[WoD] Amber Path | ходы игроков | I. Curiositas

Если сам принц сейчас находился в Италии, решила Коттия, то Равада-каппадокийца, по всей видимости, изранил, победил и обратил в бегство не сам Аррунт, но кто-то из его потомков. Он же потом сел на корабль и уплыл в Калею. Что ж, это не означало, что об этом фронте угрозы можно было больше не думать, но, по крайней мере, царицу радовало, что опасность для неё и Квинта по этому направлению не так высока, как она думала изначально.

Цимици поделилась своими наблюдениями с Метеллом. После этого она известила другого Цецилия, что к концу сегодняшней ночи он, конечно же, умрёт. Тем не менее Бассу не следовало беспокоиться на этот счёт. После смерти он будет возвышен в число цимици и, вполне может быть, будет жить вечно или, по крайней мере, до следующего цикла Геенны. Тот, да будет Бассу известно, наступит не ранее, чем через две тысячи лет.

Возможно, собравшихся — прежде всего, самого Квинта Цецилия Басса — интересует причина её решения? Что ж, сегодня ей кажется, что жизнь в целом хороша, а потому царица соизволит дать это пояснение.

Басс, как кажется, является доверенным слугой Аррунта, а значит, будет союзником для тех, кто желает лорду-принцу зла. Он знает многих других слуг этруска в лицо и даже встречался с его потомками. Он знает маршруты, по которым ходят караваны вентру. Хоть его память изрядно подредактировали во многих важных моментах, и Коттия не видит возможности избавиться от этих лакун здесь и сейчас, но она вполне уверено может судить о том, что некогда они были заполнены важными сведениями об интригах, заговорах и предательствах молодого Тарквиния. Когда она приведёт Басса перед лицом Камиллы, тот сможет восстановить эти воспоминания. До того его помощь будет очень сподручно в разрушении влияния Аррунта здесь, на дальних рубежах римского мира.

Становление разрушит узы рабской покорности, которыми сирийский мятежник привязан к этрусскому династу. Учитывая то, как много он знает о планах своего господина, Басс может быть уверен, что после этого Аррунт будет воспринимать его не иначе как смертельную угрозу для себя и будет желать уничтожить всеми силами. Это естественным образом вынудит Басса присоединиться к лагерю Метелла и Коттии, чтобы обрести в них союзников и защитников от своего господина, ставшего противником. Более того, если Цецилий хоть в какой-либо степени амбициозный человек, то ему не лишним будет знать, что Коттия высоко стоит в милости Камиллы, того самого тирана, которого лорд-принц злоумышляет свергнуть и убить. Как потомок царицы он, Басс, тоже будет вхож или потенциально вхож в число нынешних правителей ночного Рима. Это может быть для него дополнительным поводом для того, чтобы озаботиться сохранением нынешнего тиранического режима среди немертвых: всё же очень скоро бывший мятежник сам станет одним из бенефициаров данного несправедливого и дегенеративного правления.

Кто-нибудь видит какой-либо изъян или просчёт в умозаключениях Коттии? Быть может, сам Басс? Быть может, он хочет предпринять нечто в высшей степени лояльное и безрассудное — скажем, попытаться вырваться из рук стражи и покончить с собой, чтобы не превращаться в орудие уничтожения Аррунта Тарквиния? Нет?

Квинту не оставалось ничего другого кроме как подтвердить, что милость, которую обещала Бассу его возлюбленная была не только лишь высока, но и уникальна: те, кого родичи его возлюбленной звали стригоями, редко давали Становление, а особенно редко - в таких обстоятельствах. Даже кровь своего рода, наиболее проклятого из колен Каиновых, Цецилий не дарил столь щедро. Поэтому искренне поздравил допрашиваемого с таким развитием событий... В тоже самое время стараясь прочесть его мысли. Пусть Квинт и не знал, говорила ли Коттия правду, он не хотел допустить малейшей возможности для того, чтобы её щедрость коснулась недостойного.

  И гуль рассказал, что не в силах поднять руку против себя, что алый эликсир Коттии сковал его сильнее, чем остатки крови Тарквиния в его жилах. Неодолимое влечение к кельтской Царице оказалось выше его долга, и на сем Басс покорно согласился с тем, что не хочет сопротивляться. Он просто смирился перед Фатумом. Signum fati стала ошибка, что он допустил в начале, не поняв обмана, оказавшись под ударами мечей, но выжив.

  И Метелл с легкостью подтвердил искренность, а точнее покорность, Басса. Две крови боролись в нем, но Тарквиний проиграл, будучи уже в меньшей степени сильным, спустя время в пути и делах.

Так было сказано, и так было решено. Коттия не стала тянуть и, наклонившись к Бассу, приложила своё всё ещё вскрытое запястье к его губам с повелением пить и присоединиться к числу немертвых телесно целым. Затем она столь же беспрекословно осушила и высушила спасенную ей жизнь и обратила посмертие в новую жизнь помимо жизни. Поднявшись от смертного ложа, ставшего колыбелью, царица объявила своему потомку и собравшимся вокруг, что Квинт Цецилий Басс умер и перед ней Экурна из клана цимици, немертвый из линии Белого Бога, и Ваятеля, и Первого Убийцы, который также некогда был королём Первого Города.

Она протянула неонату руку, чтобы он мог подняться на ноги. Цимици, напомнила она ему, не из тех, кто кланяются или падают ниц.

Всё это Малкавианин наблюдал молча, бесстрастно. Судьба Басса его волновала мало: станет ли он агентом Коттии или кормом для их гулей, он послужит их делу. И был ещё третий мятежник, которого можно будет использовать для эксперимента. А вот последняя ремарка его возлюбленной, насчёт Цимисхов и отказа кланяться, его задела: своей родословной он не гордился и активно искал способы снизить её проклятое влияние на себя и других, кто разделял с ним кровь. Это было причиной, почему он никогда не создавал потомков, даже если их планировали скормить.

  Экурна открыл глаза, его погибшее в руках Коттии Регины тело выгнулось в судороге, когда он уже поднимался. Понимание в зверином взгляде пришло не сразу, пусть и говорила что-то торжественно его новая мать. Судорожный совсем ненужный вдох... Басс понял, что разучился дышать без мысли о самом процессе. Римлянин, будто собака, повел носом в сторону Лициния, разглядывая каждый рубец на его лице, а после к стоящему у входа Элию Ламии, ближайшему чистому человеку. Его неловкая, неустойчивая стойка, в развороте к трибуну походила на телодвижения перебравшего желающего опереться на стену легионера, но то было обманчивое ощущение, новоиспеченный вампир мог быть скор, как только жертва будет определена.

  Но тем не менее, в последний миг, Экурна сфокусировал взгляд на Коттии, и этого оказалось достаточно на сей раз, чтобы вампир сдержался, пусть его лицо и исказилось в голодной маске, с вытянутыми клыками и хищным оскалом. Яростный звериный Голод прорывался наружу, и никакая сила воли не могла сдерживать птенца в гнезде слишком долго... слишком сильна была его патер, чтобы сдержать в неумелой узде чудовищную натуру. Любой намек, на кого накинуться, и Зверь сорвется.

  Военный трибун стоял обомлев, будто раздавленный всем действом, в его глазах читался трепет и практически экстатическое осознание. Одно дело слушать в пересказе пусть и горячие, но сухие пересказы Коттии, другое дело поучаствовать в мистерии, окунувшись в сокровенное таинство крови. И сейчас он буквально не разделял сон и явь, смирившись с тем, что стал частью ночного мира.

Следующим в программе ночи чудес был перенос Лициния Грумио посредством заклинаний, кровавого круга и надписей на дакийском, записанным прекойнийскими греческими литерами. Колдунья использовала локон волос с мертвой головы ночного принца Рима, чтобы гуль мог встретиться с тем лицом к лицу, даже отделенный от него сотнями и сотнями лиг путей по земле, холмам, горам и воде. Она напутствовала Грумио, сказав тому, что нет воистину «здесь» и «там», ибо каждое место существует лишь во взоре смотрящей на неё души, а все души мира суть лишь различные аспекты и перспективы одной души — души бога богов, который есть всё. Раз место лишь видимость, и раз всё есть один, то разве может одно место быть отлично от другого, «здесь» отлично от «там»? Коттия так не думала или, по крайней мере, провозгласила, что не думает в финальном крещендо своей колдовской песни. После этого она наклонилась к Лицию и прошептала тому на ухо заговорчески, что, меж тем, она прольёт свою волю в мир и откроет ему врата для возвращения в её «здесь» из камиллова «здесь». Магия потянет Грумио изнутри его самого ровно через час, он должен будет принять её зов, чтобы вернуться, а прежде того должен сделать всё ему порученное.

Она также сказала ему, что вместе с письменным посланием тот должен будет передать тирану над вентру устную весть. В лагерь близ местности, зовущейся Эмоной, прибыл Публий, волшебник, сын Луция-победителя Ганнибала, из Корнелиев Сципионов. Он хочет добраться до янтарной горы и говорит, что не для того лишь, чтобы потешить алчность своих коллег из священных союзов римских колдунов. Он якобы хочет использовать желтую старую кровь богов для того, чтобы поддержать Республику от падения. Что Камилла думает об этой шутке?

Закончив с колдовским кругом, царица приказала слугам принести её инструменты Цирцеи: котёл, специальную жаровню для него, ступу и пестик, сосуд для смешивания китиона, несколько причудливо изогнутых колб, а также другие приспособления, которые могли бы найтись в лаборатории алхимика или студии аптекаря. Прежде чем начать свою работу, она говорила с ними по-арамейски и пробудила духов предметов с помощью своего так называемого персидского трюка, и просила их помочь в её деле. То были её старые друзья, эти духи, а золотой котёл и другие инструменты из меди, серебра, дерева, мрамора и стали, в которых они жили, не использовались Коттией ни для чего другого, кроме как для приготовления изменяющих разум, и душу, и ощущение времени и пространства смесей. Потому царица не сомневалась, что в её деле она заручится могучей помощью.

И её ожидания оправдались.

— Моё зелье будет готово к концу ночи! — гордо объявила царица. Она повернулась к своему любовнику: — С ним ты не только сможешь отправить свой дух в полёт к принцу этрусков или его потомкам, но взять также и нас с собой, о сын Луция и внук Луция Дентера!

Пробуждение нового отпрыска клана Цимисхов Квинт встретил холодным взглядом, скрестив руки на груди. Ему самому бывало жаль, что не Коттия дала ему Становление, однако он не позволял подобным вещам надолго портить ему настроение и вскоре уже мужчина наблюдал за отправлением Лициния. На этот раз его взгляд был гораздо более тёплым, полным живого чувства. Своего потомка он любил и он охотно признавал, что Грумио был достоин любви более, чем его нынешние потомки...

Возможно ему стоило сделать также, как когда-то он сделал, забрав своего потомка с собой, и внушить трепет нынешним Цецилиям Метеллам? Пожалуй, после того как всё будет кончено...

Тем не менее, его достойному потомку было достаточно взгляда и кивка, чтобы полностью довериться Колдовству Коттии. Когда тот исчез, римлянин с улыбкой посмотрел на ту, что заставляла его подниматься с заходом солнца.

- Прими моё восхищение, как уже владеешь моей любовью, о царица! Такое колдовство достойно похвалы самого Ваятеля... Я буду готов перенести нас куда необходимо, когда подойдёт срок. Каковы твои планы до перемены ночной стражи?

Лициний Грумио
  Пространство схлопнулось, и гуль оказался вместо земляного пола шатра на безупречно гладком, отражающем пресмыкающихся слуг мраморе, сложенном в сложных узорах. На невысоком возвышении замер легатус Лисандер, словно высеченный из гиблого бледного камня, сородич-патриций немигающим взором смотрел на стоящего в зале виллы смертного.
  – Говори, – разнесся под сводами зала ледяной голос Патер Патриэ, который лежал, вальяжно поднося кубок с кроваво-красной жидкостью ко рту, на этрусской скамье. Превозмогая охвативший тело ужас, Грумио вытянул руки со свитком и восковыми таблицами.
  – Приветствие от Квинта Метелла и Царицы Коттии из Коттианского Регнума. Аррунт Тарквиний предал Рим.
  Лисандер сделал шаг вперед, чтобы передать письмо, написанное Коттией и продиктованное Квинтом. Время потекло, словно вода через дырявое дно квинквиремы, покуда Камилла читал.
  Слить всю вину на незадачливого потомка Тинии, устрашив оппозицию и убрав опасного сородича, а заодно и выжечь предательскую сеть в Италии, да разобраться с повстанцами-бруха? Допустить варварские фамилии в Вечный город и выделить каждой непатрицианской фамилии по домену? Поддержать Метеллов и отправить посольство в Дакию к децебалу Йораку? Долго Камилла вчитывался в строки, и лицо его искажал Зверь, хитрый и злой, клыкастая улыбка сопровождала чтение, а затем острый взгляд, затем недоумение, злость, смакование. В конце концов Патер Патриэ медленно свернул свиток и передал Лисандеру.
  – Передай им... вестник слишком горд для ничтожного положения. Надобно нам проверить его стойкость перед Ночным Легионом, – калига легатуса сокрушительным ударом обрушилась на грудь гуля. Все оставшееся время превратилось для Лициния в кошмар, покуда Камилла, удовлетворяя Зверя зрелищем, писал на пергаменте вежливые строки ответа. Хрустели ломающиеся кости, вылетали зубы, покуда Лисандер не швырнул в сломанные пальцы потомка Метелла запечатанный тубус.
  – Червь, запоминай и повторяй, – голос Камиллы впечатался в гаснущий разум гуля: – Коли этот жрец хочет взять глэзум, так пусть забирает, Республика падет еще до того, как он вернется, – вскоре магия Коттии утянула римлянина обратно в шатер.

Коттия Регина и Квинт Цецилий Метелл
  Час прошел за варкой зелья, достаточный, чтобы гуль-слуга смог передать цезарю Рима письмо-послание. Само варево должно было еще настаиваться и завершать специфическую форму к желаемому Региной состоянию, но на то нужно было дождаться до утра, не так уж долго для магических субстанций. Примерно к этому времени, в углу, на земляной пол с глухим стуком тяжело рухнул сильно помятый Лициний. На лице гуля виднелись свежие кровоподтеки и царапины, а дышать ему удавалось с некоторым трудом, будто у него было сломано несколько, а может и больше, ребер. Тем не менее изможденный болезненный взгляд, казалось, отражал то, что задание выполнено, да еще и с каким-то весьма неплохим результатом.
  – Патер Патриэ Камилла принял меня... – Лициний кашлял кровью, его глаза заплыли: – Аррунт Тарквиний объявлен изменником... в-вот ответ...
  В его руках был тубус со пергаментом.
Тит Вентур Камилла, Патер Патриэ и Первый Сенатор Вечного Сената, шлет приветствие Коттию Рексу, ныне названному Коттией Региной, и благородному Квинту Цецилию Метеллу.

Изложенное в вашем письме содержит множество новых для меня мыслей и идей, требующим долгих ночей размышлений, но уже на сей час я вижу огромный потенциал в большинстве высказанных слов. О деле измены, мы уже ведали, что сей потомок Тинии представлял угрозу, но с новыми доказательствами, и прошением, за сим мы утверждаем, что вся теневая сеть Аррунта Тарквиния объявляется вне закона, любому можно убить любого, кто заявляет о причастности к заговору. Вся вина за заговор возлагается исключительно на Аррунта Тарквиния.

Что до остального, Мы склонны считать, что разделение Вечного города на домены для каждой плебейской фамилии поможет прекратить междоусобные распри. Мы готовы рассмотреть доступ для варварских фамилий и перегрини, делом показавших верность мне, в Совет Примогенов и обеспечить им место охоты в городе, не все сразу, но это первый шаг к будущему величию нового Сената.
Мы гарантируем высокое покровительство Цецилиям Метеллам в текущей политике Республики. И мы одобряем направление официального посольства в Дакию. Остальные вопросы Мы желаем обсудить с вами лично после возвращения. Будьте бдительны.

Передано из рук Тита Вентура Камиллы в первую ночную стражу Ante diem XII Kalendas Sextilis, anno a.u.c. 723, под надзором легата Лисандера.

По прочтении послания Коттия отметила старшему Метеллу, что, по всей видимости, Камилла был одновременно и рад принять его предложение, и вдвойне рад выказать своё пренебрежение к его родословной и возрасту. Балерику же она могла помнить, что без вампирской крови внутри себя он уже был бы долгое время мёртв и похоронен, а вместо того сейчас и с ней внутри может быть живым, пусть и побитым и униженным. Надо находить, она сказала, избавление и лучшее в имеющемся. Она обещала тому, что вскоре создаст для него источник, из которого тот сможет подкрепить свои силы. Кого бы он предпочёл?

На предшествующий тому вопрос Квинта о её планах Коттия пожала плечами. Наверное, она могла бы слетать на пересечение рек, куда сбежал Равад Сабей. Как они понимают теперь, то не был лично Аррунт, кто изгнал каппадокийца. Тем не менее гробокопатель мог быть полезен. С другой стороны, может быть, ей стоит взглянуть на друида, которого им притащил Клеменс. Вервольфы водятся в землях не столь далёких отсюда, и есть возможность, что он может стать источником информации о них. Но царица пока не держится ни одного из этих планов. Может быть, у Квинта есть иные идеи о том, где она могла бы быть полезна? Если на то пошло, то ночь ещё молода, и что планирует делать он?

Увидев Лициния, Евгения издала испуганный возглас, ринувшись к израненному родственнику, но даже её рывок опередил их общий предок. Квинт рычал, держа Лициния на руках, разрываемый на части озабоченностью за гуля и яростью, в отношении правителя Рима. Наконец, первое возобладало и каинит пригладил едва живого внука, и мягко поцеловал того в лоб.

- Ты хорошо послужил нам, друг мой, и можешь быть уверен: я не забуду как твою услугу, так и пренебрежение, выказанное тебе самовлюблённым Вентру.

Лициний, едва державшийся в сознании, от прикосновения своего патрона как будто почувствовал себя лучше и ответил возлюбленной своего бога уже более твёрдым голосом о том, что один из распятых сейчас слуг Аррунта сумел предыдущей ночью ворваться в его разум и убить нескольких слуг Коттии.

- Если бы раб крови Тарквиния стал бы его и Клеменса пищей, то это было бы достойной расплатой за его преступления.

Цецилий улыбнулся, слыша слова своего потомка.

- Я нахожу эту идею уместной. Милая Коттия, будет очень красиво, если ты воплотишь её в жизнь. Мы должны отдавать свои долги, не находишь? И теперь, кажется, у меня есть должок и к Камилле...

Квинт вновь стал мрачен, когда юноша на его руках прикрыл глаза и Евгения положила руку на лоб племянника, но продолжил.

- Равад Сабей может быть нам ещё полезен, а потому заслуживает спасения, но сейчас меня увлекли немного другие мысли. Подготовка прошлой ночью не прошла даром, возлюбленная! Мне кажется, что я составил формулу, которая позволила бы мне опутывать души и затем приковывать к избранным телам уже полностью под моим контролем. Пусть сейчас кажется, что это слабая замена искусству порабощения разума, я вижу здесь необъятный потенциал, ибо таким способом возможно будет покорять нашей воле даже сильнейших из детей Каина... Ежели по какой-то причине их служба будет нам интереснее их крови. Я хотел бы опробовать её на третьем бунтовщике.

Коттия послала за двумя гулями-фрументариями, захваченными ранее. Они были не особо важными фигурами, как то казалось ей, а потому она не видела причин хранить их от кровожадности обоих Метеллов. Возможно, этих двоих и можно было бы и употребить как-то более толково, нежели как просто еду или подопытных для некромантических экспериментов, но то всё равно была бы не самая большая выгода, а значит, её можно будет и упустить. Тем не менее цимици не преминула напомнить, что уже в течение этой ночи Клеменс должен будет вернуться с караваном пленников. То будут люди совсем малозначимые, расходные и малые в великом плане вещей, и если уж кого и приносить в жертву, то это их. Но если оба Метелла настроились потешить свою голодную плоть и своё голодное любопытство за счёт аррунтовских прихвостней, то быть по сему.

Квинт мог видеть, что, по крайней мере пока, Коттия не вполне разделяет его энтузиазм по поводу самой идеи управления ещё живой душой при помощи энергии Аида. Царица даже сказала, что если бы что-то такое было возможно, то каппадокийцы, должно быть, уже давно научились бы это делать. Впрочем, она сама готова была признать, что νεκρομαντεία никогда не была сферой её интересов, а потому она не могла сказать наверняка, что именно возможно и невозможно с помощью неё сделать.

В любом случае Коттия напомнила, что с Клеменсом и теперь Экурной на их стороне они вполне имеют практический доступ к излюбленному искусству вентру, а потому обходные пути им не так уж и нужны.

В любом случае царица будет рада остаться для некромантической демонстрации Квинта, но он должен извинить её, если параллельно она сделает и несколько других дел. На этом моменте она повернулась к Ламие, своему последователю, и Экурне, своему потомку.

Она спросила обоих, что они думают о сегодняшнем вечере. Не правда ли, ночи в компании их с Квинтом несколько более событийны по сравнению с обычной рутиной за кубком вина и чтением греческой поэзии? Получилось ли у дорогого лорда трибуна учредить свой безраздельный империум над римлянами в лагере после того, как его антагонист Децим пал вчера ночью? Считает ли он, Элий Ламия, свою позицию в качестве командующего теперь безопасной? Намерен ли он что-то сделать с ближним кругом Децима?

Как бы там ни было, у Коттии было небольшое поручение для него. Она хотела бы, чтобы он отправил людей из лагеря к лодке, на которой сюда порывался прибыть волшебник по имени Публий. Коттия пояснила, что усыпила его людей сегодня ночью подобно тому, как вчера сделала это с солдатами здесь в лагере. Пока они не пришли в себя, Коттия хотела бы, чтобы этих людей препроводили куда-нибудь для их сохранности. Лучше всего не в лагерь. Пока она не хотела бы, чтобы заклинатель воссоединился со своими слугами. Возможно, в окрестностях есть какая-нибудь крупная ферма или римское поместье? Всё же не так просто кельты живут фактически на воде, не так ли? Если их прогнали с их земли, то надо полагать, эта земля была куплена каким-нибудь римлянином. Пусть он теперь окажет помощь войскам в благодарность за своё возвышение.

Далее, Экурна. Как её потомок переживает первые часы после своего Становления?

  В ответ Элий Ламия поведал о блестящем захвате каравана, покуда Лициний захватывал Басса и его сотоварищей-гулей в шатре. Легионеры, по его словам, помнят о присяге sacramentum и о том, что власть в лагере в руках военного трибуна крепка как никогда не была, потому он чувствует легкость в общении с ними, а потому сразу же пошлет воинов к кораблю, по реке и по земле, если потребуется.

  В то же время, про приспешников Децима, Элий Ламия рассудил, что массовая резня без суда сейчас тем не менее, худший приказ, чем какое-нибудь "особое задание" в глубине болот и лесов. Большая часть из них воры и контрабандисты, или невольные пособники одержимого начальника, а потому не следует наказывать по правилам, да и опытные легионеры в лагере нужнее, чем убитые или проданные в рабы, если пойманы за руку, то вполне уместно обойтись розгами. И если госпоже Коттии и господину Квинту не претит, то по утру Элий отправит сомнительные элементы в дальние дозоры до приказания вернуться ловить лесных кельтов в холмах. Их изолируют друг от друга, но они останутся на службе. А насчет крупных вилл... порядок на границе оставался слишком шатким, конечно, лучшие поля были отобраны у таурисков в пользу жителей канабы и для самообеспечения легиона, а хороших полей практически не было, так что вот и получилось так, что местные оказались в свайном поселении. Правда в том, что и те скудные угодия после начала войны Октавиана и Антония оказались заброшены, амбары стоят пустыми между прибытиями караванов. А потому слуг Публия предполагалось укрыть прямо в канабе, найти дом по-приличнее на окраине и там скрыть их от взора людей и заклинателя.

  Экурна же был в некотором смятении, будто и не было лет гуля, молодой вампир уже битый час ощущал себя. Коттия, его госпожа, восполнила кровь в его теле достаточно, чтобы бывший полководец держал себя в руках, и первым делом на вопрос госпожи он ответил присягой на верность. Тзимици встал перед Тзимици, чтобы сказать.
  – Клянусь, что буду следовать за Коттией Региной в любом ее обличии, куда бы она не повела, ее друзья – мои друзья, ее враги – мои враги. Клянусь защищать ее нежизнь, и нежизнь ее возлюбленного, превыше моей, и моих потомков, и мои потомки принесут присягу по моему приказу. И не отступлю в бою, покуда не получу ее приказа, – после чего он попросил выбить на себе клеймо принадлежности.

  А вскоре прискакали дозорные, сообщившие о возвращении Клеменса с плененными паннонцами. Они уже показались под вратами лагеря. Но вперед прибытия гуля, легионеры притащили фрументариев. Окровавленные, бледные, их тащили по два воина, ибо идти изувеченные не могли.

Самопровозглашенному Лицинию было уделено первое внимание, всё же его тело и конечности были переломлены, и сильная боль в них, а также в его уязвлённой метелловской гордыне нуждались в исцелении. То ничего и ничего не значит, что он пережил, сказала Коттия, подменив Квинта в качестве утешительницы у постели больного. Ничего в мире не значит, кроме открытости ощущениям, и Диониса, который есть бог, который ощущения, и удовольствий, которые мы способны извлекать из них. Честь, гордость, вражда и даже боль — всё это побочное, и всё это проходит, и сильной волей всё это может быть преобразовано во врата к экстазу. Истина приходит с востока, приходит из Тира, и так учит Сахар, их с Грумио общий Спаситель и король-мессия, у которого этот Камилла, король Рима, числится лишь консортом, напомнила Коттия.

Когда фрументариев привели, то царица заменила свои колени под головой Грумио подушкой и без слов ринулась к тому, что ранее бежал через болота.

— Доброй ночи, сэр! — сказала она, беря его за горло. — Я боюсь, что ваша служба и ваша верность принцу Аррунту привели вас к гибели на моих клыках и во услаждение моего голода! Тем не менее взгляните меня, а затем, после того, как я пронжу вас, будьте едины с тем чувством упоения, которое станет вашей смертью! Я уверяю вас, это будет лучшая смерть, чем у миллионов многих! Смерть, за которую некоторые отдали бы жизнь! Так что, возможно, ваша служба и верность всё же не остались неоплаченными! Но это вам решать, были ли вы оплачены хорошо, я полагаю. Как и всем из нас, я думаю, кто служил всевозможным царям, республикам или идолам в своей жизни в расчёте на вышнюю награду.

После этого фрументарий погиб в экстазе на клыках Коттии, а затем был восстановлен ко второй жизни вливанием её благородной крови, а затем был проткнут в своём сердце деревянным колом и отдан Грумио для насыщения и восстановления. Когда гуль смог отличить себя обратно из состояния жертвы дыбы до полководца, воина и соблазнителя, царица наказала ему пока не убивать фрументария во второй раз. Он должен послужить сосудом ещё для Клеменса, а потом, может, и для самого Грумио ещё раз. Царица обещала, что до окончания ночи поднимется в небо, а затем вернётся к ним с более полными венами, и они двое смогут отпить из того повторно прежде, чем его надо будет умертвить.

На этом Коттия закончила с Грумио.

Присягу Экурны, когда та была предложена, Коттия приняла милостиво, почтительно и с разделённым вдохновением, как и должно ожидать от образцовых правителей, одним из которых она была. Сама она, последовательница Танитбаала-Сахара, понятно, не особо верила в клятвы, а, скорее, даже отрицала их ценность. Тем не менее она была цимици, и она была воеводой, одной из королей-колдунов этой расы, — и она не собиралась переставать ими быть, а воеводы цимици принимали клятвы и присяги.

На благо Экурны она была более благорасположенным повелителем, чем типичный воевода цимици в Старой Стране. Коттия не только приняла верность своего потока и дала тому свою метку на коже, но также наградила его благословениями и союзами, которым тот ранее не мог даже надеяться иметь.

После того, как она умерла вскоре после рождения, Коттия в честь своих черных волос была черным богом-ребенком в свите своего мертвенного бледного в коже и волосах прародителя, отсюда черное солнце её герба. Если Экурна окажется между Свевским морем и великим лесом, который пророс ещё до того, как Бог начал творить людей, то ему достаточно лишь будет показать эту метку, и его узнают как династа самого могущественного из здешних богов. Даже самые сильные из воевод будут уважать её.

Если он окажется в землях гетов и дакийцев, то он имеет право представить себя как сын Залмоксиса, ибо Коттия — Залмоксис, а значит, Экурна имеет права и притязания наследника единственного истинного бога философии и медицины. Если он будет среди фракийцев, то по тому же порядку он — истинный сын Гебелейзиса, может и должен требовать себе соответствующие почести. Если он будет среди македонян, то пусть знает, что хоть их королевство и сокрушено Римом, старые землевладельческие и аристократические рода помнят Полемократа из Элимеи, колдуна-советника Филиппа и Александра и друга Аристотеля из Старига. Поскольку же то был его прародитель, кто помог Стагериту написать ὁ Μαγικὸς λόγος, то ученые мужи и перипатетики Афин — в том числе весьма влиятельные в их городском правительстве — будут его, Экурны, союзниками. Схорлархи Ликея до сих пор хранят верность союза Полемократа и Аристотеля, и змеи в метке Экурны, те, что под черным солнцем, — символ этого союза двух демонов.

В Коринфе Экурна, конечно же, может предъявить свою метку отцам старых семейств и быть признанным как сын короля города, ибо Коттия была Кипселом, первым тираном греков. Далее на Востоке, куда они путешествовали с Александром, её также помнят и уважают: все эти халдеи, евреи, сирийцы, персы, мидийцы и другие народы вплоть до обоих берегов Инда и подножья Голконды, где Коттия слушала Саулота, — среди них можно найти союзников и потомков должников, которые помогут Экурне, ибо его прародительница странствовала и была великой и милостивой среди них.

То Коттия говорила Экурне, высекая на его плече метку принадлежности: не грубую печать легиона или политической фракции в Риме, но Историю, записанную в Коже.

Что касается Ламии, то царица одобрило то, как тот держится, и попросила его поступать по своему усмотрению. Если место для людей мага было там, где он указал, то так тому и быть. Но вот что она спросила также и вот что могло озаботить трибуна: будет ли он возражать, если Коттия восстановит Децима в способностях его ума и обратит вспять его безумие? Он может быть полезным союзником для царицы против своего бывшего покровителя, обратившего его в зависимость и помешательство. Всё же кто не будет ненавидеть того, кто ослабил его так, вновь придя в полноту своих чувств и разумения? Тем не менее он мог бы также стать проблемой для трибуна, а Ламия до сих пор был более чем верным и достойным свидетелем, и Коттии не хотелось бы обременять его...

Цецилия не смутило равнодушие возлюбленной к его проектам и возможностям... Оно, к его глубокому сожалению, было привычным. Важнее было другое... Если у него получиться то, что он задумал, то это будет значить одновременно выход его собственного, пока ещё ограниченного искусства, за пределы того, чем его видели догматики-Каппадокийцы, но, что нравилось ему даже более, за пределы того, чем он сам когда-то его мыслил. Разве могло быть что-то более достойным истинного божества, чем сокрушение ограничений, что удерживали смертных?

Лициний, который уже успел выразить свою горячую благодарность Коттии, наряду с заверениями в вечной преданности, готов был ассистировать. Строго говоря, в этом не было особой необходимости, ибо ритуал мог выполнен и в одиночку, но Грумио был для Квинта не просто любимым родственником или же преданнейшим слугой... Он был его учеником. Мало кто из одарённых кровью каина имел достаточно ума, воли и дисциплины, чтобы осваивать колдовские искусства после перерождения в качестве одного из его детей. Тех же, кто обладал всем необходимым до Становления... их почти не было. Но его потомок был именно таким, страстным в изучении искусств смерти и бессмертия настолько же, насколько он был страстен в наслаждении жизнью.

Пленник находился именно в том положении, в котором и должен был... Связанный, с оголённым животом, сейчас он бился в своих оковах, но это не останавливало двоих, что склонились сейчас над ним. Мелкий надрез у пупка был сопровождён словами языка, египетского диалекта, что был бы известен лишь аколитам Орфического Круга. Тело, только что бившееся в истерике, расслабилось, его глаза закатились, а окружающее пространство как будто бы потемнело. В рану немедленно попало немного подготовленного пепла, затем он же стал использоваться для вычерчивания фигур на животе фрументария. Квинту подали чашу, заполненную его кровью, из которой он, продолжая читать заклинание, извлёк маленький кусочек янтаря. Этот был чист от магии Цимисхов: ему было бы интересно посмотреть на столкновение двух искусств, но эксперимент был много важнее, и стоило ограничить свои аппетиты. В этот момент к действу добавилась курильница, чей дым немедленно притянуло лежащее в круге на земле тело. Если бы кто-то догадался посмотреть, то, в пространство над лежащим, едва затрагиваемые серым, словно бы зависло нечто, что напоминало тело "на алтаре", и женскую фигуру, державшую его. Медленно, Лициний обошёл вокруг пленника, окуривая его со всех сторон, а Метелл вновь просыпал немного пепла в рану, прежде чем достать из чаши второй кусок янтаря, которым вампир коснулся сначала лба, сердца и, наконец, желудка фрументария. Стало холоднее, фигуры сверху стали снижаться. Последним аккордом, завершив заклинание, Квинт выпил содержавшуюся в чаше кровь, и пленник открыл глаза. По его взгляду сложно было что-то прочитать, но теперь, глядя на Цецилия, они горели подобно тому, как горели глаза его благодарных потомков.

  Ламия не стал возражать, что обозначают его личные интересы на пути интересов Рима? Нет, сие ему не желалось даже проверять, тем более, как заметил трибун, он-то все равно собирался отправиться в составе каравана Регины, а потому будет Децим править в Эмоне или нет, его не интересовало. Тем не менее, Элий посетовал на то, что не следует оставлять префекта без проверки лояльности, а лучше, без руководства его, Юлия Ламии, верных людей. А он уже знает на примете двоих, кто смог бы его заменить.

  К концу ритуала Метелла в шатер явился с личным докладом Клеменс, и, чтобы не мешать, обратился к Коттии.
  – Как и было приказано, все паннонцы со скарбом и лошадьми в нашем распоряжении, – начал он рассказ о походе.
  Сама же магия Квинта... Евгения долго всматривалась в грудь существа, которым стал фрументарий. Вроде бы и человек, но будучи связанным узами янтаря, он оказался под колоссальным давлением держателя второй половины, Метелл практически физически ощущал появившуюся связь, его чувства и чутье кричали об одном и том же, римлянин подчинён. Он даже открыть глаза не может без приказа. И его оковы в руках вампира.