| |
|
|
— Я, впрочем, не говорю, что все оскорбившие тебя особы не должны провисеть на крестах весь последующий световой день. Это столь само собой разумеющееся, я полагаю. Без пронзения запястий и что там идёт в качестве запястий в стопах, я забыла ваше римское слово. Просто веревки. Хотя для гулей можно и гвозди ближе к вечеру, чтобы они ещё более приуныли прежде, чем ты их снимешь.
— Кроме того, и это важно, пожалуйста, послушай меня, родной мой: я думаю, что Тарквиний, если ещё не явился в их тела побочным наблюдателем, то, по крайней мере, явится вскоре. Высокая способность, но не такая необычная, чтобы дитя самой Тинии её не имело. Лучше скрыть глаза пленников повязками, чтобы он не мог видеть через них, а их рты заткнуть кляпами, чтобы он не мог командовать их голосом.
|
|
91 |
|
|
|
|
Коттия Регина и Квинт Цецилий Метелл
Постепенно дождь сходил на нет, и среди редких проблесков между тяжелыми тучами, уже немного превратившимися в кучные, низкие, но таки облака, неуверенно показались звезды. Далекие громыхания слышались еще за рекою, где-то там, в землях паннонцев, латобиков и тзимици, посмевшего кинуть вызов Риму. А с севера и запада заблестели далекие горы, что ж, ночная буря закончилась, и влажный болотный воздух, накачанный водой, действовал на людей удушающе. Среди всего этого великолепия, Коттия пробудила Децима, и уже с первых слов растоптала уверенность старого легионера, даже если он и употребил перед созывом воинов паннонский янтарь, после сна его действие не затуманивало разум столь же яростно, будь эта встреча до чародейски вызванного ветрами забвения состояния апатии.
Римский префект безвольно сел на колени, прямо подле трона.
– Все дело в янтаре... все дело в янтаре, госпожа. Камни паннонцев, будто живые, они манят, и только раз попробуешь, пробуждается желание заполучить еще, пропадает сон, появляется мужская сила... мне этого очень не хватало после того, как нас оставили тут одних, желания и силы. Но потом я понял, что это ментальная зараза, ползучая, незаметная, точащая разум капля за каплей... медленно, день за днем они разъедают волю, порождают паранойю... да только поздно, мне и сейчас охота раскрошить еще один камешек и проглотить с вином, – глухо отвечал Децим, будто рассказывал не о себе, а о ком-то постороннем, в его разуме при упоминании янтаря и блестел, неестественно ярко и маняще, желтоватый полупрозрачный камень с красной каплей посередине, все мысли центуриона окутывали тонкие нити, похожие на грибницу гриба, чужой воли, источник которой, он, будто бы, не знал. Вовсе. Янтарь по мнению Децима появлялся едва ли не из воздуха, или буквально из болота, как бы плавая в топкой жиже среди черного торфа и трухлявой древесины. Даже слова Коттии не поколебали убежденности префекта, едва ли не барьер в его разуме стоял, чтобы смотреть на восток максимально размытым взором. И все, кто там был, были лишь варвары, которые везли незнамо от кого и откуда столь жаждуемый электрум.
– Сами бреуки никогда не смогли бы пронести столько груза через наши заставы. Веттий из стабулума отвечал за доставку – его же люди, его конюхи, его погонщики, его склады... должны были тайно переправлять янтарь дальше по цепочке под видом обычных военных припасов. Но Веттий – вольноотпущенник, он бы не посмел пойти на такое в одиночку, – в мыслях Децима показался душный, пахнущий сырым сеном, навозом и лошадями стабулум. У вольноотпущенника были все нужные подорожные грамоты и разрешения, никто его не остановит, никакой патруль, до самой Лукании, если потребуется: – Камни должны были преподнести вождям союзников и всадникам, патрициям, их женам и видным популистам, как редкие дары, как амулеты на удачу. Они начали бы резню, я знаю, совершили бы роковые политические ошибки и, практически уверен, сызнова повернули бы легионы друг против друга, уж я то знаю, я чувствую это, я и сейчас бы это сделал. Я пес, несущий заразу в Вечный Город, но я не могу ничего с собой поделать, – центурион обильно покрылся потом и сильно покраснел, на его висках вспухли вены, будто он говорил и задыхался, но не кашлял, а выдыхал последнее, что мог, не до конца восполняя запас воздуха в легких. Метелл увидел представление в разуме префекта, римские палатки, где на столах командующих лежали янтарные амулеты, и фантомный гул – невнятные крики тысяч легионеров, убивающих вчерашних товарищей в иллирийских скалах и сухих лесах Эллады, и Децим искренне боялся этого видения, но янтарь внушал ему другое, обратное, жажду, и он жаждал. Теперь Цецилий ясно знал, что янтарь внушал ощущение, будто, несмотря на знания о пагубности всей затеи, прочувствованной на себе, искаженное желание отравить римские легионы – патриотическое решение, что это правое дела ради спасения Республики.
Римлянин судорожно сглотнул. Его разум был полностью раскрыт и вывернут наизнанку, то что теплилось в темноте под эгидой зачарованных камней, совсем не мешало читать мысли, оно вовсе не имело каких-то отдельных желаний, кроме внушения, будто слепое оружие, бьющее туда, где смогло зацепиться.
– За всем этим стоит Луций Аррунций... великий легат, приближенный к императору человек, – ничего удивительного, префект никогда не встречался с оным флотоводцем, в его памяти не было какого-то отчетливого лица или фигуры, которую он бы ассоциировал с Аррунцием, но пробившись чуть глубже, под иллюзией и подмененными воспоминаниями проскользнула тяжелая аура Аррунта Тарквиния, каковой ее помнил Квинт по памяти старшего фрументария. Ясно лишь одно, Децим считал, что Луций сейчас с Октавианом на юге, делает великие дела. Он раз за разом возвращался к заезженной мысли, которую даже не осознавал, о далеком императоре, давшем ему важную задачу, ради того его и оставили тут префектом, и расталкивая ментальную преграду, вампир понимал, что пусть Тарквиний и силен, но прошло время, и установки ослабли, а волшебство, разрушившее волю воина, этому неплохо так поспособствовало: – Да! Да, тот самый Аррунций, предавший Помпея и его "пиратскую" вольницу, который сейчас командует флотом на юге! Нами двигала воля из самого Рима, оттуда прислали слуг, – краткий взгляд на фрументариев, в котором Квинт видел сомнение, впрочем, в нем же он видел подчинение: – И приказ содействовать... Я... вижу, что вы схватили двоих из этих слуг, они часто ко мне приходили, даже не знаю зачем. Мы бывало долго разговаривали по ночам... но они часто ошивались возле моей палатки, как же их, Гай и... как же старшего? – Квинт заметил, что все Децим говорил правду, или он считал это правдой, но лицо старшего фрументария не мог вспомнить, в то время как младшего отчетливо помнил, как пил с ним вино, как притаскивали им молодых кельтов и кельток из числа таурисков и латобиков, чтобы могли они развлечься ночами, а затем продавали их на первый же караван к паннонцам или к скордискам, и далее, к гетам, дакам и бастарнам. Также префект скудно помнил и о других "слугах", имя Секстий всплыло среди еще нескольких имен в памяти центуриона, когда он говорил о фрументариях, в качестве доверенного слуги самого Аррунция в Иллирике, именно он тайно принес первый камешек янтаря самому легионеру, и отдал запечатанные приказы. То произошло уже после снятия легиона с места. Вместе с ним была рабыня-гречанка с вырезанным языком. Невысокий сириец Сулла, бывший раб, получивший свободу за фанатичную преданность, трижды появлялся в лагере посреди ночи, загоняя лошадей, и той же ночью покидал его, следуя дальше. И очень бледный римский трибун, три ночи назад прибывший в Эмону на корабле. Он устроил шумиху в свайном поселении, но Дециму не докладывался зачем, а Элию вовсе доложили только то, что кельты немного побунтовали, он отплыл в Келею тем же рассветом.
– Аррунций служит Октавиану... как я мог бы в нем усомниться? Мы верны Цезарю, как были верны всегда! – эмоциональный всплеск, в этом не было фальши. Децим подался вперед на коленях, едва не касаясь лбом земли, его голос стал живее. Цецилий зрел хаотичный калейдоскоп чужих мыслей: – Вы должны послушать меня, госпожа, а не предателя Ламию, он никогда не был так верен как я! Послушайте, Аррунций понятия не имеет, что вы здесь сегодня ночью. В бурю никто не смог бы покинуть причал, а бежать по болоту – самому отправиться на погибель. Потому и фрументарии, – он кивнул на гулей: – Не успели сбежать. Свидетель бог верности, чистая правда то что я говорю, – префект из коленопреклоненного положения попытался вывернуть правую руку ладонью вверх: – Моя верность Октавиану чиста! Я пущу Аррунция по ложному следу, я напишу ему в Рим, что груз принят и доставлен по назначению! – слабая надежда в голосе, абсолютно чистая: – Не отдавайте меня речным духам!
|
|
92 |
|
|
|
|
План её безымянного ещё кузена действительно был хорош, рассудила Коттия. Крах римской мощи в Иллирии, знала она, начался ещё до возвышения старшего Цезаря. На протяжении всего своего проконсульства и войн в Галлии тот пренебрегал этой провинцией, хоть она и была одной из тех, где он наместничал. Тем не менее она не была важна для него, как была важна Галлия, где он вознамерился приобрести для себя состояние, славу и имя. Потому, если царица всё правильно помнила, он даже вывел отсюда войска, несмотря на все множившиеся сообщения о беспорядках и мятежах среди местных жителей. В итоге за всеми этими войнами с Помпеем и оптиматами старший Цезарь так и не дожил до того, чтобы навести в Иллирии порядок. К тому времени, когда Агриппа и младший Цезарь наконец взялись за это дело, то римское владычество здесь было сведено к нескольким изолированным крепостям и оплотам. Если бы не военный гений октавианова дружка, то, вероятно, это владычество так и не было бы восстановлено.
Если оставить Агриппу за скобками, кейс тем не менее был вполне нагляден: когда римляне заняты войной с друг другом, они не способны контролировать Иллирию. Без Иллирии потенциал распространения их мощи дальше в Паннонию и Дакию существенно ограничен. Соответственно, владельцам даков, гетов и паннонийцев — то есть цимици — нечего опасаться потери своей кормушки в пользу хозяев римлян, то есть вентру. Окончательная победа Антония или Октавиана между тем грозит окончанием эпохи гражданских войн. Этого с точки зрения цимици лучше не допускать. Для старта предыдущих гражданских хватило амбиций Цезаря, а затем его смерти. Новую войну можно будет начать с помощью заточённого в янтаре колдовства. Новая война обезопасит домен её, Коттии, клана от экспансии со стороны её новых римских друзей.
Хороший план. Коттия не сомневалась, что его автор мог рассчитывать на одобрение и поддержку воевод — а буде его замысел увенчается успехом, так и на славу спасителя Старой Страны в веках.
Ей не хотелось вставать на пути этого замысла. Но проблема была в том, что Рим был её кормушкой и её источником. Гражданские войны были забавными, когда они начались. Но если всё не успокоится в ближайшее время, то у царицы складывалось впечатление, что оно не успокоится никогда. А если Рим пожрёт сам себя в новой череде гражданских войн, то чем Коттия будет насыщать себя? Она не желала снова бросать всё и отправляться дальше на запад, ожидая, что новая плодовитая и разбухшая от сока цивилизация возникнет где-то там. У неё всё слишком хорошо было эти последние несколько веков, чтобы она была готова к такой радикальной смене декора!
— Ты можешь жить пока, Децим-префект, пусть, — не глядя на самого человека, распорядилась Коттия. Она смотрела в небо в великой задумчивости. — Но ответь мне, что ты надеялся найти в тоннелях под холмом таурисков?
Своему любовнику царица вслед затем сказала:
— Я думаю, Квинт, нам следует собрать под своей рукой всех участников этой истории прежде, чем принимать какое-то окончательное решение. Паннонцы, которые служат зачаровавшему янтарь колдуну, должно быть, уже добрались до деревни. Я думаю, что сейчас мне следует вновь подняться в небо привести их сюда, в лагерь. Или же, может быть, нам следует самим разместиться в деревне? Тамошние жители уже приняли меня как пророка богов и священного иерофанта. Быть может, днём нам там будет спокойней? В любом случае, завтра мы предпримем меры по доставке каппадокийца сюда.
|
|
93 |
|
|
|
|
- Согласен.
Несмотря на гнев и общую горечь, Квинт никогда не отличался именно кровожадностью: потому и терпел столь долго замашки старшего фрументария, хотя другие бы его сородичи отрубили наглецу руки и ноги и утопили в той же жиже, куда тот и старался ускользнуть, но медленно, так, чтобы избавление смерти долго не смогло бы взять его.
- Пусть провисят на кресте остаток ночи и завтрашний день, а уже после решим, что делать с ними.
Евгения между тем с улыбкой кивнула отцу и тот только вздохнул: его благородная дочь была причиной такой незлобивости патриция и его готовности прощать. По правде говоря, его любовь к дочери была так сильна, что он мог попытаться простить даже заклятого врага. если бы она о том попросила. Но она не попросит, сама движимая уважением и любовью, и это заставляло сердце Метелла переполняться нежностью ещё сильнее.
Долго, однако, его миролюбие не продлилось, буквально погребённое под властью иных эмоций. Эти видения в голове Децима... Они беспокоили его. Пугали, вызывали ярость и множество других, гораздо менее осознаваемых чувств.
- Проклятый камень заставляет считать отравление легионов актом патриотизма! Коттия, мы должны остановить это. Нужно конфисковать весь янтарь и либо попытаться лишить его колдовской силы, либо уничтожить. Если он пройдёт дальше...
Цецилий замолчал. Идея эта, хоть он и считал себя выше обычных людей, вызывала у него настоящий ужас. Рим был вечным. Нет, Рим был самой вечностью. Идеей, которая могла иметь начало, но никогда не должна была получить завершения.
- Но провести день мы можем там, где тебе удобнее, моя любовь.
|
|
94 |
|
|
|
|
— Но, Квинт, разве в том мире-без-смерти, который мы хотим создать, Риму нужны будут его армии? — усмехнулась Коттия. Царица затем встала в позу философа, указала на восток в эмфатическом ораторском жесте.
— Кроме того, что он отрава для тела и ума сенаторов и легатов, этот паннонийский янтарь — воплощённые в камне опасения моего клана. Цимисхи боятся расширения Рима в свои исконные вотчины, потому они и решили проклясть его правителей наперёд. Кто знает, насколько широкую поддержку среди моих братьев и сестёр-воевод имеет этот план? Быть может, он стоит один, этот, ох, столь амбициозный и умный Развратитель легионов. Быть может, он имеет полную поддержку правителей демонов, и воеводы, большие и малые, все сплотились вокруг него и его козней. Опасения по поводу экспансии Рима в Иллирию, Паннонию, а затем и Дакию вряд ли живут лишь в сердце только одного единственного колдуна — скорее, они нечто, что сейчас разделяют многие и многие мои сородичи. Потому, не имея ещё всех фактов на руках и основываясь преимущественно на выкладках своего умозрения, я скорее бы поставила на то, что весь этот заговор имеет за собой широкую поддержку со стороны владетельных цимисхов.
— Наша основная цель — это пробраться на север в силе, найти колыбель янтаря, организовать её захват и использовать её силу для целей нашего собственного колдовства. Путь на север, каким бы конкретным маршрутом мы ни двинулись, будет лежать через и близ цимисхийских вотчин. Что обеспечит нам по возможности скорый и беспрепятственный проход через их земли? Кто знает! Но я знаю одно: если мы расстроим их планы по обращению Рима в бешенного пса, который терзает сам себя, то вряд ли это приобретёт нам дружбу и поддержку со стороны ревнивых королей-колдунов моего племени. Уж точно наоборот: такие действия лишь обеспечат нам их вражду.
— Оптиматы и иные лжецы — типа Катона, Цицерона и им подобных — вот уже несколько поколений учат и призывают с разной степенью успеха римский плебс забыть об эгоизме и своём частном интересе и жертвовать собой ради Рима и того, что они называют общим делом и общественным благом. Как я могла видеть, покамест вся эта ложь способствовала лишь обогащению и возвышению тех, кто и так был богат и возвышен, и продолжающемуся принижению и разорению тех глупых бедняков, которые ей, этой лжи, поверили. Поверили и жертвовали, и жертвовали, и жертвовали собой... Но то немытый плебс, склонный верить в сказки и особо ценящий сказки об общем деле, Риме и Республике, которые каким-то образом способны примирить в себе несоединимое: интересы имущих и неимущих. Мы-то с тобой, Квинт, не немытые простолюдины. Мы — люди аристократического класса и высокого ранга. Для нас неуместно верить в сказки о Риме, придуманные для мотивации нищих глупцов. У нас есть наша частная цель и наш частный интерес, единый для нас двоих: стать богами нового мира на вершине волшебной горы из янтаря. Так чего ж размениваться на заботу об интересах других обманщиков и «интересах» обманутых? У нас и так много работы впереди, нам предстоит тяжелый путь к северным пределам земли, нам только предстоит украсть божественность с помощью тёмной ворожбы, мы даже ещё не знаем, собственно, как это должно быть сделано. У нас так много наших частных благородных забот и тягот, так зачем же взваливать на себя ещё и дополнительную обузу заботы о Риме и его легионах? То Камилла, кто среди немертвых зовёт себя Отцом Отечества сейчас. Раз Рим — это его дитя, то пусть он его и опекает. Мы же не рогоносцы, Квинт, которые с великими истязаниями для себя будут растить и заботиться о детях другого мужчины? Заботиться о Риме — это куколдизм, Квинт. У нас есть наша любовь и наш частный интерес по возвышению и обожествлению себя — это единственная вещь, которую мы совместно держим промеж себя. Это единственная Республика, которая нам нужна.
|
|
95 |
|
|
|
|
Коттия Регина и Квинт Цецилий Метелл
– Я не знаю, госпожа... это... кажется, это были сны, навязчивые сны, – глухо ответил Децим. Квинт видел только расплывчатые мысли, вряд ли хоть что-то из сказанного было побуждением самого префекта, являясь следствием чуждого влияния черной гнилостной сети магии янтаря: – Я не знаю, кто там. В лагере ходили слухи, что под холмом зарыто золото и железо старых вождей. Но я не нашел там ничего и никого, только друидскую крипту. Во сне я видел другое... кого-то жуткого. Того, кого мои советники считали варварским богом. По его приказу я изгнал и убил всех предсказателей и жрецов в лагере. Не раскрывая того никому, конечно, ведь они мешали нашему делу.
Разговор сородичей вызывал две реакции, и они были полностью противоположными. Слуги вампиров слушали так, будто их Царица и Квинт решали существовать Риму или погибнуть, в восторге, в безумном предвосхищении, чаще не понимая о чем речь, но внимая словам будто толкованиям авгуров и предсказаниям Сибиллы, самое малое, что они пытались, это запомнить и передать остальным в караване, и... Коттии вряд ли стоило то сомнений, в свайном поселении. Фрументарии, Веттий и Децим, той частью сознания, что могло адекватно отвечать угрозе, понимали, что им не светит ничего достойного после сего диалога, даже помилование префекта, будто бы еще не было окончательным, что его разрушенному разуму казалось даже некоей заслуженной почестью. Мрачная готовность сквозила в отчаянных взглядах гулей Аррунта, Веттий же совсем скрючился, уткнувшись головой в грязь, и только легионеры, что плелись с ними от стабулума, молча ошалевали от происходящего. Самые задние из них начали пытаться расползаться, пятясь к боковым проходам между палатками. Еще завидев спящее войско центуриона их лица поддались, дрогнули и поплыли, глаза некоторых задергались и забегали, у других выражение застыло в трепете. Теперь же, услышав много лишнего, самые здравомыслящие и трусливые пытались убраться и спрятаться, к чему, собственно, несколько смертных и приступили под монолог Регины.
|
|
96 |
|
|
|
|
— О! Вы воистину источник самых интересных сведений о мире, Децим. Возможно, мне следует посмотреть завтра ночью, смогу ли я восстановить ваш разум. Но мой сейчас, дорогой префект, окажите мне услугу. Представьте этого жуткого обитателя крипты перед своим мысленным взором, м?
Коттия приблизилась к Дециму и нежно взяла голову того в свои руки. Она заглянула в глаза полубезумцу и сказала:
— Представьте его так, чтобы мой дорогой Квинт мог увидеть и показать мне. Прошу, будьте храбрыми для меня! Мне очень хочется увидеть этого темного бога из ваших снов. Всё же я тоже в некотором роде жуткий варварский бог. Подобное тянется к подобному. Некогда я также была царственным первосвященником Диониса в его самом пугающем и разрушительном воплощении. Может быть, вы напомните мне о моих молодых днях.
|
|
97 |
|
|
|
|
- Коттия...
Метелл понизил голос, чтобы его не слышали остальные. Как бы ему не нравилось то, что сейчас происходит, толку от публичной ссоры не будет, она могла только повредить им обоим.
- Я знаю, что для тебя Рим - это сборище скота, безмозглых и бессмысленных кусков плоти, для которых нет выше участи, чем послужить нашим прихотям... И хотя я отчасти согласен с такой оценкой, это также и моя родина. Что ещё более значимо - мой род живёт в Величайшем Из Городов, являясь кровью от его крови. Когда он. по твоим словам, превратиться в бешенного пса, это моих потомков станет рвать на куски обезумевшая толпа. А что если им самим достанется отравленный янтарь? Цецилии Метеллы и так лишены своего законного места во главе и наследники выскочки Цезаря носят императорский пурпур, если мы допустим успеха плана твоих сородичей, мои - могут и вовсе прекратить своё существование. Пусть, пусть сказанная тобой сегодня речь разнесётся среди Цимисхов, пусть знают, что в нашем лице они найдут не врагов, но союзников, однако пусть мы также предпримем что-то, чтобы огородить моих родичей от уготованной им погибели. Письмо с предупреждением могло бы многое изменить, оставшись почти необнаружимым.
|
|
98 |
|
|
|
|
— Пусть так, — легко согласилась Коттия. — Напиши письмо Камилле. Завтра я сотворю свою заклинания и перенесу Клеменса с ним обратно в Рим, а затем верну его к нам с ответом от Отца Отечества.
Когда с префектом лагеря было покончено, Коттия вновь поднялась в воздух и перенеслась в кельтскую деревню. Как то было сказано, она рассчитывала допросить там спасенных ей паннонцев. Ночь близилась к завершению, но на это, полагала царица, у неё ещё хватит времени. Что касается того, где они проведут следующий день, сказала она Квинту на прощание, то, если ему всё равно, то пусть это будет римский лагерь. Как кажется, люди Тринадцатого в достаточной степени усмирены и приведены в благовение перед их дуэтом. В любом случае, если они снова вздумают буянить, то Грумио всегда может выпустить Неопорфириона из его амфоры.
|
|
99 |
|
|
|
|
- Люблю тебя.
Мужчина поцеловал возлюбленную и улыбнулся: к нему возвращалась утраченная было радость. Тратить времени он не планировал и тут же сел за написание нужного письма. Если Камилла не был ослом, а причин его считать таковым не было, то он защитит Рим и родичей Метелла. Если же нет, то расправа богов жизни и смерти над ним будет жестокой, а его пребывание в Аиде обернётся хуже, чем муки Тантала. Возражений к тому, где проводить день, у него не было. И потому, что римский лагерь был надёжнее, и потому, и в этом Цецилий не боялся себе признаться, что окружение римского лагеря было ему приятнее, чем деревня каких-то варваров.
|
|
100 |
|
|
|
|
Конечно, лучше всего было бы, если бы письмо написала Коттия. Её репутация в Вечном Граде была намного лучше и она была старше... К ней бы прислушались там, где слова самого Квинта бы отвергли. Он хорошо это понимал и не видел смысла пробиваться через предрассудки замшелых дураков, что правили в Риме. Когда она вернётся, он попросит её дать письму подчерк и подпись, а содержание... Содержание он уже подготовил и оно должно было бы заставить Камиллу действовать ровно так, как им было нужно. Но - позже.
- Стефанеос...
Когда его возлюбленная исчезла в небе, Метелл повернулся к бывшему рабу и подозвал его к себе.
- Ты уже стал свидетелем тому, что нечасто видят глаза смертных. Ты уже послужил мне. Ты можешь увидеть и попробовать гораздо больше, получить богатство и почёт даже в обществе Рима, а может обрести истинное величие... Но для этого ты должен будешь последовать за мной в земли варваров, служить мне и моей возлюбленной верой и правдой, возможно рисковать за нас жизнью... Или же ты можешь уйти, здесь и сейчас. Ты заработал свою свободу, я также дам тебе кошель золотых сестерциев и верительную грамоту, если ты того захочешь. Но ты должен будешь выбрать сейчас и выбрав, держаться своего решения.
|
|
101 |
|
|
|
|
Коттия Регина
После изнуряющей бури и дождя Наупортус накатывал слои плотного тумана на свайное поселение. И все же, поздней ночью вернувшуюся Коттию встречала не тишина, напротив, растревоженная деревня была похожа на улей пчел, или маленький муравейник, скрипели доски настилов, стучали стены домов и перекрикивались люди, таща мешки и бочки в дом старейшин. Её Диокл как раз успел приложиться к вину, после изнурительной терапии Бренна, верный слуга удалился в отдельный угол в окружении нескольких молодых девиц, вроде бы под охраной всадников Регины. Другая часть воинов наблюдала за накоплением припасов и присматривала за вождями таурисков, на всякий случай, впрочем, на самом деле этого вовсе не требовалось, жители деревни действовали на редкость методично и слаженно. Да и вниманием охранников не обделяли, предлагая то чарку, то мясо, то вяленой рыбы, им бы спать после столь обильного питья и питания, но гул работы заставлял бодрствовать.
Паннонцев Коттия заприметила тоже быстро. Корабельщики ели, уже в сухой одежде, в отдельной хижине, куда их увели после прибытия и краткого разговора. Они не скрывали имя змеиного божества, культу которого служили, Балаур, или Булаурас, Великий Змей-Предок, обвивший некогда прародителя всех иллирийских племен Иллирия и передавший ему силу земли и рек. Они похвалялись, что их божество появилось перед ними, вытащило их из лап водных духов, заставив тех вернуть захваченный янтарь, уверяли, что вода реки вышла из берегов, такова была тяжесть Змея, и только-только успокоились, достав россказнями и восторженными крикливыми голосами охранников и прислугу.
Квинт Цецилий Метелл
Децим представил, честно пытался вспомнить, но не мог. Префекту снился холм, и какая-то пещера в нем, уходящая вглубь, будто вход в большой курган, из темноты, скрытая темными ветвями, искаженная тень из кошмаров шептала, приказывала, шипела, подсказывала и скрипела. Пробившись за заслон иллюзии и памяти, Метелл понял, в крипте никого римлянин действительно не находил, наоборот, там он складывал тела убитых жрецов и предсказателей. А затем сознание центуриона окончательно погасло, Квинт видел, как воин в мыслях упал на колени перед фигурой, которая смазалась, так и не проявив занятных черт, кроме чего-то похожего на безмолвно смотрящие на легионера глаза десятков погибших жертв вампира на его объемном "плаще".
* * * * *
Когда Коттия улетела, а само по себе проявление способности превратиться в ветер вызвало благоговение у всех, кроме фрументариев и Децима. Гули будто бы отнеслись со знанием, впрочем, удивились тем не менее, префекту было уже не до Регины, он погрузился в кошмары. Даже бежавшие было легионеры остановились и в ужасе попадали на землю.
– М-мой господин... В-вы владеете моим телом... с того самого момента как освободили, – молодой грек сглотнул, от волнения и страха одновременно. Стефанос до сего молчал, но впитывал каждое слово из тех, что произносились сородичами открыто, а после и громкую речь Коттии Регины. И с самого стабулума только ставший вольноотпущенником бывший раб провел в лихорадочном осмыслении увиденного: – Мне кажется, что в Риме мне будет очень трудно обосноваться, я не знаю к кому идти и чем заниматься... я остаюсь. Я принадлежу вам, – ноги молодого человека явно были окованы слабостью от его же дерзости. Грек был напуган, но и благодарен, и что-то еще, какой-то азарт, проснулся в нем.
|
|
102 |
|
|
|
|
«Боги! — внезапно догадалась Коттия, а затем винила себя, что не поняла этого ранее. — То Сын Гармонии, кто сподобился уничтожить Рим янтарём!»
Озарение пришло к ней, когда она послушала паннонцев, даже ещё до того и помимо того, как она сама заговорила с ними.
Почерк из легенд был здесь. Точно так же, как ожерелье Гармонии, матери-богини Иллирия, принесло страдания и погибель многим принцессам и царицам Фив, он собирался своими дьявольскими украшениями обречь на безумие и распрю множество знатных римлян. Семейная традиция, пусть и мифическая, налицо.
Иллирий, Иллирий, Иллирий. Коттия уважала его. Как и она — как и Ваятель, их общий прародитель! — он пожертвовал спокойствием родного дома, чтобы стать единым с чужой землей. Он также был её антитезой: она была сыном варварских земель, ставшим королем греков, он — родился от земли хитроглазого Одиссея и отправился жить и править среди варваров. Если Коттия повредит ему, Иллирию, а он ей, то это будет плохо для здоровья и спокойствия мира.
Таким образом, Аррунт Тарквиний должен будет один-единственный понести ответственность за весь этот заговор перед Камиллой и Сенатом. Иллирия, Коттия решила, она выгородит и защитит от мести вентру, списав его роль во всем этом на всяких анонимных колдунов и культистов варваров. В Риме волшебники исправно доставляют Камилле проблемы. Ему будет нетрудно поверить, что проблемные волшебники живут и в Иллирии.
Паннонцы, как видно, посчитали её речную иллюзию воплощением бога, через культ которого Иллирий управлял ими. Она весьма мудро догадалась назвать себя кузиной их святого покровителя, когда говорила его устами. Сейчас они, должно быть, почитают её за инкарнацию Белаура или нечто родственное их богу-змею. Соответственно, узнать про остров, который служит их контрабандистской базой, и о путях, которым им в руки попадает колдовской янтарь. Глядишь, все это знание поможет ей найти Иллирия и его нынешнее убежище.
С этими мыслями в голове Коттия явилась пред паннонцами и, когда со всем коленопреклонением и подобающим её сану чинопочитанием было покончено, она задала свои вопросы.
|
|
103 |
|
|
|
|
Коттия Регина
Благоговейным трепетом встретили кельтские охранники хижины паннонцев Коттию, они тут же склонили головы и опустили острия рыбацких острог, которыми были вооружены, и отошли назад, чтобы не мешать, по полукругу обошли хижину. Эти тауриски явно видели царицу ранее, когда она собирала старейшин. Воины же каравана, что промышляли сейчас с Диоклом, из-за густого тумана и изрядного подпития, вероятно, так и не увидели прибытие их хозяйки, что ж, Тзимици прибыла пока что не к ним.
Вожак паннонцев, выделяемый среди остальных троих менее развитыми руками и плечами, короткой бородой и более короткими волосами, но не одеянием, первым бросился к ногам Регины. Все четверо были в плотных шерстяных туниках с узкими длинными рукавами, которые скрывали любые татуировки, до середины бедра, в хижине подпоясываться им было незачем, да и нечем, так что рубахи оставались навыпуск, и в узких штанах из шерсти. В углу комнаты им заботливо сложили четыре кельтских плаща в зеленую и синюю полоску, на случай вдруг захотят выйти на улицу. Фибулы, а их выставили напоказ, были простенькими, деревенскими, в виде согнутого куска толстой железной проволочки. Их ножи оставили при них.
Они подробно, без сомнений и тени упорства, рассказывали об их маршруте. О том, что плыли шесть дней, преодолевая расстояние с сумасшедшей скоростью, ибо Великий Змей придавал им выносливости, а ветра всегда дули в нужном направлении, течение не мешало, гребцы не сбивались с темпа, а река оставалась тихой, из земель бреуков, первой важной базой была ночевка на широких островах в землях осериатов, покрытых зрелым дубовым лесом, второй – остановка в коварном устье Энеуса, третья – на территории покоренных Римом сегестанов неподалеку от Сегестики, где сбывались большие партии янтаря в местном гарнизоне, этот участок они проходили тихо и ночью, избегая водовороты над подводными ямами. Четвертая – на огромных, с заросшими пойменным лесом сухими участками и скрытыми зарослями ивняка подходами островах латобиков перед началом первых порогов и быстрин в равнинной части Савуса. Там находилась долговременная стоянка с запасами камня и хижинами, удобная, чтобы скрываться от римских речных флотилий с любой стороны, как от сегестанской захваченной столицы, так и от Наупортуса, если те решатся преодолеть перекатистый верхний Савус, оттуда же, если плыть дальше, некоторые корабли уплывали к Келее по притоку Сане, а другие к Эмоне по притоку Наупортусу еще выше. Пятая ночевка, на пути к римскому лагерю, происходила все время на длинном узком острове между двумя скалистыми крутыми берегами в горной части Савуса в ущелье, там всегда приходилось отдыхать ибо в этой части реки самый трудный участок подъема, и совсем без удобных защищенных остановок. И далее, дневка на островах рядом с впадением Наупортуса в Савус, примерно где тонул римский корабль. Там паннонцы останавливались на день перед самой Эмоной, чтобы приплыть в свайное поселение к третьей ночной страже, и сидели весь день скрываясь.
Про янтарь, тем не менее, паннонцы не знали практически ничего важного. Они называли груз священным, и рассказывали про старейшин, втирающих жертвенную бычью кровь в камни где-то в северных поселениях бреуков, и называли его "слюной Булауроса". Но откуда его получали, ясности не добавилось, ведь сказки про добычу в болоте иллирийцы упорно игнорировали и не спешили пересказывать, будто бы совсем и не из жутких топей изымались прозрачно-желтые камешки, и настоящей причины, зачем понадобилось переправлять партии камня к римлянам, не знали. Впрочем, упорно заявляли, что воины племен готовятся к следующей войне с легионами, и пусть поражения предыдущей были чувствительны, но вожди уверены, что им удастся остановить любой натиск легионеров. Они рассказали про верные племена: колапиатов, осериатов, амантинов, мезеев, андезитов и язов, готовые слушать бреукских старейшин, и что кельты-скордиски так же находятся к ним в союзных отношениях, опасаясь окончания гражданской войны на юге. И про деревни и поселения на речном пути.
|
|
104 |
|
|
|
|
Квинт с завистью наблюдал, как люди попадали на землю, скованные ужасом. О, как он желал бы быть тем, кто производил такое впечатление! Насколько он хотел, чтобы смертные и каиниты одинаково отдавали ему должное! Увы, его возраст и линия происхождения не давали ему доступа к подобной силе, всюду ему приходилось хитрить и обходиться малым, играть в долгую там, где одного решительного удара могло быть достаточно... Тем ценнее были те победы, которых ему всё же удавалось достигать. Лицо Метелла, когда он посмотрел на бывшего раба, было полно удовлетворения.
- Тогда тебе не стоит бояться, Стефанеос, ибо я и моя возлюбленная не забываем тех, кто нам верно служит.
Рука Цецилия опустилась на плечо грека, а взгляд вампира устремился в его разум.
- Следуй за мной. Тебя накормят и выдадут одежду получше. Также расскажи, что ты делал для Веттия? Что ты умеешь?
Мужчина прошёл к тем легионерам, что хотели было сбежать.
|
|
105 |
|
|
|
|
Паннонцы могут быть счастливы, ибо их священный груз, несмотря на все препоны трудного пути, был доставлен по назначению, резюмировала царица. Её, Коттии, своевременная помощь помогла им выполнить миссию, возложенную на них их господином и богом. Более того, они могут почитать себя людьми богатыми, и семьи своих погибших товарищей должным образом вознаграждёнными за потерю кормильцев. Уже завтра ночью царица пришлёт из римского лагеря своих людей с платой за драгоценный янтарь и все те нелегкие труды, ухищрения и невзгоды, что были с ним связаны. То будет щедрая плата: много большая, чем то, что они могли получить от Децима-префекта, плати он самостоятельно и по расчёту своего одурманенного ума. Теперь этот человек находится в её, воеводы, власти, и её августейшее великодушие потому станет для него новым законом.
Но даже на этом поток благ, которые прольются на паннонцев, не иссякнет, ибо Коттия есть река всего и всяческого изобилия под луной. Она изыщет для паннонцев способ возвращения домой: лодку и новую команду взамен утраченных. Они станут её посланниками и повезут с собой новый священный груз. Послание от дракона к дракону. От одного бога к другому. От Залмоксиса, которым она однажды была, к Булауросу, которого она некогда знала под другими именами. Это послание будет написано ей и передано на хранение паннонцам также завтра ночью. До тех пор они могут быть праздными и могут оплакать своих умерших друзей. Хорошее вино и хлеб для тризны и для пира будет также предоставлено им равно в продолжение всех тех благ, которые они уже получили от Коттии Регины, и в предвозвестие тех великих даров, которые они ещё получат!
Говорив так, царица оставила речников и, отдав все необходимые распоряжения насчёт их банкета в деревне, вновь вспорхнула в небеса. Теперь её путь лежал на баржу римского волшебника, который, как она могла видеть, уничтожил себя или почти уничтожил, сражаясь с её иллюзорным драконом. Стоило посмотреть вблизи, какой была его судьба, и годен ли он был, этот римский жрец, ещё на что-то, кроме как быть пищей Аида и пищей завоевателей-червей.
Когда она перестала быть ветром и вновь стала женщиной на палубе корабля, царица объявила находившимся там людям:
— Я Коттия, владычица Коттианских Альп и коронованный друг Рима. Я древний, и я есть земля, и я — первосвященик Диониса. Я хочу видеть жреца, который плывёт на этом корабле. Пусть он выйдет говорить со мной, если имеет к тому телесную способность, или же пусть меня проведут к нему, если он немощен.
|
|
106 |
|