Рыцари Мортис | ходы игроков | 📜 Заметки всяческие

Кто я?
Занимаюсь самым важным из всех возможных дел, вы уж господин исповедник меня поймете. Бездельем.

Скоморох я.

Если обычный люд нарождается во греху, то мы скоморохи, нарождаемся самым безгрешным образом. Находимся. Так и я народился. Нашли значит меня на дороге, бродячие весельчаки, да к делу бездельному пристроили.

Из умений моих, бренчать на струне натянутой, колесом крутиться, истории рассказывать, да кинжалы мимо цели кидать. Это военным нужно в цель попасть, а нам скоморохам, коли промах, то смертельный. Вот с историей своей, смертельно я попал, аль промахнулся, тут с какого боку заглядывать.

Дело было в таверне, люд скучал, а я веселил беседой. Повеселю и вас, история ведь о таких как мы.

Жил на свете один бессмертный. И жуть ему как хотелось блядовать. Да нельзя было! Грешно.
Удумал он тогда хитрость. Пришел к блуднице. Монету кинул. И говорит. Вертись ко мне передом, а не задом. Через рот, значиться, буду тебя блядовать.
Рот раскрыла, удивляется. Наш бессмертный вставил, а за окном, как скоморох пошути. Блудница заржала. Щелк. И откусила уд бессмертному. Смешно получилось.

Прошло время, подымил черным ладаном бессмертный, да оправился. Крутит своим мотылем перед знакомыми, глядите, пуще прежнего вырос. Но и желание блядовать его, пуще прежнего выросло. Но грешно!
Удумал бессмертный тогда другую хитрость. К циркачке-шпагоглатальнице пошел. Всем известно, коли приглянешься, то с циркачками и монеты не нужно. Приглянулся. Да только, наш блудник уже мудреный был, свою шпагу ей в рот сувать побоялся. Говорит ей, вертись ко мне задом, через черный вход, который выход, блядовать буду.
Повернулась, удивляется. Наш бессмертный вставил, а за окном, как скоморох пошути. Циркачка заржала. Щелк. Растерло уд в труху. А от того, что еще развлекала люд поеданием битого стекла, да в кишках скопилось.

Прошло время, подымил черным ладаном бессмертный, да оправился. Уже не крутит мотылем по округе, мрачным ходит. Пуще прежнего желание его выросло, и грех уже не помеха.
Удумал снасильничать монашку, чтобы значит, всё уж как надо было. Пробрался в монастырь. Поймал, да скрутил, подол задрал, да вставил в грешное место. Смотрит в окошко, не притаился ли где скоморох. Монашка заржала. Щелк. Отцапало уд бессмертного под корень. Глядит, а та для сохранности невинности своей, в то самное место, капкан засунула.

С тех пор говорят, как приходят бессмертным грешные мысли, оглядываются, не шуткует ли где рядом скоморох.

Вот такой историей простой люд повеселил, господин исповедник. А рядом, как раз бессмертный с отрядом хаживал. Ликом стал как его багровый плащ. Скрутили меня гурьбой, да вздернули на суку перед таверной. Видно, в сердце запала история, вспомнилось всякое.

А что из шеи темным валило, что за местными бегал с рожей перекошенной гогача, того и не помню уж. Лыба, она у меня такая, от рождения застывшая. Скоморошья.

Начну я самого начала, святой отец. Рос я сильным и добрым мальчишкой. Потому сначала и не обижали зря. Отца моего и не знал никто, а мать при родах померла, так что и ее я не знал. Да и рассказать кем была моя мать некому было, она говорят на карете мимо проезжала когда разродиться время пришло, а потом что-то странное было, но тут все путаются, вообщем вроде как дух отходить стал, ее кучер хвать в карету и погнал со всей дури, а ребятенок, я то есть, у дороги остался.

На мое счастье как раз жена моего приемного отца, а он значится кузнецом был, за неделю до того разродилась, да дитенок слабый был, не выжил, вот кузнец с женой себе найденыша и прибрали. Рос я быстро, к делу с малолетства приучаться стал, работы не боялся, да и ожогов тоже, заживало на мне все, как на собаке, пошипит, пошкворчит, да и будто ничего не было. Семь лет мне было, когда детей, что без родителей растут, кто-то богатый искать стал. Вот только у меня родители то были, и отец и мать, так что меня это особо не касалось. Потом еще несколько раз в нашу деревню с поисками заглядывали, да все без толку.

А в десять лет случилось то, что мне всю жизнь перекосило. Подкову я ковал, первый раз такую большую, еле сил хватало держать, вот и промахнулся, да молотом со всей дури себе по пальцу и засадил. Думали все, без пальца мне до конца жизни ходить, а вот и нет, дым у меня из пальца повалил, да не от жара, три дня валил и палец как новенький стал.

С тех пор приемный отец с женой на меня со страхом смотреть стали, а ровесники, да парни постарше, как учуяли, что-то неладно у нас в семье, кузнеца можно не бояться, стали камнями закидывать, но только тогда, когда я увидеть их не мог. Вот тогда из доброго мальчика и вышел злой парень. Когда я ловил тех, кто в меня камнями кидался, кому руку сломаю, кому ногу, а одному и вовсе спину перешиб. Тут грешен, не жалел я их, как и они меня не жалели

Ну а совсем нелюдимым я стал в 16 лет. Снова те люди с поисками сирот пришли, а им и расскажи, про то, что мол Карол, сын кузнеца, он приемный на самом деле, те всполошились, но кузнец грудью на мою защиту встал. Только где стал, там и лег. Ни кузнеца, ни жену его не пожалели. Убили прям на месте. Ну а я в ответ им головы молотом проломил.

Так я один жить стал, кузнеца другого в деревню не пустил, не калечил, но избил так, что никто другой сунуться уже не решался. С домашними делами соседская девчонка помогала, видать нравился я ей. А еще через 4 года на девчонку ту ухарь заезжий глаз положил, да лапать стал никого не стесняясь. Да и чего ему бояться, когда 4 человека охраны при нем. Кто-то мне о том сказал, а тот и прибежал на защиту. Двоих раскидал, а один сзади мне прямо в сердце меч и всадил. Упал я замертво, а из места пореза дым повалил. Сбежал тот ухарь, вместе со всей охраной сбежал, а меня та девчонка к себе утащила, да ухаживала как могла. Только что толку, к моменту как я в себя пришел двое рыцарей из ордена Покаяния меня ждали. Рассказали они мне что да как, и почему я в орден поступить должен, так что ушел я вместе с ними. Правда перед уходом первый раз за все время соседскую девчонку по голове погладил. Но больше уж не оглядывался.

Вот и вся моя жизнь, святой отец, как на духу все рассказал, а больше никакого греха за собою не вижу

Парень, лет 15-17. Взлохмоченые засаленые волосы. Пронзительные, внимательные глаза. Конопатое, загорелое и слегка чумазое лицо. На подбородке и под носом пробивается первый пушек растительности. Сухое, худощавое телосложение. Не высокого роста. Крепок, жилист и пластичен. Походка уверенная, пружинистая, как у кошки, готовой к прыжку.

  Я родился в семье шахтера. В семье было два старших брата и сестра, я был четвертым. "Поскрёбыш" называли меня родители.
  Отец с малых лет брал сыновей в гору. Старшие осваивали непростое ремесло рудокопов, я управлялся с мулами и лошадью, вывозил породу, был на посылках. Частенько мне приходилось лазать в слишком узкие для взрослого проходы, после обвалов. Бывало отец с братьями отправлялся на заработки в соседнии поселения, его "бригаду" нанимали вырыть колодец или почистить дымоход. Меня конечно тоже брали с собой. В этом ремесле нам не было равных.
  Мать в основном занималась хозяйством, огородом, скотом, но она была достаточно образована по меркам простолюдинки. Умела бегло читать и писать. Обучала грамоте детей в селе, если кто интересовался. Мне нравилось разглядывать тайком книги, что хранились в доме. Их было две. Вязь значков манила, а немногочисленные картинки и гравюры завораживали. К 12 годам я научился читать и мог написать своë имя или короткое послание.
  Помню как в детстве пытался рисовать угольком на доске или собственной рубахе. Батя бранился, а мама поддерживала. Лошади, лазание по скалистым склонам горы в поисках птичих гнëзд и видов на невероятный закат, охота на кроликов и птиц, рыбалка с острогой, попытки смастерил лук, мечты о вольной жизни - то что занимало меня более всего. Но большая часть времени проходила в серых трудовых буднях семьи рудокопов.
  Теперь я понимаю, что детсво и обычная жизнь закончились когда самый старший брат подался на службу к барону, искать солдатского счастья и поймать удачу. Отец был недоволен, что остаётся без сильного помощника, но смирился... От брата вестей не было, как в воду канул. Всё с того момента в сеье пошло в кривь и в кось. Примерно через год-полтора, когда мне исполнилось 13 лет отец со средним братом погибли, в старой шахте случился обвал. Ещё через пол года мать, так и не оправившись от потери заболела и лихорадка забрала еë, так же неожиданно, как отца обвал. Странно ведь всю жизнь она отличалась отменным здоровьем. Сестра вышла замуж, ещё не сняв траур. В родном доме появился новый хозяин и новый уклад. Я не смог вынести "предательства" сестры, невыносимых изменений дорого места, всё стало мне чужим и тайком сбежал в город.
  Стал на хлеб добывать нанимаясь то на конюшню, так как лажу с животными и знаю их повадки, то трубочистом, так как без скромности ловок и не боюсь запачкаться. Конечно же, как это часто бывает попал под влияние дурной компании в городе, где соблазнов и возможностей больше чем в сëлах. Стало ясно, что понастоящему "грязная работа" приносит больше чем честный труд. Стал иногда промышлять кражами, проникал в дома, открывал двери грабителям или тихо и чисто уводил породистых лошадей и продавал лихим людям.
  В одну непогожую ночь наша банда не только обнесла дом зажиточного купца, но и учинила пожар на конюшне. Я был поражён бессмысленностью происходящего! Лошади рыдали словно младенцы! Тогда я понял, что нужно что-то менять в жизни! Бросил тюк с награбленным и, нацепив вечно намотаный на шею платок- повязку, ринулся в пламя сквозь густой дым, выпустить лошадей. Я метался от денника к деннику, открывая калитки. А несчастные животные с горящими гривами прыгали наружу под дождь. Одна из лошадей, пегая жеребая кобыла сбила меня с ног. Прогоревшая балка рухнула прямо на меня, пока я пытался подняться. Жар от обломков пылающей крыши был адский, а тяжесть их была невыносима. Дождь медленно тушил пламя, я по капле терял остатки жизни, пока не задохнулся окончательно. Никто из подельников даже не обернулся. Они спасали свои шкуры и тащили хабар, грязные ублюдки. Так первый раз я и сдох. Думал родителей увижу. Но вышло иначе...

Юноша на вид лет 15-16
Взьерошенные каштановые волосы беспорядком вьются на макушке. Взгляд голубых глаз пронзает холодом. Невысокий, худощавый, обычный паренек без особых примет.

С чего начать? Кхм. Хуком меня звать. Не знаю, дарованно ли это имя мне при рождении или полученно уже опосля, но все меня так зовут: и родители, они простые крестьяне, и братья да сёстры. Я ж самый последний в семье, самый поздний отпрыск. Не ждали и не ждут от меня свершений. Сеструхи вот ищут, за кого замуж выскочить повыгоднее, матушке по хозяйству вечно помогают. Старшенький брат в люди пытается вырваться. Средние отцу помогают в поле. А я? А я шатаюсь сам по себе. Шатался. Кхм. Тятенька! Вы уж простите меня! Не удержался я! Обычно по базару ходю: то яблочко урву, то краюху хлеба. Но ведь этот дядька, барон он или кто, сам с кошелем на виду шел. Ну я и не уержался - попытался подрезать мешочек его. Так он и заметил. Уууу я ему бы показал! Да токмо не успел... Он с размаху врезал мне. А дальше. Темно. Холодно. Не помню. Чешется макушка. И ребра болят, помню. Не хочу я наказаний. Не хочу к родне - убьют. Можно я тут останусь? Послужу любую службу! Я знаете что умею? А вот вы не знаете! А я так-то много умею! Вот увидите, только не губите! Не смотрите, что летами не вышел. Я ж такое повидал. Всё больше по улицам рос. И драки, и поножовчину. Меня ничем не напугаешь.
Тренировали значит тебя сносно, да вот до полноразмерного бойца тебе еще дорасти предстоит. Ну а покуда мальчуганом был, гоняли по делам тебя в город, да обратно по многу раз, так и повелось, что сквозь лес каждый раз проходя, короткий охотничий лук освоил достойно.

В остальном же жизнь была довольно неплоха. Есть где спать, кормят, поят, тренируют, когда полы вымыл да в стойлах порядок навел.

Теперь вот пришло по сроку предписание в новое место службы заступить, куда тебя двое провожатых и привели, да обратно ускакали.