Эта история была о двоих, приехавших из Москвы с динамитом.
Остальные оказались в сущности просто статистами, попутчиками. Появились, сверкнули пару раз и ушли в закат. Но если осторожный Душан с каждым часом в родной стихии как будто раскрывался, то Левин, на вокзале готовый "вот прямо сейчас" убить кого-нибудь, предлагающий собственные, невероятные прожекты, с каждым часом терял свою решимость, погружаясь в бездну экзистенциальных противоречий. Определенную опору он попытался отыскать в Шаховском, но Шаховской кинул его именно тогда, когда более всего был нужен.
Для человека, страдающего от невроза, люди это якоря. Возможности зацепиться за кого-то, двигаться в фарватере... Интересно, что сталось бы с Володей, увлекись он в своё время, скажем, медициной? История не знает сослагательных наклонений — он увлекся террором. Причем террором с очень опасной суицидальной подоплекой, скрывающейся от окружающих за резкими разгонами и такими же резкими торможениями.
Казалось бы, каждый должен знать, не стоит ходить в бордели одному. Уж если идти, так с другом, который если что поддержит, так сказать, словом и делом (где-то здесь маленький чертенок на плече, сподвигнувший идти к женщинам, мерзко захихикал), ну либо к какой-нибудь этакой Сонечке, которая семейство кормит...
— Знаешь, она ведь красивая была... И умная. Что в женщинах впечатление производит, так это ум.
Апатично рассказывал барышне, имя которой уже позабыл, Левин, в перерыве между играми, многие из которых были печально знамениты своей опасностью для интимного здоровья. Он ведь не был аскетом, Владимир Осипович, совсем и отнюдь не был. Был меланхоликом — с иными симптомами, но теми же результатами.
— Почему, Лиза...
Это уже Лизавета Михаллна в бреду примерещилась.
— Женщины так слепы? Влюбляются в позеров, балагуров, картежников, усачей... В этих-самых уродов-ниродов... А живое сердце, тонкая натура, боль души моей это им до того самого места, куда я тебя, милая моя, с позволения сказать, ёб. Pardonne-moi, подруга. Я как видишь, пьян и в состоянии нахожусь вообще нецензурном... Сам не знаю что говорю, Лизонька... Дай-ка я тебя поцелую. А еще разок...
Он вдруг рассмеялся, глупо, беспричинно, просто от того что захотелось.
— Ненависть, безразличие и страх. Вот и всё, что царит над этим миром, что этот мир дал мне, а я от него увидел. Они все смотрят мимо, проходят мимо. Но они ведь получат, да, кошечка моя? Ведь получат? Мы им покажем. Молчи. Молчи, твою мать. Дура ты Дашка, что меня бросила, дура! Ка-пи-ту-лянт-ка! Суф-ра-жист-ка! Да и просто дерьмо, дерьмище! Нет ты погоди, погоди. Увидишь какой большой человек Володя Левин станет, сама прибежишь чтобы за щечку так сказать...
Слезы побежали по щекам. Боль старой обиды всплыла с новой силой, с остротой разгоряченных чувств.
— Помоги мне, кошечка. Ну пожалуйста. Один я совсем, в целом мире. Сдохну, а всем плевать будет. Кроме мертвых. Живые-то меня уже похоронили, ступай, мол в хлев, и пусть тебя сожрут свиньи. Ты вот знаешь как это, когда каждый день больно? Готов, готов любить людей, ну да где эти люди? Кругом одни людишки, микробы... Больно мне. Очень больно. Только с тобой хорошо. Люблю я тебя, Дашенька. Понимаешь? Лю-блю.
Всматривается в лицо, ища признаки понимания. Не находит.
— Твою мать. Сука ты, баба. Все вы суки. Только для одного и годитесь, а в остальном — нуль. Импотенция!
Хлопнул что-то. Кошку, кажется. Кошка обиделась.
— Знаешь, однажды мы освободимся от вас совсем. Там, за гробовой доской. Подыхать-то все в одиночестве будем. И вот это-то будет настоящее счастье. Когда никто тебе не нужен.
Тут ход мыслей прервался, и пришло время позора.
Позора, вселяющего странное чувство удовлетворения.
Насмешки над собой, над собственным убожеством. Жалкий, слабый человек, позволил опоить себя, обобрать. Такого-то и бросила Дашенька.
Такого-то и бросила.
А ну в реку прыгнуть?
Весело было бы.
Как в Комедии.
— Молилась ли ты на ночь, Катерина?
— Я всё на Волгу смотрела.
Тьфу, путаются мысли.
Решено, прыгать.
Прыгать-прыгать-прыгать.
Водичка...
Сам не заметил как уснул.
А когда проснулся, над головой стоял Душан.
Кажется, штаны на Левине были. По крайней мере это было первое, о чем он подумал, есть ли штаны...
— Душан, а Земля круглая?
Спросил Володя, чуть моргнув глазами.
— А то я к краю Земли шел. Знаешь, как Колумб. А потом упал, и раз — снова здесь. Оказалось круглая она, понимаешь? Круглая...
Левин рассмеялся и предпринял отчаянную попытку снова лечь спать.
Здесь было хорошо — прохладно и влажно...