| |
|
|
Никогда-никогда, ни в логове Волка, ни в кромешной тьме Полоцкой церкви, заваленной трупами, ни даже в Бабушкиной личной преисподней, полной хруста костей, крови и стонов, не испытывала Олена такого ужаса. Там плоть истязают и кровь льют, а здесь душа калечится, самая правда выворачивается наизнанку с хрустом. Олена вывалилась из дерева, почти обеспамятев от боли в сломанной руке, приподнялась, чтоб увидеть, как Осьмуша, с его чутким сострадательным сердцем превратился в убогого дурачка... пусть бы он стал жестоким, пусть - озлобленным, пусть даже насмерть напуганным... но только не слюнявым идиотом!
Страшная мысль мелькнула: лучше бы он умер.
- Стой! Ты разум ему отшибла, тварь! Что за морок ты навела! - Олена дернула зубами застежку сумки, рассыпав пучки трав и склянки наземь, вытащила шипастый стебель чертополоха, размололола в руке, загоняя колючки под кожу и раскровянив ладонь; подбежала к мычащему то ли от чувств, то ли от боли Осьмуше.
- Отвались от моего милого, морок черный! Как трава рассыпается, так и ты в прах рассыпься, сгинь!
В пустых Осьмушиных глазах, дохлых, как у снулой рыбы - ни огонька, ни проблеска понимания какого-никакого, только хрип из рваных легких и ниточка слюны изо рта.
До боли вглядываясь в затуманенные синие глаза, ждала Олена, подействует ли заклинание против морока черного, разум затмевающего. Опять, как давеча, отказывалась Олена признавать бессилие свое против судеб мира, против проклятой книги, против Ягиной кривды... Решимость ее вдруг поколебалась, скривилось лицо, заплакала Олена тоненько, жалобно, хоть обещала давным-давно, что не увидит Яга ее слез, хоть на куски ее режь.
- Яга! Он же кровью плюется, ты что, не видишь? Дай хоть полечить его, ему же больно!
Результат броска 1D100+40: 93 - "Оберег".
|
|
211 |
|
|
|
|
После того, как крылатая тварь вцепилась в Рощина, все события слились в сплошной ком. Вот он пытается дотянуться руками до птичьих перьев, вот парит над землей, вот уже летит к ней, вот вороны, Яга, трава. Посреди всего этого только широко распахнутые глаза Фоки, улетающего вниз, стояли, и непонятно уже было, все с них началось или ими закончилось.
Эх, хороший друг был Фока. Может, не слишком понимающий, да зато верный. А может и хорошо понимающий. На свой-то лад. Да теперь-то что?..
Книга!
Трава.
Болото.
Воронье.
Княжич кое-как пришел в себя.
"Вот карга старая, обхитрила все-таки как-то! Бесовская старуха! Нет, это я виноват! Развел в отряде непойми что! Надо было так — приехали, Данька сразу ей пулю в лоб и привет. А потом бы череп поискали. А то — драться, не драться... Стрелять... не стрелять... Развел сомнения. Глупо вышло! Не, больше никогда никакой нечисти никакого шанса! Все повторил, как с Шепотом! Ничему, мать твою, не учишься! Переговоры переговаривать да разговоры разговаривать... Нечисть надо бить, без жалости и колебаний. Уууу, карга старая!"
Примерно с такими мыслями Василий осматривал поляну. Чудно тут все, конечно, выглядело. Солнце. Деревья. Изба куда-то делась. И жутковато. Выглядело так, как будто пришел их отряду долго подбиравшийся и оттягиваемый конец. Немного, конечно, придавало надежды то, что уж из таких передряг выбирались... Э, а что там Соловей? Свистнул бы как следует, добил бы тварь. Эх, не тот уже Одихманьтич. А где Маринка!?"
Поискав глазами, Василий увидел, где Маринка и что с ней происходит.
Больше он над положением не раздумывал, а напрягся что есть мочи, лишь бы траву изорвать. И намеревался еще кое-кого изорвать затем. А еще бы лучше сабля под рукой оказалась. Но в общем, он и без сабли хотел. Хоть сапогом, хоть кулаком.
Не, старуха, за это уже ты заплатишь! Хоть с того света вернуться — и то стоило, чтоб за такое взыскать! А не то что трава тут какая-то...
Результат броска 1D100+80: 174 - "Сила Ловкость Выносливость".
|
|
212 |
|
|
|
|
Эх и хороший выстрел у батыра получился, аж сам не ожидал! Прямо в глаз великану попал! Сейчас еще немного и с его помощью одолеют герои чудовище... но не тут то было.
"Батещ! Где это я?" - думал степняк, оглядываясь по сторонам, ведь там где только что была избушка, чудовища и черное болото теперь раскинулся луг, трава и даже солнце светило, что уж совсем неправдоподобно выглядело, к тому же он сам никак пошевелиться не мог, каким то заклятьем опутаный. "Заколдовала, убыр старуха меня, морок напустила", - решил батыр, - "Да и не только меня, похоже, как же так вышло?". Наконец его взгляд зацепился за колдовскую книгу в руках ведьмы, которая раньше хранилась у одного из героев, и все стало на свои места. "Ничего эти урусам доверить нельзя! Даже книгу удержать не смогли! Ух, бестолковые! Как с такой хваткой они в детстве с коней не попадали и не поубивались!" - мысленно злился кочевник, безуспешно пытаясь выбраться из чародейского плена.
|
|
213 |
|
|
|
|
Даньку почти не тронули Ягины чувства, его самого целое море их переполняло, мешая сосредоточиться на главном ー на спасении себя и своих. И всё же он с благодарностью отрешился от дела на короткий миг, приняв отблеск ведьминой любви на своё зерцало души. Чувствуешь ー значит, человек. Значит, сознание имеешь. Значит, не просто так на волю рвёшься диким зверем, что как только из западни выскочит ー сразу прочь умчится. Есть цель, есть серьезные отношения ー он не изгой, а герой! И как герой всё точно сделает, не отвлекаясь на мороки и страдания. Пора бы уже, чтобы снова в силки злых чар и собственных чувств не попасть.
Сперва ружьё заветное освободить, смерть-пулей заряженное. Пока вокруг гнев и слёзы, пока женщины за своего мужчину борются, пока остальные герои на ругань исходят ー самое время! Яга точно заметить не должна.
А дальше видно будет, кого следом освободить.
"Может даже только себя", холодно подумал Данила, с огорчением на соратников косясь. Не услышали его шёпот, не пожелали дружно действовать, всяк во что горазд дёргается. Славный у них отряд, ничего не скажешь, пускай пока что в русло победы их разрозненные действия и укладываются.
Стреляет он не хуже других, из уже ставшего привычным ружья Гримма ー может даже получше. Олена его подлечила, и вот уже боль в груди не отвлекает, а пальцы не трясутся.
"Да, может и себя. Я сам должен её убить. Героем назвался ー историю продолжай, даже если это значит чужую историю закончить."
Подумал ещё Данька отстранённо, что Кот, быть может, законченными историями питается, и чем лучше и неожиданней она закончена, тем ему приятней её в рот положить да, прожёвывая, додумать, досмаковать. А какая история может быть более закончена, чем та, что со смертельным исходом? Только та, где он красив и обоснован.
Данька с малопонятным ему озлоблением посмотрел на милующуюся с Осьмушей Ягу. Что один очарован, что другая, пусть и сама собой. Никакого осознания, но сколько счастья и завершённости.
"В этот момент я вас и убью."
Они на одной линии, пуля легко пробьёт тонкое женское тело и достанет до Осьмуши.
"И тогда Олена вернётся ко мне. Погорюет и вернётся."
|
|
214 |
|
|
|
|
Фока чернел душою, зло копилось, клубилось внутри, все норовило хлюпнуть наружу: подло это было, не по людски все.
Одно дело силою померятся в поле ратном, чтоб люто было, да честно. Кость в кость, аль булатом ударить с оттягом, а коли не попасть, дык самому лечь в траву-мураву. Можно удалью померятся, на торгу кошель подрезать, ловкостью выкрутиться, а коли не удастся обкрутить вокруг пальца, с пенькой на шее выйдет встреча, да самое главное – заслуженная.
Магия всякая то не-правда, чудеса. Люди с ней связанные, иными глазами на мир глядят, другие думы думают и хоть кто бы ни говорил что, а ежели собрать всех людёв со всего мира, что волшбой владеет, да поглядеть кто из них свет лелеет, а кто тьму множит, вестимо, на пальцах не счесть.
Зубами скрипнул тать, да к сыну княжескому по-тихому подобрался: дабы и самому остаться незамеченным, и чтобы Василию помочь вызволиться. Старался изо всех сил Черный сие дельце провернуть, а там видно будет, чай бог не выдаст – свинья не съест.
|
|
215 |
|
|
|
|
- Не лезь!
Яга прямо взвизгнула, словно собака, который наступили на хвост. Опалила Оленку злобным взглядом. Может, и вышло бы что из её колдовства, кабы книги у Яги не было, но та не желала давать даже шанса попробовать. Размолотый стебелек не просто рассыпался - он вспыхнул прямо в руке Оленки синим пламенем, сильно обжигая её ладонь, и мгновенно сгорел в труху. А как увидела Яга слезы девочки - сразу и заулыбалась, хоть и у самой по щекам струилась соленая влага. Безумная улыбка, больная, даже не злорадная, как будто сама Яга через гримасу боли улыбается кому-то назло.
- Ему хорошо! Лучше, чем с тобой! - Зло прорычала Ягиня. - Ты же его своей любовью глупой за ручку на погибель волочешь! Даже не на смерть! Еще хуже! И кому во славу?! Коту?! Убери руки от моего брата!
А Осьмуша смотрел на Олену, и хмурился. Не давало ему покоя это зрелище, даже такое. Снова проголосив что-то хрипящей глоткой, он потянулся руками к девице, словно и её желал обнять, утешить - да взяла его за руки сама Ягиня, и повела. Прочь. Куда-то к озеру.
- Пойдем, Кощей, пойдем. Не придется тебе умирать, не бойся. - Увещевала она ласково, ведя Осьмушу за руки, как послушного теленка. - Конец их сказочке наступил. Пойдем.
Однако Оленка страдала не зря. Не безнадежна еще была борьба. Данька понял это, когда сумел вытолкнуть наружу из древесины своё ружье, и тихонько опустить его веткой наземь, спрятав от Яги за древесным стволом. Нипочем её было колдоство да силы Богов забытых, пока книга с нею, но сказку под себя переделывать она могла только тогда, когда видит, что что-то не по её идет. Отвлеклась Яга на пустую перепалку, а ей уж погибель зреет. Вот и Рощин освободиться успел - и сам бы справился, так еще и вовремя Фока подоспел, дав крюка вокруг "геройской рощицы" и дальше, ужом в высокой траве прячась, да помог княжичу, полосуя ножиком траву, которую Рощин не мог разорвать руками.
|
|
216 |
|
|
|
|
Олену все сильней затапливало отчаяние; подмывало ее, как вода крутой бережок. Не покинула ее сила, она бродила в ее жилах, кипела в груди; но была напрасна, тщетны были все ее усилия.
Вскрикнула Олена, затрясла обожженной рукой. Вот теперь она безрукая совсем - одна рука сломана, другую стянуло жгучей болью; сплошные волдыри и горелая кожа облазит. Оглянулась Олена мельком на геройскую рощицу - не шелохнутся, стоят как стояли. Еще пуще заплакала Олена, Яге в землю поклонилась:
- Твоя взяла, Яга! Победила ты, получила свое! Ты молода-красива, я калечная-бессильная сирота! Пускай Осьмуше больше ничего не грозит, пускай он жив будет! А я уйду, поперек дороги тебе не встану! Яга, отдай мне мертвую голову, зачем она тебе теперь, раз с тобой теперь живой Осьмушечка навеки? Мой черед на синие очи ночами напролет глядеть, как ты глядела!
"Вот череп возьму, друзей расколдую как-никак, когда ты, Яга, уйдешь к озерцу. А как настоящее солнце вернется, вся твоя ложь развеется! Я тебя найду, я твои чары развею, Осьмуше разум верну, а тогда поглядим, кто последним посмеется!"
Последняя, отчаянная надежда - на безумие Яги, на ее торжество по случаю своей победы. Отдаст? Не отдаст? Была своя толика безумия в этой надежде. Закипало это безумие в Олениной голове пока легким пламенем, тонкой свечечкой.
|
|
217 |
|
|
|
|
Своим рвением и спокойствием в деле освобождения Данька вдруг напомнил сам себе Осьмушу. Тот очарован и бредёт за своей губительницей упрямо, а Данька-то такой же. Все мысли об одном, даже в такой момент опасный, когда промах может всё солнцеходство перечеркнуть. Тут впору не в Ягу, а в свою губительницу стрелять, зазнобу чёртову.
Больно было смотреть, как Олена по Осьмуше плачет. Жгучая то боль, раны бередит, ревность будит.
Подмастерье осёкся и тряхнул головой. Он уже снаружи дерева. Посох с полумёртвой головой – в траве, сейчас – лишний и забытый. Рука как чужая сама к ружью тянется, а схватив, не дрожит.
Три цели перед глазами, из которых смертна лишь одна – другие две из памяти не вычеркнуть, хоть сам смерть-пулей стреляйся.
Данька присел на одно колено и, уперев локоть в другое, прицелился в спину черновласой ведьмы.
Жизнь без Олены-искры – вечная работа в потьмах и пустоте.
Жизнь без Осьмуши-соперника – вечное молчание в разговоре обеих пар.
А любовь – это разговор двоих, рождающий мысль о жизни.
"Я не как Осьмуша. Я как Яга, опять возомнил, что человека переделать можно."
Данька выстрелил и бросил ружьё как ядовитую змею. Смерть-пули манят мечтой о власти. Пускай сегодня эта власть сотрёт лишь одного властолюбца.
Результат броска 1D100+40: 130 - "Выстрел!".
|
|
218 |
|
|
|
|
Торопливо порадовавшись, что Фока все-таки жив-живехонек, хоть и имеет вид пришибленный, да решительный, Василий рванул к Яге. Без слов — мотнул только Фоке головой, мол, пошли.
Колдунья как раз с чем-то, отвлеклась... А, так это Осьмуша! Ясно было, что у парня (ну не мог Василий его считать за кого-то вроде царя или короля, уж больно странный он, да и замашки не те), чердак съехал наглухо, и он не в себе. Но его лицо сейчас Рощина волновало несильно, а сильно его волновало Маринкино лицо. И что на нем была боль.
Было бы от этого хоть чуть толку, он бы, конечно, бросился к ней, но... саблей ее из дерева вырубать? Долго, успеет карга его заколдовать, как и других. Надо было с ней разделаться, да книжку котовью вернуть, которую он по недосмотру упустил, и тем на всех беду навлек.
Услышав Маринкин крик и втиснув его себе в нутро поглубже, чтобы он не болью отдавался, а злость вызывал, княжич ринулся к маячившей уже недалеко спине Яги. Фока пусть книжку добудет. А он старушку попотчует. Наше вам спасибо, так сказать, за гостеприимство лесное.
Результат броска 1D100+50: 109 - "Атака ".
|
|
219 |
|
|
|
|
Тать ужом юркнул в траву. Оно, вестимо, любо коды аж со спины рубануть, так чтобы от темени до задницы булат прошел, да Фока по другому хотел.
|
|
220 |
|
|
|
|
- Забирай. - Безразлично дернула плечами Ягиня, даже не удостоив бывшую свою ученицу взглядом. - Ни к чему мне эти старые останки.
Говоря с Оленкой, Яга не могла не заметить, как несется на неё княжич Василий. Отмахнулась от него, как от мухи - и Василий, даже не добежав пары шагов до колдуньи, отлетел прочь в траву.
- Отстань, постылый. Мне в тебя играться надоело. Пусть тобой волки позавтракают. - А волки уже ждали своего часа. Шли они, облезлые, тощие, истекающие пеной бешенства, к упавшему княжичу. - Что останется, то мамашке твоей в Киев отошлю, а то вовек от тебя и весточки домой не дождется.
Злобный смех омолодившейся старухи прервал Фока. Выскочил он из травы, полоснул наотмашь по руке Ягини, и та вскрикнула от боли, отскочив назад.
- И этот живой! Как тараканы! - По жесту Яги Фоку схватила за глотку ветка того дерева, в котором был заключен Соловей-Разбойник. Тать захрипел, задергался, засучил ногами, тщетно пытаясь вырваться из удушающего захвата. - С удавки твоя сказка началась, ею и кончится! Давно надо было доделать дело за дружинниками орловскими!
Но то всё было так, отвлечение.Занятая Рощиным и Фокой, Яга не заметила, как выскользнул из древесного ствола Данила-мастер, да подхватив ружье, совсем по-стрелецки припал на одно колено вскинул его наизготовку, прицелившись прямо в голову старухе. Осьмуша немного мешал, попадая на прицельную линию, но Даня поборол соблазн убить одним махом сразу две цели. Взял чуть левее, и положил палец на спусковую скобу. В последний момент своей жизни Яга повернулась к Даньке, увидела го, заглянула прямо в глаза молодому стрелку, и на молодом, красивом личике отразился искренний, безотченный ужас человека, который понял, что через какой-то миг он перестанет существовать. Она пыталась спастись, уже взмахивала рукой, а перо уже коснулось кончиком книжных страниц, пытаясь переписать историю, отсрочить момент конца Ягиной сказки. Но... хоть перо и сильнее меча, оно отнюдь не быстрее пули.
Выстрел ружья громыхнул на весь лес. Пуля свистнула над самым ухом Осьмуши, срезала прядь его волос, и ударила Ягиню прямо в красивое лицо. Вместо крови и осколков черепных костей во все стороны брызнули искры яркого света, напоминающего солнечные блики, и разлетелся целый рой невиданно-красивых бабочек диковинной расцветки. Девица медленно, словно погружаясь в глубокий омут, начала заваливаться назад, а разметавшиеся черные волосы скрыли лицо - или то, что оставила от неё пуля. А потом в одночасье Солнце погасло, смолкли певчие птицы, и небесная лазурь снова сменилось багровым небосводом мира Безвременья.
В грязь упало уже грузное и немытое тело безобразной старухи. Раскинув руки-коряги, изувеченная Яга уставилась в небо единственным уцелевшим глазным яблоком, повисшим на краю уродливой сквозной дыры посреди лица, скалясь остатками зубов в отвисшей нижней челюсти. Издали она напоминала сваленное в кучу старое тряпьё, которое какая-нибудь хозяюшка выкинула после большой уборки в хате. Остатки седых волос клочьями повисли на землю, и уже слипались от крови, что текла и текла из пробитой насквозь головы, будто сердце еще не верило в то, что Баба-Яга погибла. Но факты были неумолимы - Данька поставил окончательную и бесповоротную точку в истории ведьмы.
Подбиравшиеся было к Рощину бешеные волки, призванные Ягой, теперь опасливо огибали его, подбираясь к телу былой хозяйки. Вскоре они уже с рычанием вцепились в него, зарычали, и принялись жадно рвать плоть старухи, торопливо набивая животы неаккуратными кусками. А за этими волками шли и другие, привлекаемые запахом крови. Они хотели полакомиться не одной лишь Ягой - их влекли подавленные избушкой тела чудищ и густое, сногсшибательное зловоние обгоревшей плоти великана, что сползала с обугленных костей целыми слоями. И лакомиться шли не одни только волки - за ними ползла чуть ли не вся плотоядная живность, населявшая лес. Стоило бы поскорей убираться отсюда, а то ведь на всех может и не хватить. Только своих надо было бы освободить.
А свои уже не были пленниками деревьев. Они уже находились в развалинах, что остались от жилища Бабы-Яги, все живые, но не очень-то и целые. Соловей, впрочем, держался молодцом, и расталкивал бревна, помогая себе свистом и бранясь.
- Зятек! Ну помоги уже, что стоишь! - Крикнул он Рощину. - Не справляюсь! И ты тоже, лихой человек, не залеживайся больно! Потом отдохнем!
Цел был и придушенный Фока, опять лежавший рядом с развалинами избушки. И снова в порядке был Осьмуша - со смертью Яги развеялись и чары, туманившие его разум. Теперь Осьмуша стоял на коленях рядом с убитой Бабой-Ягой, скрючившись от боли и держась за свои поломанные бока двумя руками. Он старался дышать через раз, медленно и глубоко, и не отводя взгляда смотрел прямо в остатки изувеченного лица мертвой ведьмы. А потом - плюнул в неё сгустком крови.
- На дорожку тебе, "сестричка".
|
|
221 |
|
|
|
|
Шаг по траве, что только что была сочнее, зеленее, ярче.
Взгляд по небосклону, что только что был синим, свободным, чистым.
К Олене, что только что была несчастна. Мимо неё, и рука ー в кулак, чтобы не коснуться чужого, даже если просто хочешь помочь с перевязкой.
К Осьмуше, что только что был рабом. Мимо него, и проглочен скрип зубов, чтобы даже его не услышал, не подумал дурного некстати, невовремя.
К Яге, что только что была, но быть перестала. Мимо, перешагнуть, не обращая внимания на страшных волков, помощников смерть-пули. Просто трухлявое бревно в лесу, про которое не упомянут ни в одной сказке.
К волшебной книге, что была, есть и будет, покуда существуют люди, речь и истории.
Такая мощь в такой неказистой форме.
Проигранный во мгновение ока бой, молодость и власть ведьмы, свет в небе ー настоящее ли солнце, вырванное на краткий момент из безвременья, искусный морок ли? И всё через это...
Данька упал на колени, дрожащей рукой перевернул корешок и запустил пятёрню в страничное нутро сказки. Не чужой, не общей ー своей главной.
Первая встреча, и они с Осьмушей уже тогда были вдвоём, но первый взгляд в бездонные светлые очи было не остановить. С него всё началось. И вот уже первые шаги рядом, первые испытания, пройденные вместе. Разговор у костра, родивший первую мысль об избранной доле. Новые и новые взгляды глаза в глаза, смущённые отворачивания. Не было времени на объяснения, но всегда было на любование.
Данька листал то ли исписанные, то ли пустые страницы и не понимал, то ли взаправду понимает пляшущие сквозь злые слёзы буквы, то ли настолько хорошо помнит всё произошедшее, что рисует для себя его картины на бумаге одним лишь взглядом.
И ведь коли настолько отрешиться, то как со стороны себя видать. Времени на объяснения в походе было предостаточно, а вот со смелостью одни проблемы. Выдерешь страницу со взглядами и воздыханиями, но подумаешь малодушие своё выдрать ー и от сказки ничего не останется.
Ну хотя бы самую первую! Про встречу, про бездонные светлые глаза! Не будет её, и всё остальное чуть померкнет, перестанет слепить, терзать, давить. Останутся просто Данила-мастер и Олена-знахарка, герои, друзья и соратники, если и любящие друг друга, то просто, безыскусно, по-ремесленному. Даньке бы того хватило! Он бы внушил себе, что и в глашатая-кощеевца из-за одного только рвения стрелял, и что над умирающей ведуньей не рыдал, а так, слезу разве что горькую уронил, до последнего за жизнь её борясь.
А может, переписать? Только чем? И как это вообще работает? Проклятое волшебство!
Данька выхватил из кармана свой рабочий мелок, но тот был толстым и то ли не оставлял следов на бумаге, то ли у подмастерья опять всё поплыло перед глазами. Мелок не слушался, выскальзывал из мокрых белых пальцев.
Окстись! Начнёшь, и остановишься ли? Не захочется ли переписать... её? Больше искр во взглядах, больше желания, больше понимания, в конце концов! Нашёл бы слова!
Данька отодвинулся от книги и пересел, скособочившись, набок, провёл рукой по жухлой болотной траве, окинул взглядом затянувшийся багровыми тучами небосклон. Это ー настоящее. Олена, милующаяся поодаль с Осьмушей ー настоящая. И он, застывший над обрывом бездны-искушения ー настоящий.
Данька захлопнул с озлобленным раздражением книгу и сел, отвернувшись и обхватив колени руками.
Сейчас.
Всего минутку. Закрыть глаза, рассеять внимание, передохнуть. И он поднимется, подберёт книгу и пойдёт дальше в одном отряде с Оленой, Осьмушей и остальными соратниками.
|
|
222 |
|
|
|
|
Да, да! Как теленка на веревочке - на убой, приманивая любовью своей, как морковкой! Как раньше знала, так и теперь... ничего не изменилось, сколько ни закрывай глаза, сколько ни тверди: хоть час да наш, лучше денек вдвоем на воле, чем целый век в кабале; может, пронесет, авось да небось... не пронесет. Стоит гибель Осьмушина неминучая за плечом. Олена отшатнулась от Яги, руки отдернула, позволяя ей увести бессознательного парня, хотя хотя такая жизнь была не лучше обещанной ему гибели. Сил нет своими руками его к концу тащить, все; будь что будет. Всхлипывая, наклонилась к круглому бурому ошметку. Вот какой. Совсем иссохший, безтягостный; мертвый. Нести его легко, до самого Кощеева царства. А там конец уже всему. Скорей бы конец. Остальное видела как сквозь сон: как Василий рухнул на землю, как Фоку захлестнуло древесной петлей; заклинание хотела сказать - голос пропал, потому что уперлась взглядом в черный кругляш ружейного дула, а за ним - Данькины глаза, такие... не отчаянные даже, а - на грани, почти за гранью; и сходится все там, куда сейчас ударит пуля. Что носил в себе - вот-вот вырвется на волю, громом грянет. Олена дернулась туда, к линии выстрела, медленно-медленно, как сквозь воду, и не успела. Тем же затуманенным пеленой умственного исступления взглядом увидела: пуля медленно летит сквозь неестественно светлый воздух, неестественно яркая, сверкает на лету и жужжит серебряным шмелем, ударила...
Светлая прядь волос упала на землю, а в лице бабушки Яги появилась круглая, гораздо больше пули дыра. Олена глядела без единой мысли, без единого чувства, как ушибленная... они оба опускаются вниз, вниз.... вот и конец пришел обещанный. Как Данька отбросил ружье, потянулся к книге, листал ее негнущимися пальцами... Олена, кажется, видела перед собой, как станицы отворачиваются, время бежит вспять. Вот она, приговорив мачеху, идет лесными тропами, загадывает: будет ли мне счастье, как выйду из леса? Кого встречу, с тем и будет счастье! И видит перед собой нескладного голубоглазого парня в ржавой кольчужке да сапоге на одну ногу, а вслед за ним - разрывается воздух среди густых елей и вываливается навстречу другой, чумазый весь и взъерошенный... Кому вынется, тому сбудется, не минуется... Вправду ли все решилось так по судьбе ли, по сродству ли сердечному или по не понятному никому сцеплению малых случайностей, сиюминутных обстоятельств - там Данька отвернулся не вовремя, здесь Осьмуша нужное слово сказал в нужный миг... могли бы эти обстоятельства подняться, завертеться и сложиться в совсем иной узор? Случайность ли была, что с Осьмушей все так ладно склалось, сцепилось - словечко к словечку, понимающий взгляд ко взгляду, рука к руке, сочувствие, теплота взаимная во всем... а с Данькой что-то... как зазубрина на зазубрину натыкается, хоть хорош Данька во всем, ничего не скажешь: умен, пригож, и твердость есть такая, крепость в сердце. Да только ладу нету. Он налево - она направо. Он: кошено, она: брито. Она глядит - он отворачивается... и наоборот. Кабы очень хотела - может, большим душевным трудом пригладила бы эти зазубрины, шероховатые царапины, развела бы руками колючие заросли. Одним словом, разминулсь. А вот Данька вот-вот оно словечко зачеркнет, перышком черкнет - и она с бессмысленной улыбкой, мутными глазами будет на Даньку глядеть, непослушным ртом выговаривать: лю...блю. Кукла безответная, механическая. Говорящая машина.
А ей-то что. Она забудет мертвого, прилепится к живому, будет сама живой притворяться. И ладушки. У машины сердце не болит. А Данька что, он в машинах толк знает...
Вот-вот слово злое, запертое на семь замков, скованное семью цепями, выплеснется. Предназначенное Яге - ударит в Даньку, что твоя ружейная пуля! Вся боль, вся жаль, вся безнадежность - кровавым плевком...
- На дорожку тебе, сестричка.
Опомнилась Олена: Данька сидит, обхватив себя руками; поодаль книга беспомощно страницами машет. Осьмуша... прежний Осьмуша! Олену какое-то нехорошее чувство царапнуло: как будто видит она перед собой среди снежного вихря бурый костяк, говорящий жестокие слова. Осьмуша, тот, даже с Шепотом на мечах рубясь, таких злых слов найти для него не мог. А тут - в лицо плюнул. Сколько же ненависти... надо к нему подойти, полечить, но...
Не сейчас. Пускай сестричку в дальний путь проводит.
Олена отвернулась ото всей этой сцены, пошла прочь. Вся исподняя болота взбаламутилась, вылезли на поверхность из чащи трупоеды. Много им поживы здесь.
- Никола... Николка! Ты живой?
|
|
223 |
|
|
|
|
Когда трава опять опутала Василия, ему только и оставалось, что скрежетать зубами да смотреть на приближающихся волков. Заметил, что подмастерье ружьем своим старается завладеть, но уговаривал себя на Даньку раньше времени не смотреть, чтоб Яга взгляд не перехватила. Ей-то, конечно, не до того было вроде как, а все же. Береженого Бог бережет.
Грянул выстрел молодецкий, и не добрались до княжича волки! Слава тебе Господи, конец пришел полоумной старухе!
— Фух! — только и выдохнул Рощин, поднимаясь, и утирая пот со лба. Нервное это дело — колдуний изничтожать.
Притомился, признаться. И даже не столько мускулами. Ведь хуже нету, чем когда пошевелиться не можешь, а товарищей твоих мучают. Это куда хуже, чем с царевичем змеиным на саблях махаться. Когда на что-то повлиять можешь — оно всегда как-то успокаивает.
— Ща! — крикнул он Соловью, чуть переводя дух. — Что, Фока, цел? Пошли, помочь надобно. Наши-то под бревнами еще. А ты скатерку не забудь! Ууу, морок проклятый, — не поверил он сразу ни в это небо, ни в это солнце, ни в эти деревья. Так вот и вышло.
Пошел, книжку подцепил, упрятал осторожно за пазуху. Потрепал Даньку по плечу:
— Молодец, малой. А книжку не трогай лучше. От лукавого это — тамошние слова переписывать. Хоть будь ты сто раз мастер.
И двинул Маринку искать под развалинами.
|
|
224 |
|
|
|
|
– Цел. Вроде... - тать утер тыльной стороной ладони испарину со лба, прогнулся назад, спину выпрямляя до хруста и выдохнул устало. Поплелся следом за княжичем, на ходу сгребая скатерку за пазуху.
– Сейчас наших соберем и пожрякаем, ага? - Фока криво усмехнулся Василию, ведь оно как: сеча сечею, а брюхо набить не забывать надобно.
|
|
225 |
|
|
|
|
Маринка поднялась из грязи и отряхнулась как собака. Девке было не хорошо, тело помнило страшную боль от растущей ветки и беспощадную неподвижность древесной темницы. И...Солнце. Пусть фальшивое и не настоящее. А недовольство собой грызло душу. И Ягу не она побила, и Ваську от крылана не уберегла. Данька молодец, конечно, но его ли заслуга, что ружье со смерть пулями ему досталось. Уж она-то выстрелила бы не хуже, и намного раньше, и не было бы всего этого ужаса. Ведь из пушки Маринка ведьму подстрелила.
В общем девка была злая на себя, Ягу, колдовство, предательницу - Мару и общую несправедливость жизни.
- Надо убираться от сюда, - бросила она и заозиралась в поисках потерянной сабли.
|
|
226 |
|
|
|
|
Николка по прежнему был на старом месте - в дальнем конце болота, на пустующем и разоренном подворье, оставшемся без дома. Один поломанный частокол со старыми деревьями, а за ним - дерево с человеком внутри. Дерево усыхало - мудрено ли, без Бабушки-то - а вместе с ним усыхал и сам Николка. Истощенный, бледный, едва уже шевелящийся, он все-таки нашел в себе силы поднять голову, приоткрыть один глаз, и... улыбнуться Олене.
- Говорил же. - Просипел паренек, улыбаясь. - Не одолеет нас старая. Вот и не одолела.
В этом жалком подобии голоса все равно умудрялась слышать Оленка бесшабашные нотки извечного весельчака. Вспомнилось некстати, как говорил он так с Оленой. Уж как ни била, ни мучала, ни морила его голодом Баба-Яга, а он все равно нет-нет да улыбался Оленке, ободрял её, одной фразой или словечком заставлял её саму на мгновение улыбнуться(или же смутиться и зарумяниться), заразившись неистребимостью духа молодого деревенского красавца. И даже сейчас Никола пытался вновь её ободрить.
- Не иначе, снова спасать меня надумала. - Сипел Никола, и веселость его разбавилась изрядной долей печали. - Добрая ты. Только не надо этого. Оставь.
Тяжелый вздох, напоминавший предсмертный хрип маленькой птички, вырвался из сдавленной деревом грудной клетки.
- Ни к чему мне живым быть. Хоть и вытащишь из дерева, а ноги мои меня уж и не держат, и в руках силы нет, и дышу через раз. Все одно, что покойник, разве это жизнь? И возвращаться домой не хочу. Не ждет уж никто. Давно для них умер, не хочу возвращаться такой развалиной. Оставь, Олена. Давай лучше... п-просто попрощаемся. По-правильному. По-человечески.
Олена чувствовала, что Никола не сказал еще чего-то, что тяготело над ним, но отчетливо поняла, что просит он искренне. Он действительно не хочет больше держаться за свою жизнь, и ждет смерти, которая уже совсем близко. Последние минуты для себя у неё вымаливает, крепится, держится, почти из последних сил.
Другие герои тем временем освободили всех своих, а Осьмуша отполз в сторону от Яги, которую увлеченно раздирали волки. Ему явно очень хотелось последовать за Оленой, но он еще был очень слаб, а к тому же, похоже, догадывался, что может застать её в не самый удобный момент. А потому - угрюмо и молча поплелся поближе к Рощину.
Соловей вытащил из-под развалин Батыра, бегло его осмотрел, и вынес свой приговор.
- Жить будешь. Эх, монахиню б сюда нашу, а... Не герои, а калечная ватага мы сейчас. А отсюда еще назад плестись по этому лесу.
|
|
227 |
|
|
|
|
- Что ж, что никто не ждет, Никола; свет не без добрых людей, чай... - стала Олена горячо убеждать Николу. Да осеклась, горло спазмом перехватило. Не увидела глазами, а почуяла: тихий он изнутри, прозрачный, легкий. Нет в нем сил жить. И желания жить тоже нет. Лечить его можно. Да вылечить нельзя.
Олена усилием воли подавила плач сиротский по другу задушевному, по его щедрому и отважному сердцу. Губу до крови прикусила, голову запрокинула - слезы обратно в глаза загнать. Не хотела она выть по Николке как по покойнику.
Подошла к деревцу близко, виском к коре припала - словно прислонилась к его холодеющей щеке, проросшей корой. Улыбнулась через силу; льдинки в глазах растопились, поплыли непрошеными светлыми слезами.
- Да, Николушка, - сказала. - Мы одолели. Сгинула она. Навсегда. Ее нет, а мы есть. А там, глядишь, мы солнышко вернем, так и совсем жизнь хорошая будет. Я буду и ты будешь... со мной всегда. Что бы со мной ни сталось, куда бы я ни пошла, кто б рядом ни был - у меня в сердце будет горенка затворенная такая, где будешь ты да я. Ты всегда будешь таким, каким видела я тебя - веселым и звонким, как родник в бору. Будем за руки держась беседы говорить, как, помнишь, говаривали раньше; ты будешь мне свистки из бересты резать, а я тебе венки плести; да в горелки бегать с тобой будем на опушке. И радостно так будет, легко. Ты ж для меня надеждой был и радостью моей без боли и печали; так и будешь. Теплом своим ты меня отогрел, не дал застыть в лютую стужу, горел как свечечка на ветру; так и всегда светить ты мне будешь сквозь мглу. Не думала я, не гадала, что буду провожать тебя, Николушка; ан вон как вышло. Спасибо тебе за все, друг сердечный, да прости меня, а я помнить буду, пока жива.
Олена говорила, гладила Николку по шершавой коре, а потом, когда слова кончились, замолкла и стояла, держа в руке его руку-ветку, слушала, как иссякает дыхание и тонкий голосок жизни умолкает в нем; и не оставляла, пока он не затих навсегда.
|
|
228 |
|
|
|
|
Олена жалась к иссыхающему древесному стволу, говорила, плакала - а пока говорила, Никола улыбался ей, с печальной заботой глядя сверху вниз. Со скрипом и треском опустились ветви дерева, чуть обхватывая Оленку неловким объятием. Она продолжала говорить, обещать, а Никола слушал, закрыв глаза, и его дыхание становилось все реже и тише. Когда у Олены кончились слова, и наступила тишина, она услышала, как прозвучали совсем близко последние его сиплые вдохи. Один, другой... И всё.
Никола ушел с умиротворенной улыбкой на истощенном лице, словно бы и не мучился никогда, не страдал, и ни о чем не жалел. Смерть его была тиха и милостива, похожа чем-то на глубокий сон, из которого больше не возвращаются. Ветви окончательно утратили свою странную живую гибкость, превратившись в сухие и ломкие коряги без листвы. При желании достать из древесного плена человеческое тело не составило бы большого труда.
|
|
229 |
|
|
|
|
Теперь, когда Николка уже покинул ее и не надо было притворяться и сдерживаться, Олена зарыдала, колотясь головой о сухой ствол. Похоронить бы Николку по-людски. Жаль, матушки Мирославы здесь нет, молитву прочесть какую надо. Олена всхлипунла, затихла; оглянулась. Горе ли, страх ли большой - что его пересилить, надо дело делать; а там, глядишь, уж не так тяжко на сердце. Падальщики все шли и шли. Глядишь, до мертвого тела доберутся, а там и за живых примутся, благо крови на их помятых-побитых телах хватает, чтобы раздразнить хищников.
- Отпусти, дерево, человеческую плоть, - дрожащим голосом проговорила Олена. - Мать-Сыра Земля, прими дитя твое Николу; из утробы твоей вышел, в нее пусть воротится...
И пошла, утирая слезы, дело свое делать - лечить. Осьмуша на ногах еле держится; степняк тоже... не держится никак; да Маринкины ветки заблудились куда им расти, не иначе. Поправить надо все это.
****
Олена, вытирая мокрое лицо рукавом, вышла из-за частокола.
- Никола умер, - сказала будничным ровным тоном, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Осьмуша стоял, шатаясь, дышал все так же сипло; кровь запеклась в углах губ.
- Прости, - сказала Олена, касаясь его бока ( острая боль при каждом вдохе передалась ей через пальцы, перехватило дыхание; ребра переломаны, грудь изнутри проткнули. Человек, может, задохнулся бы, а осьмушино бессмертие поддерживало его сознание, не давая впасть в забытье.) - Не должна я была тебя оставлять с битыми костями, но Николу проводить надо было. Нехорошо человеку умирать в одиночку, без друга рядом. Все, отмучился Никола. Ну ка, прислонись вот к частоколу, вдохни поглубже и не дыши сколько выдержишь; ребра сращивать буду. Будет больно, потерпи.
И ни одного слова о мертвой сестричке. Подохла - туда ей и дорога.
***
Потом до героев дело дошло. И слезы обсохли. Сказано ж, работа целит и врачует лучше любого лекаря.
- Ну что, герои? - сказала уже бодрее. - Лечиться будем? Марин, чтой-то у тебя веточка из глаза торчит? Эт чой-то она расти вздумала куда не надо? Сейчас... А Батыр, лежать не время, неровен час, волки заедят.
***
И когда герои стали более живыми, чем мертвыми, а Оленина рука распухла и онемела как неродная , Олена взялась за себя. Было непросто - как себя лечить-то? По себе самой силушку гонять туда-сюда... Сапожник без сапог.
***
А в самом конце она подошла к Даньке и сказала ему дрожащим голосом:
- Данька. Ты ж меня от самого черного ужаса в моей жизни избавил; такой камень с души снял. Даже не знаю, как благодарить тебя-то. Слов для этого не хватит.
Результат броска 1D100+40: 78 - "Управление растениями".
Результат броска 1D100+40: 131 - "Мать Сыра-Земля".
Результат броска 1D100+40: 85 - "Траволечение 40"
Результат броска 1D100+40: 90 - "Управление растениями"
Результат броска 1D100+40: 91 - "Траволечыение"
Результат броска 1D100+40: 105 - "Траволечение 40"
|
|
230 |
|
|
|
|
Данька сморгнул остатки слёз и поднялся на ноги уже прежним деловитым мастеровым, только что уставшим сильно. Немудрено! После такой-то работёнки, за которую вся награда одна похвала да то, что живой остался.
– А зачем вам Кот книгу эту дал, княжич Василий? Или откуда она у вас? Это ж такая... Такое...!
Данька семенил позади рослого ратника, никак не умея подогнать шаг тому вровень. Сказать или не сказать, что видел Кота этого? Да зачем. В конце пути всё равно всё на свои места встанет.
– А книга эта, она прошлое же тоже рассказывает? Если так, то мне наверно надо будет ещё один раз в неё заглянуть. Переписывать не буду!
Узнать бы что-то о мастере-в-машине...
По пути наткнулся Данька и на черепушку, что так помогла из плена древесного выбраться. Он наклонился и подобрал её, нерешительно прислушиваясь к шёпоту бывшего ведьминого посоха.
"Ну как, парень, упокоился уже али как?"
Свои потихоньку приходили в себя. Прав Соловей, потрепали их в этой схватке, потрепали. И всё же отрадно было видеть всех живыми. Кроме Олены, пожалуй, которая и живая-то не краше мёртвой от отошедшего Николки возвращалась.
Данька вздохнул тяжело и опустил взор в землю. Не всех уберегли во время битвы.
Остаётся лишь вернуть солнце, чтобы хоть как-то оправдать жертвы всех павших.
Отвечал же Олене бездумно, по началу глядя в сторону:
ー Верю, будь то в твоих силах, и ты бы меня от плена и погибели избавила бы.
А как повернулся к собеседнице, наконец, так и стерпел ровно взгляд её бездонных светлых глаз. Улыбнулся даже слабо.
ー Мы всё ещё герои и доля друг друга, Олена.
Смутился вдруг Данька. А не заметила ли ведунья, как к книге волшебной потянулся? Не это ли под "самым чёрным ужасом" подразумевала: быть переписанной? Ну всё, хватит гаданий да недомолвок.
ー Слушай, я бы этого не сделал. Да, подумал сперва, что так легче будет: вырвать, вычеркнуть, словно не было. Раз уж возможно такое. Любовь же что волшба, и чем же такая волшба лучше, чище, правильней переписывания сказки? Книги такой не касаться ー всё равно что без отвара целебного выздороветь пытаться! Но потом, как заглянул внутрь, ясно стало: кто таким простым путём "выздоравливает", тот баловень судьбы и урока жизненного не запомнит. Снова проторенной дорожкой пойдёт, искрой прошлой грезить, семью чужую рушить, утерянное вернуть пытаться. Я лучше так, сам, закалюсь и лучше стану, без волшбы волшбу одолею.
Выговорившийся Данька опять улыбнулся, светлее прежнего.
ー Видишь, уже "на ноги встал": о важном с тобой говорю, в глаза твои прямо смотрю... бездонные...
Грустью надломился голос подмастерья. Упал болезный, рано бодрости здоровой порадовался. Лежи-долечивайся!
Данька сглотнул и всё-таки отвёл взгляд в сторону, дёрнулся рукой словно бы соринку из глаза вынуть, моргать стал часто. Авось не заметит Олена, улыбнётся в ответ да к Осьмуше скорее вернётся.
|
|
231 |
|
|
|
|
А Батыр все хмурый ходил да молчаливый, ни с кем не разговаривал, только коротко за спасение из под обломков и лечение поблагодарил товарищей. Можно подумать, Николку он жалел, но нет - безразличен ему был померший юноша, да и сам степняк хотел его зарубить еще недавно и сейчас считал, что эта идея хорошая. Ну все равно же помер малай, не оправдались надежды урусские на его спасение из дерева чародейского, так чего было столько шума разводить? Убить бы его сразу и дело с концом, самое правильное решение получается.
Но не это героя тревожило, а то что бой без него и закончили, застрелили старуху коварную из ружья, будто муху прихлопнули, а Батыру с его саблей булатною так не разу ударить и не выпало. Относился он к оружию огнестрельному с недоверием и презрением, ведь орудовать им мог даже раб, научиться стрелять дело плевое, целься палкой огнестрельною куда надо, да стреляй. Ни уменья, ни навыка оружейного для такой задачи не надобно, вот на коне с лука стрелять по противнику, этому надо учиться смолоду или саблей да пикой орудовать в конной рубке с врагами участвовать, только воин подобное выполнит, а крестьянин конечно не справится, упадет с коня до сражения не доехавши, поломает себе еще что-нибудь.
Потому степные жители, у которых каждый мужчина всадником от рождения был и воином на полях битв славу много веков обретали и победу одну за другой одерживали, а оседлые слабаки, что зерно засевали в землю, ничего им почти не могли противопоставить, только если пригонят дружину княжескую, на конях и в доспехах одетую. А с оружием огнестрельным, гром-палками проклятыми, теперь все эти крестьяне вчерашние, да мещане бесполезные, легко обучались и в битву шли, залпом стреляли из пищалей своих и падали воины кочевников как трава, серпом скошенная, приняв смерть от противника, которого никогда за ровню не считали, который воином то никогда и не был.
А теперь еще урусы с ружьями и ведьм отстреливать начали, забирая славу и почести у Батыра своими действиями. Потому и молчал сын степей, с героями не общался почти, переживал, что сложилось в бою все так, по его разумению, неправильно.
|
|
232 |
|
|
|
|
— Да не, монахиня ему не поможет, — хохотнул Василий, помогая Соловью достать батыра. — Он же некрещеный. Смотри хмурый какой! РОЖоджпа кислая, что твой кумыс! Это он ярится, что ему великана зарубить не дали. И Ягу. И паренька, в дерево вросшего, до кучи. Батыр у нас доооообрый!
— Зачем-зачем... — ответил Василий Даньке. — Нашел, у кого спросить! Чтоб нам попроще было, вот зачем! Бои, Даня, это страшна, только ожидание боя куда хуже. А может... может, ему так интереснее. А книгу бери, конечно. Только вперед не листай. Тоже ничего хорошего не выйдет. Судьбу, сам знаешь, на хромой кобыле не объедешь. А еще, Дань, послушай моего совета...
Княжич наклонился пониже, чтобы только подмастерье его и слышал.
— Махни ты на нее рукой. Чего тебе? Ты много баб знаешь? Нет, немного. И не знаешь, какие тебе нравятся на самом деле. Олена — не от мира сего она. Ты вот все горюешь, я же вижу, а головой подумай. Она колдунья да ведунья, про неведомое, про жабьи лапки, про мышиную косточку. В лесу полжизни просидела и еще полжизни просидит. А ты к людям тянешься как-никак. К настоящему. К ружьям, к механизмам, к пользе, к труду. Тебе девка нужна, которая потом в нормальную бабу превратится, только неглупую. Мы как солнце добудем да вернемся — там выбирай любую, какую хочешь. Я тебе потом расскажу, как там что с ними... там... несложно, короче. Если сможешь бабу хорошую, правильную выбрать, она тебя и твое мастерство в сто раз сильнее сделает. Сам удивишься! А Олена — не сделает. Втрескался ты в нее по случаю, и забудешь так же. Оно, Даня, может, сложно поверить, но само проходит как-то. И снова ты счастлив и весел. Уж поверь. Такова эта самая... природа. А это... не для тебя это все. Не лезь ты в чужой хомут, свой ищи. Иногда, Дань, со стороны виднее. Просто вот возьми прямо сейчас, и махни рукой. Махни-махни. Вот так.
И показал, как на Руси рукой машут: как в пропасть что кидают. Эх! — и с концами.
|
|
233 |
|
|
|
|
Она думала, Данька сейчас взгляд отведет, нахохлится, буркнет что-то, мол, отстань, не лезь в душу... Дак если вместе идут, что ж вечно друг от друга воротиться и косоротиться, стенки строить? Глупо это. А тут вдруг чудо случилось - Данька говорить стал. Трудно ему говорить. Дак кому ж здесь легко-то? Олена поглядела на него без улыбки, пытливо, строго; опустила глаза.
- Я знаю, Даня, что расхотел переписывать; это я так просто испугалась немного. Я понимаю, иногда очень хочется... Да прошлое переписывать - это обман один, ты ведьму Веру вспомни с ее приворотами. Нет волшбы в любви никакой, тут просто все. Это доля наша каждую минуту плетется, как сказка сказывается - сама по себе вроде, а не перепишешь. Вот как бы будущее написать своими руками по правде, не по лжи. Может, и свое слово супротив котовьего молвить придется, а как оно выйдет - свое супротив котовьего - там уж кто знает. Ты прав, пожалуй, есть доля у нас общая - геройская там или нет, не скажу - эта дорога за солнцем вслед. По ней мы вместе идем, нечего нам тут делить и нечего обиду держать. А что дальше, как сказка кончится, я не заглядываю - не хочу, Даня. Я одного хочу - чтоб между мной и тобой все честно было, по-людски, а не по-геройски. Спасибо тебе за искреннее слово. Сердце свое ты закалил уж крепче нету - как книгу эту проклятую бросил. Она нам только для искуса дана, не иначе...
Только что не поклонилась Даньке; да и повернулась спиной к нему. Нечего зря ей смотреть на слезу мужскую, которую поцелуем осушить не сможешь; горькая она. А сама впрямь к Осьмуше пошла - не миловаться, а собираться в дальнюю дорогу. На людях она ему нежностей особых не выказывала. Рукой еле коснуться, взглядом пригреть - вот и вся скупая ласка. Разве что молча рядом встать.
|
|
234 |
|
|
|
|
Олена не улыбнулась, не пожалела, не задержалась, никак иначе не вспугнула робкую птицу Данькиной надежды. Закрутила его жгучая смесь ревности и сожаления, смирения и просветления, вознесла на крыльях духа, так, что будто бы увидал он что-то на горизонте. Странный отблеск. Туманный ответ. Надежду если не для себя, то для мира.
Ничего он знахарке не ответил и взглядом провожать не стал, но думу додумать ему не дали.
Василий дело говорил, и не наобум, а с пониманием, на опыте личном основанном. И всё равно у Даньки от разговора этого аж кулаки до боли в костяшках сжались. Умом он быстро понял, что на разницу в возрасте злится, на фору нечестную во времени, что княжич имел, ну и на замшелое от древности право старшего поучать младшего. А ещё на страх смерти, от жизнелюбивых слов княжича прорезавшийся. С первого глупо беситься, со второго недостойно. Да ведь сердцу не прикажешь ー всю силу воли Данька приложил, чтобы ничего поперёк Василию не сказать язвительно али грубо.
Что ж ты раньше времени слабину даёшь, княжич!? Размечтался, словами красными и пряников сладких испёк, и картин прекрасных намалевал! Это ты любую выбрать можешь, по-барски эдак, смотрины со всех земель устроив! Это про тебя, главу отряда геройского, в первую очередь слава по всей Руси пойдёт! Это ты все шансы вернуться имеешь, любимый и счастливый, а потому невниманием Котовским милованный! Да ты-то и подмастерью простому бабу подберёшь, и татю, и степняку, и кому угодно, только всё в твоём разумении мира, где для каждого человека жизнь тобою расписана. Только светлый твой и радостный мир без солнца не завертится, не заработает...
Данька оборвал поток неуместных мыслей и брезгливо задавил в себе малодушие. О чём он сейчас думает, зачем это всё? Мечты о славном будущем, об объятиях родительских, о свадьбе ー они только от дела отвлекают, злость и горечь стачивают, а в этой сказки они подспорье, они ключ, они меч в сердце зла.
А то, что Василий о добре думает, то даже хорошо. После возвращения солнца жизнь не заканчивается, и княжичу её ещё налаживать и налаживать.
Вместо спора, оскала или безразличия кивнул Данька в ответ со всей серьёзностью:
ー Если вернёмся, то послушаю, как там что с ними с бабами. Тогда и рукой махну, ー Быстрым скосом глаз показал, на кого махнёт. ー А пока что ты мне поверь, княжич, всё вот это моё и её ещё для дела пригодится сможет.
Так внимательно, снизу-вверх, со смесью лёгкого недоверия и робкой надежды на понимание, смотрят дети на взрослых.
А в стороне да уже в одиночестве, с лёгким сердцем и светом в душе думу думать хорошо.
Данька спокойно поднял ружьё Гримма и неторопливо зарядил его второй смерть-пулей. Третью и последнюю зажал крепко в кулаке и на миг зажмурился. А как выдохнул и ослабил хватку, так сам про себя и одобрил задуманное. Кота Учёного помянул молча, беззлобно, тоскливо. Соратников-солнцеходов грустным взглядом осмотрел, долго задерживаясь на каждом, изучая, припоминая. На Чернавке остановился и кивнул вновь.
Да, вот она сможет.
|
|
235 |
|
|
|
|
После того, как Олена немного восстановила состояние героев и свое собственное, они заспешили уйти из лесу. К этому времени от тела Яги уже мало что осталось, кроме бесформенных окровавленных лохмотьев, да и несгоревшая плоть на костях Святогора иссякала. Герои успели уйти очень своевременно, под самый конец этого мрачного пиршества. Обратная дорога была намного проще – клубок без затей катился по тропам, прпотоптанным людьми, не уходя неожиданно в чащу, не обходя невидимые препятствия, как раньше. Когда герои вышли из лесу и отправились к дереве, где оставили своих коней и карету – деревня встретила их мрачной тишиной. Люди, видя героев, уходили прочь с улиц и дворов, закрывали двери, захлопывали ставни. На героев смотрели с ненавистью, которую даже не пытались скрыть, и только страх перед неминуемой расправой останавливал местных наброситься на них. У деревенских хватило ума не тронуть и коней, но очевидно такой соблазн был – семья, у которой коней оставили, издали наблюдала, как герои грузятся в свой заморский тарантас, сохраняя многозначительное молчание. Кони были некормлены и неухожены, а отданные за это деньги были с долей брезгливости возвращены обратно. Ничего удивительного в том не было – герои убили покровительницу этих мест, единственную защитницу и последнюю надежду, которую не дали им ни князья, ни бояре, ни царь. Без Яги эти деревни обречены были обезлюдеть так же, как обезлюдели и другие селища, слишком отдаленные от крупных городов.
Оставаться здесь дольше и вводить этих людей в искушение было нельзя. Герои поскорее собрались, и уехали прочь, оставляя эти мрачные земли позади, на пролистанных уже страницах их собственной истории, которую они творили. Книга котовская отсчитывала каждую версту, с которой они удалялись от земель Бабы-Яги, и каждую версту, приближавшую их к концу.
Страниц оставалось совсем немного.
|
|
236 |
|