротивляться. И бесконтрольное размножение в условиях хорошего пропитания. Вампиры сами обрекали себя на безвыходный цикл бесконечной агонии: имея в окрестностях достаточно еды, чтобы не испытывать голода, они начинали плодиться вплоть до тех пор, пока возросшая популяция чудовищ не вычерпает источник еды. Без пропитания вампиры впадали в голодный анабиоз, в котором могли существовать десятилетиями и даже веками. Нечто подобное, судя по всему, и произошло в соборном квартале чуть более десяти лет назад. Если учитывать размеры города и масштабы постигшей Гримфолд тогда катастрофы, речь могла идти о десятках, если не сотнях, дремлющих особей. Арлетта прилежно выписала основные тезисы для грядущего брифинга и вспомнила краткую и лаконичную инструкцию Фауста.

“Я бы рекомендовал огонь. Много огня”.

На исходе третьего дня Арлетта наконец смогла приступить к изучению головы встреченного Эмбер на болотах чудовища. Сомневаться не приходилось – ни с чем подобным ни один из охотников корпуса в прошлом не сталкивался, или, по крайней мере, не посчитал нужным такую встречу задокументировать. Впрочем, Арлетта и сама вынуждена была признать, что история Эмбер звучала предельно сюрреалистично и эфемерно. Она скорее походила на лихорадочный бред воспаленного болезнью сознания, или на порождение того кошмара, что спроектировал персонально для Арлетты безликий. Вот только… На столе перед Арлеттой лежала вполне конкретная и предельно материальная голова.

В глаза сразу бросилось то, что несмотря на прошедшее время, голова чудовища не демонстрировала очевидных признаков разложения. Более того, она сохранилась настолько же хорошо, как если бы ее отрубили всего пару часов назад. Второе, что сразу привлекло внимание – это кровь. Кровь чудовищ всегда имела характерный черный оттенок, при слабом освещении ее легко можно было спутать с машинным маслом. Кровь неизвестного существа можно было без труда спутать с кровью человека или животного. Методично и основательно Арлетта вгрызалась в слои тканей существа один за другим. Пришлось повозиться с преодолением необычайно плотной и толстой черепной коробки. Когда алхимик наконец смогла заглянуть внутрь, она замерла, пораженная – и машинально отложила в сторону скальпель.

Внутри черепной коробки существа она обнаружила мозг – огромный, более комплексный чем что-либо, что Арлетта видела когда-либо прежде, и обладающий сразу четырьмя развитыми секциями, очень похожими на то, что препарировавшие людей ученые привыкли называть полушариями.

Арлетта:
– “Первый закон алхимии” Дали:
  – по необъяснимой причине повторение простейших экспериментов дает отличные от теоретических результаты с идентичной погрешностью;
– “Об вампирах, упырях и вурдалаках”:
  – инфоблок о вампирах
– Вивисекция Древнего:
  – вскрытие опровергло чудовищную природу существа, изучение строения мозга свидетельствует о необычайно развитом интеллекте, возможно превосходящем человеческий многократно