ВОСТОЧНАЯ ВЕРАНДА | ДОМ ЭЛРОНДА
РАЗДОЛ | ЭРИАДОР
Летоисчисление Королей: 29-й день месяца ветров, 1979 г. Т. Э.
Летоисчисление Раздола: 39-й день сезона пробуждения, 123:26
Летоисчисление Гномов: 4-й день месяца зелёного благословения, 9599 г.Аккуратные письмена покрывали лист бумаги, пахнувшей одновременно и луговыми цветами, и библиотечной пылью: Приветствую и желаю долгих лет благоденствия и благополучия!
Мне доложили, что несколько дней тому назад вы, в числе прочих, оказали честь моему дому своим визитом — который, к сожалению, не состоялся по причине моего отсутствия в Раздоле, и что вы желали побеседовать на тему нового отряда, который я планирую собрать. Я наслышан о вашем мастерстве, и потому готов обсудить детали — пожалуйста, заходите в гости завтра на рассвете в мой Дом.
— Элронд Такое письмо в один прекрасный вечер получили шестеро: два гнома со своим другом-хоббитом, эльф и двое людей. Как мы знаем ныне, тысячу лет спустя, сии строки стали теми самыми семенами, из которых выросло могучее древо сказаний, имя которому — «Серая Книга». Это редкая и невероятно ценная летопись, приоткрывающая завесу времени и повествующая о тех годах, о которых, увы, сохранилось слишком мало сведений в более известных трудах, будь то «Книга Королей» и «Книга Наместников» дунаданов или же эльфийское «Сказание Лет»; ну а гномы, как известно, слишком скрытны, чтобы делиться своими манускриптами с чужаками. До наших дней дошло всего три копии «Серой Книги»: одна хранится в библиотеке Ортханка, недоступная обычным смертным по причинам вполне очевидным; вторая пылится на полках Архива Минас-Тирита, и, зная нрав Наместников и их подозрительность к излишне любопытным, лишь немногие имели возможность побывать в его хранилищах; третьей же владел я, ваш скромный слуга... Владел, пока жил в Эсгароте. Но ни я более не живу там, ни Эсгарот не живёт так, как прежде: испепеляющее пламя дракона сожгло почти весь наш Озёрный Город, а с ним — и бесценные рукописи в моём доме. И потому моей задачей будет пересказать вам содержание «Серой Книги» настолько точно и полно, насколько я его помню. А помню я то, что всё началось на одном вечернем пиру, устроенном прямо во Входном Зале Элрондова Дома… ᚛ ᚜ НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ ᚛ ᚜ Посол короля Дурина VI — достопочтенный Ори сын Оина — прибыл со свитой аккурат на начало одного из самых главных гномьих торжеств в году, именуемое «Зелёным Благословением», и отмечающее расцвет природы и возвращение весны. Не удивительно, что Элронд, славящийся своей любовью к гномам и почтением всех культур и традиций Средиземья, решил устроить торжественный пир, дабы потешить своего гостя и его спутников, которые в этом году не смогут отпраздновать Зелёное Благословение в родных залах Мории. Правда, учитывая предполагаемое количество участников застолья — самого крупного в Раздоле за последние столетия, — устроить его решено было не в Большом Зале, как обычно, но во Входном Зале — самом большом помещении Дома Элронда, которое, к тому же, имело прямой выход на Восточную Террасу, с которой открывался великолепный вид. Огромный продолговатый очаг, по данному случаю сложенный во Входном Зале из гладкого серого камня, занимал центр помещения, и весело потрескивающее в нём пламя отбрасывало тёплые золотистые блики на резные деревянные колонны. Снаружи, за высокими стрельчатыми окнами, на укрытую в ущелье долину Раздола уже спустились густые синие весенние сумерки. Хрустальный шум водопадов неумолчно звучал во тьме, не нарушая, впрочем, покоя вечера, но здесь, внутри, царили уют и умиротворение, которое поддерживала негромкая, струящаяся словно вода лесных ручьёв музыка. Воздух был напоен ароматами сосновой хвои, едва уловимых эльфийских благовоний и дразнящими запахами дивных яств. Длинные столы, застеленные белоснежными льняными скатертями, ломились от угощений, столь непохожих на тяжелую, обильную пищу трактиров Подгорья или каменных залов Кхазад-дума — даже пир эльфы способны были превратить в нечто лёгкое, эфемерное, изящное, пусть и невероятно сытное. Перед гостями в изящных плетеных корзинах высились горки ещё тёплых белых хлебцев из тончайшей муки; их хрустящая корочка так и просила, чтобы на мягкий мякиш намазали густой, прозрачно-золотистый вересковый мёд и смешанное с душистыми трамами сливочное масло. В неглубоких серебряных чашах, словно драгоценные камни, россыпью лежали лесные дары: отборные орехи, сладкие коренья и алые жемчужины земляники, которую эльфы благодаря своему древнему искусству умели сохранять сочной круглый год — талант эльфов противостоять тлену и увяданию многие прочие народы воспринимали как магию, но всё дело было в том, что эльфы как никто иной были близки к природе. На широких блюдах, украшенных веточками розмарина и диких трав, подали запеченных до золотистой корочки перепелов — мясо их было удивительно нежным, не оставляющим чувства тяжести. Рядом исходили паром тонко нарезанные ломти оленины, щедро политые густым, терпко-сладким соусом из горной ежевики. А для тех, чье сердце тосковало по домашнему уюту, нашлись и десерты: запеченные с пряностями яблоки, источающие духмяный аромат корицы, и легкие медовые коврижки, один укус которых, казалось, снимал любую усталость от долгой дороги. Слуги наполняли высокие серебряные кубки светлым эльфийским вином. Искрящееся, почти неотличимое на вид от чистейшей родниковой воды, оно не туманило рассудок, как крепкий эль людей или гномов, но обостряло чувства, прогоняло тревоги и вселяло в души светлую надежду. Тем же, кто предпочитал влагу самих гор, подносили холодную, обжигающую льдом воду из водопадов Имладриса, настоянную на дикой мяте. — И что? Жили они долго и счастливо, и померли в один день? — Рокочущие раскаты голоса Ори, посла Кхазад-дума в Раздоле, покатились вдоль длинного стола в сторону Элронда, сидевшего по другую сторону вместе со своей супругой, величественной Келебри́ан. — И нарожали кучу эльфо-гномов? Гномо-эльфов? Да как их вообще называть нужно было бы, если бы такое приключилось взаправду? Ты, ваше раздольское светлейшество, должен в таких вещах смыслить, как-никак, ты ведь тоже полукровка. Ори пригладил свою роскошную рыжую бороду, заплетённую в добрую дюжину косичек, отсалютовал сыну Эарендила кубком, в котором плескался эль, а не вино, как у большинства гостей этого застолья, и с видимым удовольствием отпил хмельного напитка, пока почти все присутствующие за столом замерли в холодном ужасе, предчувствуя вспышку гнева со стороны Элронда. Как было прилюдно известно, Полуэльф в молодости отличался горячим нравом и совершал безрассудные поступки (что списывали, несомненно, на его человеческую половину души). Но опасения вмиг развеялись, когда Владыка Имладриса искренне и заливисто расхохотался в ответ на слова гномьего посла и, отсалютовав Ори в ответ и испив из своего кубка, принялся отвечать, всё ещё посмеиваясь: — Да уж, кому как не мне, верно? Но ты забываешь об одном весьма важном факте, мой старый друг, а то и даже двух: во-первых, и эльфы, и люди — дети одного Творца, сиречь созданы по образу и подобию друг друга, и потому способны давать жизнь тому или той, кто родился благодаря любви человека и эльфа. Не без последствий, конечно же — любой полуэльф, как и ваш покорный слуга, — Элронд отвесил изысканный поклон гостям за своим столом, — рано или поздно обязан выбрать лишь один путь, ибо идти одновременно по двум дорогам просто невозможно. Гномы же — чада Аулэ, да будет всеславным его имя в веках! — и потому неспособны создать семью с потомством, если их избранниками или избранницами будут люди или эльфы. Ну и во-вторых, в отличие от гномов и людей, наш дух безраздельно властвует над плотью; эльфам неведомы слепая страсть или помутнение рассудка. Наша любовь — это всегда зов и единение душ, причём — возвращаясь к моему «во-первых» — душ родственных, то есть двух эльфов, либо эльфа и человека. — Ну ты и зануда, твоё светлейшество! Такую роскошную сказку зарубил на корню, — Ори махнул рукой в сторону Элронда и повернулся к тому собеседнику, который и стал причиной этого диалога: купец из Тарбада пытался было развлечь гномьего посла историей о небывалой любви эльфийского воителя, забредшего под своды Кхазад-дума из Лихолесья, и талантливой гномьей мастерицы-ювелира. — А тебе, враль, от меня кукиш и никаких льгот на провоз товаров через наш город-государство! У кого-то ещё есть достойная история, которую уместно поведать в Зелёное Благословение? Праздник у нас, или что?! — У меня есть история, которая безусловно заинтересует и нашего гостеприимного хозяина, и всех присутствующих, и почётного посла из Мории, ведь она тоже про эльфов и гномов, но, в отличие от предыдущей — моё повествование абсолютно достоверно, — в ответ на призыв Ори сына Оина зашелестел негромкий бархатистый голос одной из тех, кто присутствовал за длинным столом Элронда. Молодая женщина, бледная, высокая, с огромными тёмными очами и замысловатой причёской из множества косичек, уложенных в подобие короны, изящно кивнула в знак почтения и Ори, и Элронду; при виде неё Полуэльф едва заметно нахмурился. — Давным-давно, ещё в те времена, когда небеса освещали лишь звёзды, однажды под могучей горой, чьё имя все знают, пробудился от вековечного сна один гном. Самый первый гном, если быть точным. Пробудился этот гном, и не понимал он поначалу, кто он, где оказался и в чём его предназначение, ведь не было подле него никого, кто смог бы ответить на сотни его вопросов, и потому отправился он блуждать по бескрайним коридорам, залам и пещерам этой величественной горы, — услышав начало истории, помрачнел и Ори сын Оина, причём не едва заметно, но вполне очевидно. — И блуждал он по бескрайним залам, но никак не мог найти выход; так продолжалось долгое, очень долгое время, но сколько именно его прошло — сие неведомо, ведь ни солнца, ни луны, по которым мы исчисляем часы и дни, и месяцы, и годы, тогда ещё не существовало. Когда жажда и голод стали невыносимы, наш гном наткнулся на огромную каменную дверь и почувствовал порывы ветра, проникавшие сквозь невидимые щели, и услышал шумы огромного мира по ту сторону двери. Но сколько ни пытался он открыть её, всё было тщетно. И тогда разгневался гном, и начал бить в неприступный камень своими кулаками, — женщина начала стучать о столешницу своими изящными бледными кулачками, сначала слегка, но с каждым новым ударом она вкладывала всё больше и больше сил, и вот уже блюда с яствами и кубки с напитками начали плясать на столе. — Бил он камень кулаками, бил, да приговаривал: idjnid! Idjnid! — незнакомка ударила о стол что есть мочи. Несколько кубков перевернулось, расплескав вино, и некоторые из гостей Элрондова застолья вскочили со своих стульев и отстранились от стола, со страхом и непониманием следя за рассказчицей. В дверях Входного Зала появились стражники, но Элронд, всё ещё с хмурой настороженностью разглядывавший странную женщину, дал им знак не приближаться. — И когда кровь его покрыла камень, первая пролитая кровь первенца Аулэ, камень заплакал рубиновыми слезами, ибо устыдился своей непреклонности, и рассыпался в прах… Прах, смешанный с рубинами такой неповторимой чистоты и красоты, при виде которых само закатное солнце устыдилось бы и не взошло бы впредь… Женщина подняла свои бледные худенькие кулаки, по которым теперь стекали капли тёмной крови. Безразлично взглянув на неё, незнакомка продолжила: — Гном не заметил эти драгоценности и пошёл туда, куда суждено ему было пойти, а слёзы камня — или, как их именуют ныне, Latus-‘Abad, «Слёзы Горы», остались лежать в пыли и каменной крошке, со временем покрываясь слоями грязи, пыли и новых камней, осыпавшихся во времена сотрясений величественной горы. Слёзы самого камня, порождённые кровью первого гнома. Драгоценные каменья, способные открыть что угодно и где угодно. Окинув взглядом всю добрую сотню тех, кто присутствовал в трапезной, — а они завороженно застыли, стараясь не упустить ни слова из таинственного, тёмного, но при том завораживающего повествования женщины с короной из косичек, — та продолжила: — А ещё жил да был эльф. Когда-то он был не совсем эльфом, но всё поправили законы Владык Валинора, — с лёгкой усмешкой незнакомка бросила взгляд на Элронда. — И когда один из его злейших врагов, Король-Чародей, поработивший половину Севера, веками наводивший ужас на оставшуюся часть Эриадора, Наместником которого наш эльф был назначен в незапамятные времена, наконец бежал, оставив свою армию и свой бывший оплот, свою гордость, своё сокровище… Форност был запечатан нашим эльфом, дабы ни силы Тени не смогли вернуться в него в попытках отыскать те могущественные предметы силы и те судьбоносные тайны, записанные на пергаменте, которые Чародей оставил внутри, ни обычные смертные — мародёры, которые себе же на погибель наверняка попытались бы проникнуть внутрь руин. Знайте: даже дня достаточно Тени, чтобы осквернить то, где она присутствует, а что говорить о полутора годах, в течение которых Король-Чародей безраздельно властвовал изнутри захваченного трофея, своей величайшей гордости, Форност Эрайн, «Северной Крепости Королей»?! Шелест встревоженного шёпота пронёсся по толпе слушателей; несколько женщин принялись тихонько плакать: горечь событий последних лет всё ещё горячей пульсирующей раной, которая никак не заживает, да и вряд ли заживёт, заставила многих снова пережить смятение и горе недавних лет. — Семь Печатей было наложено на Форност Эрайн эльфами, использовавшими свои чары и силу сияющего в середину лета солнца, которую заключили они в эти каменные скрижали. Но сколько их останется, если, скажем, нынешние обитатели Гундабада отыщут Слёзы Горы, да поймут, что сие такое, и решат сломать Печати? Что, если Слёзы Горы они уже отыскали? Как думаешь, Потомок Барахира, отыскали они те рубины, или нет? Женщина резко поднялась, и по охваченному тишиной трапезному залу разнёсся грохот упавшего стула. Почти тотчас же со своего места вскочил и сын Эарендила; но прежде, чем он успел что-либо сделать, незнакомка устремилась в сторону Восточной Террасы, и, как потом утверждали те, кто присутствовал на этом в высшей степени странном пиру, она не сбежала — точнее, не сбежала, как сделал бы это обычный человек. Достигнув мраморной террасы, женщина бросилась на пол и, когда её тело коснулось белоснежного мрамора, обратилась в чёрную ворону, которая, каркнув, улетела в стремительно сгущавшиеся сумерки. Элронд, не мешкая, отдал несколько команд стражникам, которым уже позволил приблизиться, и, не забыв вежливо поклониться присутствующим, что-то шепнул супруге и спешно покинул Входной Зал. Как возвестила ошеломлённым гостям застолья Владычица Имладриса, торжественный ужин в честь начала Зелёного Благословения продолжался. Келебриан призвала всех успокоиться и заверила, что её супруг займётся этой необычной гостьей, а также напомнила, что празднование начала Зелёного Благословения не должно прерываться из-за какого-то досадного и загадочного происшествия, и потому почти все, кто стал свидетелем произошедшего — а среди почти сотни приглашённых были и наши герои — вернулись к своим напитками и трапезе, а также принялись бурно обсуждать то, что такое они все увидели вот только что, и что бы это значило. 🝆 🝆 🝆 События того вечера не были преданы забвению; отнюдь, уже в тот же вечер и особенно на следующее утро весь Раздол обсуждал и «Семь Печатей», и загадочную даму на пиру в честь посла из Кхазад-дума и одного из главных праздников в культуре гномов, и её пугающую историю, и, конечно же, реакцию Элронда, а также куда он в такой спешке подевался. Тогда же стало известно, что Владыка Раздола собирает команду смельчаков для похода на земли, некогда бывшие Ангмаром; не стоит и говорить, что каждый из наших героев имел свои причины желать стать одним из этой команды, особенно после истории, поведанной загадочной женщиной, истории, которая пробудила множество горьких воспоминаний и мрачных дум. Однако по приходу в Дом Элронда его самого они не застали; Полуэльф всё ещё отсутствовал, куда бы он ни отправился. Его супруга Келебриан, однако, спросила имя каждого и то, где в Раздоле он обитает, а спустя ещё день два гнома и хоббит получили письмо от Элронда, и каждый из двух людей, и эльф… ᚛ ᚜ НЫНЕ ᚛ ᚜ Проснувшись засветло, каждый из наших героев постарался поскорее привести себя в порядок и, пока солнце ещё не взошло, отправился в Дом Элронда. С того знаменательного вечера повсюду в Раздоле была усилена охрана, и особенно — окрест Элрондова Дома. Стража у моста через Брýинен, который вёл к Дому, очевидно, была предупреждена о посетителях, потому что двое рослых эльфов в полном обмундировании и вооружённых до зубов, без лишних вопросов делали по шагу в стороны, открывая доступ каждому из приходящих. Восточная часть небосвода уже вовсю окрасилась всеми оттенками роз и перламутра, и на фоне светлеющего неба Мглистые горы выглядели как чёрное штормовое море с размазанными контурами волн, поскольку утренние туманы окутали вершины пиков и неторопливо сползали по склонам, готовясь заполнить Имладрис своим белоснежным прохладным маревом. Элронд не зря предпочитал проводить важные встречи на Восточной Террасе: через изящные полукруглые арки из белоснежного мрамора, покрытого изящной позолотой, открывался неповторимый вид на небольшое озерцо, наполняемое падающей с гор водой, и раскинувшийся вокруг него сад. Когда солнце восходило из-за Мглистых гор, оно превращало поверхность озера в золотое зеркало, искрящееся светом, и наполняло сиянием серебристые потоки туманов, спускающиеся с горных отрогов в долину. Наши герои пришли практически одновременно, и все шестеро вошли на Восточную Террасу вместе. Здесь их ждал Элронд, который задумчиво вглядывался в озёрную гладь далеко внизу… 
|
ВОСТОЧНАЯ ВЕРАНДА | ДОМ ЭЛРОНДА
РАЗДОЛ | ЭРИАДОР
Летоисчисление Королей: 29-й день месяца ветров, 1979 г. Т. Э.
Летоисчисление Раздола: 39-й день сезона пробуждения, 123:26
Летоисчисление Гномов: 4-й день месяца зелёного благословения, 9599 г.Аккуратные письмена покрывали лист бумаги, пахнувшей одновременно и луговыми цветами, и библиотечной пылью: Приветствую и желаю долгих лет благоденствия и благополучия!
Мне доложили, что несколько дней тому назад вы, в числе прочих, оказали честь моему дому своим визитом — который, к сожалению, не состоялся по причине моего отсутствия в Раздоле, и что вы желали побеседовать на тему нового отряда, который я планирую собрать. Я наслышан о вашем мастерстве, и потому готов обсудить детали — пожалуйста, заходите в гости завтра на рассвете в мой Дом.
— Элронд Такое письмо в один прекрасный вечер получили шестеро: два гнома со своим другом-хоббитом, эльф и двое людей. Как мы знаем ныне, тысячу лет спустя, сии строки стали теми самыми семенами, из которых выросло могучее древо сказаний, имя которому — «Серая Книга». Это редкая и невероятно ценная летопись, приоткрывающая завесу времени и повествующая о тех годах, о которых, увы, сохранилось слишком мало сведений в более известных трудах, будь то «Книга Королей» и «Книга Наместников» дунаданов или же эльфийское «Сказание Лет»; ну а гномы, как известно, слишком скрытны, чтобы делиться своими манускриптами с чужаками. До наших дней дошло всего три копии «Серой Книги»: одна хранится в библиотеке Ортханка, недоступная обычным смертным по причинам вполне очевидным; вторая пылится на полках Архива Минас-Тирита, и, зная нрав Наместников и их подозрительность к излишне любопытным, лишь немногие имели возможность побывать в его хранилищах; третьей же владел я, ваш скромный слуга... Владел, пока жил в Эсгароте. Но ни я более не живу там, ни Эсгарот не живёт так, как прежде: испепеляющее пламя дракона сожгло почти весь наш Озёрный Город, а с ним — и бесценные рукописи в моём доме. И потому моей задачей будет пересказать вам содержание «Серой Книги» настолько точно и полно, насколько я его помню. А помню я то, что всё началось на одном вечернем пиру, устроенном прямо во Входном Зале Элрондова Дома… ᚛ ᚜ НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ ᚛ ᚜ Посол короля Дурина VI — достопочтенный Ори сын Оина — прибыл со свитой аккурат на начало одного из самых главных гномьих торжеств в году, именуемое «Зелёным Благословением», и отмечающее расцвет природы и возвращение весны. Не удивительно, что Элронд, славящийся своей любовью к гномам и почтением всех культур и традиций Средиземья, решил устроить торжественный пир, дабы потешить своего гостя и его спутников, которые в этом году не смогут отпраздновать Зелёное Благословение в родных залах Мории. Правда, учитывая предполагаемое количество участников застолья — самого крупного в Раздоле за последние столетия, — устроить его решено было не в Большом Зале, как обычно, но во Входном Зале — самом большом помещении Дома Элронда, которое, к тому же, имело прямой выход на Восточную Террасу, с которой открывался великолепный вид. Огромный продолговатый очаг, по данному случаю сложенный во Входном Зале из гладкого серого камня, занимал центр помещения, и весело потрескивающее в нём пламя отбрасывало тёплые золотистые блики на резные деревянные колонны. Снаружи, за высокими стрельчатыми окнами, на укрытую в ущелье долину Раздола уже спустились густые синие весенние сумерки. Хрустальный шум водопадов неумолчно звучал во тьме, не нарушая, впрочем, покоя вечера, но здесь, внутри, царили уют и умиротворение, которое поддерживала негромкая, струящаяся словно вода лесных ручьёв музыка. Воздух был напоен ароматами сосновой хвои, едва уловимых эльфийских благовоний и дразнящими запахами дивных яств. Длинные столы, застеленные белоснежными льняными скатертями, ломились от угощений, столь непохожих на тяжелую, обильную пищу трактиров Подгорья или каменных залов Кхазад-дума — даже пир эльфы способны были превратить в нечто лёгкое, эфемерное, изящное, пусть и невероятно сытное. Перед гостями в изящных плетеных корзинах высились горки ещё тёплых белых хлебцев из тончайшей муки; их хрустящая корочка так и просила, чтобы на мягкий мякиш намазали густой, прозрачно-золотистый вересковый мёд и смешанное с душистыми трамами сливочное масло. В неглубоких серебряных чашах, словно драгоценные камни, россыпью лежали лесные дары: отборные орехи, сладкие коренья и алые жемчужины земляники, которую эльфы благодаря своему древнему искусству умели сохранять сочной круглый год — талант эльфов противостоять тлену и увяданию многие прочие народы воспринимали как магию, но всё дело было в том, что эльфы как никто иной были близки к природе. На широких блюдах, украшенных веточками розмарина и диких трав, подали запеченных до золотистой корочки перепелов — мясо их было удивительно нежным, не оставляющим чувства тяжести. Рядом исходили паром тонко нарезанные ломти оленины, щедро политые густым, терпко-сладким соусом из горной ежевики. А для тех, чье сердце тосковало по домашнему уюту, нашлись и десерты: запеченные с пряностями яблоки, источающие духмяный аромат корицы, и легкие медовые коврижки, один укус которых, казалось, снимал любую усталость от долгой дороги. Слуги наполняли высокие серебряные кубки светлым эльфийским вином. Искрящееся, почти неотличимое на вид от чистейшей родниковой воды, оно не туманило рассудок, как крепкий эль людей или гномов, но обостряло чувства, прогоняло тревоги и вселяло в души светлую надежду. Тем же, кто предпочитал влагу самих гор, подносили холодную, обжигающую льдом воду из водопадов Имладриса, настоянную на дикой мяте. — И что? Жили они долго и счастливо, и померли в один день? — Рокочущие раскаты голоса Ори, посла Кхазад-дума в Раздоле, покатились вдоль длинного стола в сторону Элронда, сидевшего по другую сторону вместе со своей супругой, величественной Келебри́ан. — И нарожали кучу эльфо-гномов? Гномо-эльфов? Да как их вообще называть нужно было бы, если бы такое приключилось взаправду? Ты, ваше раздольское светлейшество, должен в таких вещах смыслить, как-никак, ты ведь тоже полукровка. Ори пригладил свою роскошную рыжую бороду, заплетённую в добрую дюжину косичек, отсалютовал сыну Эарендила кубком, в котором плескался эль, а не вино, как у большинства гостей этого застолья, и с видимым удовольствием отпил хмельного напитка, пока почти все присутствующие за столом замерли в холодном ужасе, предчувствуя вспышку гнева со стороны Элронда. Как было прилюдно известно, Полуэльф в молодости отличался горячим нравом и совершал безрассудные поступки (что списывали, несомненно, на его человеческую половину души). Но опасения вмиг развеялись, когда Владыка Имладриса искренне и заливисто расхохотался в ответ на слова гномьего посла и, отсалютовав Ори в ответ и испив из своего кубка, принялся отвечать, всё ещё посмеиваясь: — Да уж, кому как не мне, верно? Но ты забываешь об одном весьма важном факте, мой старый друг, а то и даже двух: во-первых, и эльфы, и люди — дети одного Творца, сиречь созданы по образу и подобию друг друга, и потому способны давать жизнь тому или той, кто родился благодаря любви человека и эльфа. Не без последствий, конечно же — любой полуэльф, как и ваш покорный слуга, — Элронд отвесил изысканный поклон гостям за своим столом, — рано или поздно обязан выбрать лишь один путь, ибо идти одновременно по двум дорогам просто невозможно. Гномы же — чада Аулэ, да будет всеславным его имя в веках! — и потому неспособны создать семью с потомством, если их избранниками или избранницами будут люди или эльфы. Ну и во-вторых, в отличие от гномов и людей, наш дух безраздельно властвует над плотью; эльфам неведомы слепая страсть или помутнение рассудка. Наша любовь — это всегда зов и единение душ, причём — возвращаясь к моему «во-первых» — душ родственных, то есть двух эльфов, либо эльфа и человека. — Ну ты и зануда, твоё светлейшество! Такую роскошную сказку зарубил на корню, — Ори махнул рукой в сторону Элронда и повернулся к тому собеседнику, который и стал причиной этого диалога: купец из Тарбада пытался было развлечь гномьего посла историей о небывалой любви эльфийского воителя, забредшего под своды Кхазад-дума из Лихолесья, и талантливой гномьей мастерицы-ювелира. — А тебе, враль, от меня кукиш и никаких льгот на провоз товаров через наш город-государство! У кого-то ещё есть достойная история, которую уместно поведать в Зелёное Благословение? Праздник у нас, или что?! — У меня есть история, которая безусловно заинтересует и нашего гостеприимного хозяина, и всех присутствующих, и почётного посла из Мории, ведь она тоже про эльфов и гномов, но, в отличие от предыдущей — моё повествование абсолютно достоверно, — в ответ на призыв Ори сына Оина зашелестел негромкий бархатистый голос одной из тех, кто присутствовал за длинным столом Элронда. Молодая женщина, бледная, высокая, с огромными тёмными очами и замысловатой причёской из множества косичек, уложенных в подобие короны, изящно кивнула в знак почтения и Ори, и Элронду; при виде неё Полуэльф едва заметно нахмурился. — Давным-давно, ещё в те времена, когда небеса освещали лишь звёзды, однажды под могучей горой, чьё имя все знают, пробудился от вековечного сна один гном. Самый первый гном, если быть точным. Пробудился этот гном, и не понимал он поначалу, кто он, где оказался и в чём его предназначение, ведь не было подле него никого, кто смог бы ответить на сотни его вопросов, и потому отправился он блуждать по бескрайним коридорам, залам и пещерам этой величественной горы, — услышав начало истории, помрачнел и Ори сын Оина, причём не едва заметно, но вполне очевидно. — И блуждал он по бескрайним залам, но никак не мог найти выход; так продолжалось долгое, очень долгое время, но сколько именно его прошло — сие неведомо, ведь ни солнца, ни луны, по которым мы исчисляем часы и дни, и месяцы, и годы, тогда ещё не существовало. Когда жажда и голод стали невыносимы, наш гном наткнулся на огромную каменную дверь и почувствовал порывы ветра, проникавшие сквозь невидимые щели, и услышал шумы огромного мира по ту сторону двери. Но сколько ни пытался он открыть её, всё было тщетно. И тогда разгневался гном, и начал бить в неприступный камень своими кулаками, — женщина начала стучать о столешницу своими изящными бледными кулачками, сначала слегка, но с каждым новым ударом она вкладывала всё больше и больше сил, и вот уже блюда с яствами и кубки с напитками начали плясать на столе. — Бил он камень кулаками, бил, да приговаривал: idjnid! Idjnid! — незнакомка ударила о стол что есть мочи. Несколько кубков перевернулось, расплескав вино, и некоторые из гостей Элрондова застолья вскочили со своих стульев и отстранились от стола, со страхом и непониманием следя за рассказчицей. В дверях Входного Зала появились стражники, но Элронд, всё ещё с хмурой настороженностью разглядывавший странную женщину, дал им знак не приближаться. — И когда кровь его покрыла камень, первая пролитая кровь первенца Аулэ, камень заплакал рубиновыми слезами, ибо устыдился своей непреклонности, и рассыпался в прах… Прах, смешанный с рубинами такой неповторимой чистоты и красоты, при виде которых само закатное солнце устыдилось бы и не взошло бы впредь… Женщина подняла свои бледные худенькие кулаки, по которым теперь стекали капли тёмной крови. Безразлично взглянув на неё, незнакомка продолжила: — Гном не заметил эти драгоценности и пошёл туда, куда суждено ему было пойти, а слёзы камня — или, как их именуют ныне, Latus-‘Abad, «Слёзы Горы», остались лежать в пыли и каменной крошке, со временем покрываясь слоями грязи, пыли и новых камней, осыпавшихся во времена сотрясений величественной горы. Слёзы самого камня, порождённые кровью первого гнома. Драгоценные каменья, способные открыть что угодно и где угодно. Окинув взглядом всю добрую сотню тех, кто присутствовал в трапезной, — а они завороженно застыли, стараясь не упустить ни слова из таинственного, тёмного, но при том завораживающего повествования женщины с короной из косичек, — та продолжила: — А ещё жил да был эльф. Когда-то он был не совсем эльфом, но всё поправили законы Владык Валинора, — с лёгкой усмешкой незнакомка бросила взгляд на Элронда. — И когда один из его злейших врагов, Король-Чародей, поработивший половину Севера, веками наводивший ужас на оставшуюся часть Эриадора, Наместником которого наш эльф был назначен в незапамятные времена, наконец бежал, оставив свою армию и свой бывший оплот, свою гордость, своё сокровище… Форност был запечатан нашим эльфом, дабы ни силы Тени не смогли вернуться в него в попытках отыскать те могущественные предметы силы и те судьбоносные тайны, записанные на пергаменте, которые Чародей оставил внутри, ни обычные смертные — мародёры, которые себе же на погибель наверняка попытались бы проникнуть внутрь руин. Знайте: даже дня достаточно Тени, чтобы осквернить то, где она присутствует, а что говорить о полутора годах, в течение которых Король-Чародей безраздельно властвовал изнутри захваченного трофея, своей величайшей гордости, Форност Эрайн, «Северной Крепости Королей»?! Шелест встревоженного шёпота пронёсся по толпе слушателей; несколько женщин принялись тихонько плакать: горечь событий последних лет всё ещё горячей пульсирующей раной, которая никак не заживает, да и вряд ли заживёт, заставила многих снова пережить смятение и горе недавних лет. — Семь Печатей было наложено на Форност Эрайн эльфами, использовавшими свои чары и силу сияющего в середину лета солнца, которую заключили они в эти каменные скрижали. Но сколько их останется, если, скажем, нынешние обитатели Гундабада отыщут Слёзы Горы, да поймут, что сие такое, и решат сломать Печати? Что, если Слёзы Горы они уже отыскали? Как думаешь, Потомок Барахира, отыскали они те рубины, или нет? Женщина резко поднялась, и по охваченному тишиной трапезному залу разнёсся грохот упавшего стула. Почти тотчас же со своего места вскочил и сын Эарендила; но прежде, чем он успел что-либо сделать, незнакомка устремилась в сторону Восточной Террасы, и, как потом утверждали те, кто присутствовал на этом в высшей степени странном пиру, она не сбежала — точнее, не сбежала, как сделал бы это обычный человек. Достигнув мраморной террасы, женщина бросилась на пол и, когда её тело коснулось белоснежного мрамора, обратилась в чёрную ворону, которая, каркнув, улетела в стремительно сгущавшиеся сумерки. Элронд, не мешкая, отдал несколько команд стражникам, которым уже позволил приблизиться, и, не забыв вежливо поклониться присутствующим, что-то шепнул супруге и спешно покинул Входной Зал. Как возвестила ошеломлённым гостям застолья Владычица Имладриса, торжественный ужин в честь начала Зелёного Благословения продолжался. Келебриан призвала всех успокоиться и заверила, что её супруг займётся этой необычной гостьей, а также напомнила, что празднование начала Зелёного Благословения не должно прерываться из-за какого-то досадного и загадочного происшествия, и потому почти все, кто стал свидетелем произошедшего — а среди почти сотни приглашённых были и наши герои — вернулись к своим напитками и трапезе, а также принялись бурно обсуждать то, что такое они все увидели вот только что, и что бы это значило. 🝆 🝆 🝆 События того вечера не были преданы забвению; отнюдь, уже в тот же вечер и особенно на следующее утро весь Раздол обсуждал и «Семь Печатей», и загадочную даму на пиру в честь посла из Кхазад-дума и одного из главных праздников в культуре гномов, и её пугающую историю, и, конечно же, реакцию Элронда, а также куда он в такой спешке подевался. Тогда же стало известно, что Владыка Раздола собирает команду смельчаков для похода на земли, некогда бывшие Ангмаром; не стоит и говорить, что каждый из наших героев имел свои причины желать стать одним из этой команды, особенно после истории, поведанной загадочной женщиной, истории, которая пробудила множество горьких воспоминаний и мрачных дум. Однако по приходу в Дом Элронда его самого они не застали; Полуэльф всё ещё отсутствовал, куда бы он ни отправился. Его супруга Келебриан, однако, спросила имя каждого и то, где в Раздоле он обитает, а спустя ещё день два гнома и хоббит получили письмо от Элронда, и каждый из двух людей, и эльф… ᚛ ᚜ НЫНЕ ᚛ ᚜ Проснувшись засветло, каждый из наших героев постарался поскорее привести себя в порядок и, пока солнце ещё не взошло, отправился в Дом Элронда. С того знаменательного вечера повсюду в Раздоле была усилена охрана, и особенно — окрест Элрондова Дома. Стража у моста через Брýинен, который вёл к Дому, очевидно, была предупреждена о посетителях, потому что двое рослых эльфов в полном обмундировании и вооружённых до зубов, без лишних вопросов делали по шагу в стороны, открывая доступ каждому из приходящих. Восточная часть небосвода уже вовсю окрасилась всеми оттенками роз и перламутра, и на фоне светлеющего неба Мглистые горы выглядели как чёрное штормовое море с размазанными контурами волн, поскольку утренние туманы окутали вершины пиков и неторопливо сползали по склонам, готовясь заполнить Имладрис своим белоснежным прохладным маревом. Элронд не зря предпочитал проводить важные встречи на Восточной Террасе: через изящные полукруглые арки из белоснежного мрамора, покрытого изящной позолотой, открывался неповторимый вид на небольшое озерцо, наполняемое падающей с гор водой, и раскинувшийся вокруг него сад. Когда солнце восходило из-за Мглистых гор, оно превращало поверхность озера в золотое зеркало, искрящееся светом, и наполняло сиянием серебристые потоки туманов, спускающиеся с горных отрогов в долину. Наши герои пришли практически одновременно, и все шестеро вошли на Восточную Террасу вместе. Здесь их ждал Элронд, который задумчиво вглядывался в озёрную гладь далеко внизу…
|
|
|
-
— Десять, мессир, — произнёс он мягко, но отчётливо. — Черных перьев, которые не первый раз смотрят смерти в глаза… и, признаться, не слишком впечатлены её манерам
Внатуре
Смерть – быдло редкостное.
|
Свет пробивается сквозь зарешеченное оконце в двери - тусклый, больной, каких-то два источника по обе стороны коридора. Они не бьют, не рассекают - они, скорее, нащупывают пространство робкими пальцами, не в силах охватить целиком. Левая половина камеры тонет в грязно-оранжевом полумраке, правая и вовсе уходит в черноту, лишь у самой двери пол становится чуть светлее, будто присыпанный пеплом.
Два факела, думаешь ты отстраненно. Слишком далеко, чтобы дать настоящий свет. Слишком близко, чтобы оставить в покое.
Впрочем, какая разница.
Важно другое: углы, ближайшие к двери, тонут в полном мраке. Слепая зона. Здесь не спрятаться - камера слишком мала для игр в прятки, - но можно стать тенью среди теней. Стать чуть менее заметным. Чуть более неуловимым. Вдруг пригодится.
А потом боль уходит.
Она не стихает постепенно, не отступает с боями, оставляя ноющие форпосты под черепом. Нет - просто обрывается. Словно кузнец, молотивший по наковальне твоего затылка бесконечность, вдруг опустил молот и устало выдохнул: «будет».
Тишина звенит в ушах.
И в этой звенящей пустоте рождается странное ощущение. Не боль. Даже не облегчение. Зуд. Тонкий, навязчивый, будто внутри черепной коробки кто-то разворошил муравейник. Ты ловишь себя на дурацкой, неуместной аналогии: так мальки обкусывают омертвевшую кожу с ног, когда опускаешь их в мутную речную воду после долгого дня. Щекотно. Почти приятно. Что-то там, внутри, чинится. Срастается. Встает на место.
Время течет сквозь пальцы - секунда, минута, вечность? - и вдруг мир дергается, становясь резким, почти болезненно четким.
Ты помнишь.
Всё.
Или почти всё. Во всяком случае, то, что было "до".
Это знание приходит не как вспышка, не как озарение - оно просто уже здесь, будто и не исчезало. Будто амнезия была дурным сном, а теперь веки распахнулись, и реальность врезается в сознание ледяным душем.
И первое, что ты чувствуешь после возвращения памяти - не радость. Не облегчение.
Шаги. Сначала далекие, едва различимые - просто ритмичный шорох где-то в гулкой утробе коридора. Но с каждым ударом твоего сердца они становятся ближе, тяжелее, отчетливей. Мокрый камень чавкает под подошвами. Раз. Другой. Третий. Кто-то идет не спеша, с той страшной неторопливостью, за которой может стоять все что угодно - от обыденной скуки до предвкушения.
Шаги затихают.
Прямо напротив твоей двери.
Ты еще не видишь лица, не слышишь дыхания - но воздух в камере вдруг становится плотнее, тяжелее, будто сама тьма сгустилась у порога. А потом оконце в двери, это жалкое отверстие, через которое сочился тусклый свет, начинает темнеть.
Медленно. Неумолимо.
Силуэт закрывает обзор - сначала краем плаща, потом плечом, потом всей своей массой. Свет факелов гаснет, перекрытый чьим-то телом. Камера погружается в непроглядный мрак, и в этой внезапной черноте единственное, что остается реальным - тяжелое, глухое дыхание по ту сторону двери.
Кто-то стоит там. Смотрит сюда. Не двигается.
Ждет.
|
Пламя пляшет на сырых стенах, отбрасывая длинные, искаженные тени. Ты приходишь в себя рывком, будто выныривая из ледяной воды. Первое, что ты чувствуешь - это холод. Каменный пол под тобой отдает могильным холодом, который уже пробрался под кожу и добрался до костей.
Ты лежишь, прижимаясь щекой к шершавому булыжнику. Попытка вздохнуть отдается болью в груди, а воздух здесь спертый, горький, с привкусом старой плесени и ржавчины. Где-то вдалеке мерно капает вода, и каждый удар капли отзывается глухим эхом.
В глазах темнота, но не та, что бывает от отсутствия света. Перед внутренним взором плывут обрывки видений: сполохи фиолетового пламени, искаженное лицо, отражающееся в зеркальной глади кипящей ртути, чей-то крик... Но стоит тебе попытаться ухватиться за них, как они рассыпаются в пыль, оставляя после себя лишь жгучую боль где-то в глубине черепа.
Твое имя?
Прошлое?
Почему ты здесь?
Ничего. Пустота. Белый шум.
Собрав остатки сил, ты переворачиваешься на спину и видишь над собой тяжелый, бурый от ржавчины каменный свод. Ты в камере. Маленькой, тесной, воняющей страхом и отчаянием многих, кто был здесь до тебя.
Пальцы сами тянутся к горлу. Кожа горячая и сухая, хотя сам ты дрожишь от холода. А под пальцами... что-то не так. Вены вздулись и пульсируют неровным, лихорадочным ритмом. От них по телу расходится странное тепло, которое сменяется ледяными иглами в кончиках пальцев.
Рука безвольно падает вниз, и тут ты замечаешь их. Твои ладони. В тусклом свете факела, что горит за решеткой, ты видишь, как по коже, прямо под ней, словно змеи, проползают тонкие, светящиеся бледно-лиловым узоры. Они пульсируют, ветвятся и исчезают, оставляя после себя чувство щекотки и слабости.
Что это? Проклятие? Болезнь? Клеймо?
Голова раскалывается. Перед глазами на мгновение вспыхивает белым. В ушах раздается тихий, едва уловимый шепот на незнакомом языке, который, как ни странно, звучит почти... родным.
Ты здесь один. Беспомощный. Пустой, как высохший колодец.
Но внутри, в самой глубине этого колодца, начинает зарождаться едва уловимая пульсация. Сначала слабая, она становится все отчетливее, вторя бегущему по твоим венам огню. Это не просто страх. Это что-то иное. Словно внутри тебя бьется второе сердце.
Ты делаешь судорожный вдох. Руки дрожат. Но в этом ужасе, в этой полной темноте и пустоте есть только одно, за что можно зацепиться - странное, пугающее чувство, что эта боль, эти узоры и этот шепот... они не случайны. Они - часть тебя.
И где-то там, за гранью провалов памяти, брезжит ужасающая догадка: возможно, ключ к твоему освобождению заперт не в двери камеры, а глубоко внутри твоей собственной, предавшей тебя плоти.
Скрип несмазанных петель заставляет тебя вздрогнуть. Тяжелые шаги приближаются к решетке. Ты всё же не один.
|
Свет пробивается сквозь зарешеченное оконце в двери - тусклый, больной, каких-то два источника по обе стороны коридора. Они не бьют, не рассекают - они, скорее, нащупывают пространство робкими пальцами, не в силах охватить целиком. Левая половина камеры тонет в грязно-оранжевом полумраке, правая и вовсе уходит в черноту, лишь у самой двери пол становится чуть светлее, будто присыпанный пеплом.
Два факела, думаешь ты отстраненно. Слишком далеко, чтобы дать настоящий свет. Слишком близко, чтобы оставить в покое.
Впрочем, какая разница.
Важно другое: углы, ближайшие к двери, тонут в полном мраке. Слепая зона. Здесь не спрятаться - камера слишком мала для игр в прятки, - но можно стать тенью среди теней. Стать чуть менее заметным. Чуть более неуловимым. Вдруг пригодится.
А потом боль уходит.
Она не стихает постепенно, не отступает с боями, оставляя ноющие форпосты под черепом. Нет - просто обрывается. Словно кузнец, молотивший по наковальне твоего затылка бесконечность, вдруг опустил молот и устало выдохнул: «будет».
Тишина звенит в ушах.
И в этой звенящей пустоте рождается странное ощущение. Не боль. Даже не облегчение. Зуд. Тонкий, навязчивый, будто внутри черепной коробки кто-то разворошил муравейник. Ты ловишь себя на дурацкой, неуместной аналогии: так мальки обкусывают омертвевшую кожу с ног, когда опускаешь их в мутную речную воду после долгого дня. Щекотно. Почти приятно. Что-то там, внутри, чинится. Срастается. Встает на место.
Время течет сквозь пальцы - секунда, минута, вечность? - и вдруг мир дергается, становясь резким, почти болезненно четким.
Ты помнишь.
Всё.
Или почти всё. Во всяком случае, то, что было "до".
Это знание приходит не как вспышка, не как озарение - оно просто уже здесь, будто и не исчезало. Будто амнезия была дурным сном, а теперь веки распахнулись, и реальность врезается в сознание ледяным душем.
И первое, что ты чувствуешь после возвращения памяти - не радость. Не облегчение.
Шаги. Сначала далекие, едва различимые - просто ритмичный шорох где-то в гулкой утробе коридора. Но с каждым ударом твоего сердца они становятся ближе, тяжелее, отчетливей. Мокрый камень чавкает под подошвами. Раз. Другой. Третий. Кто-то идет не спеша, с той страшной неторопливостью, за которой может стоять все что угодно - от обыденной скуки до предвкушения.
Шаги затихают.
Прямо напротив твоей двери.
Ты еще не видишь лица, не слышишь дыхания - но воздух в камере вдруг становится плотнее, тяжелее, будто сама тьма сгустилась у порога. А потом оконце в двери, это жалкое отверстие, через которое сочился тусклый свет, начинает темнеть.
Медленно. Неумолимо.
Силуэт закрывает обзор - сначала краем плаща, потом плечом, потом всей своей массой. Свет факелов гаснет, перекрытый чьим-то телом. Камера погружается в непроглядный мрак, и в этой внезапной черноте единственное, что остается реальным - тяжелое, глухое дыхание по ту сторону двери.
Кто-то стоит там. Смотрит сюда. Не двигается.
Ждет.
|
Мужик, раздающий еду, под напором Руди отступил. Угроз магами он не очень устрашился, а вот в то, что рыжеволосый бандит и вправду спалит ему ту к чертям всю лавочку, запросто поверил. Толстяк ушёл прочь от чужестранцев, бубня себе под нос что-то про старика, которому он больше в жизни не доверится. Прочие обитатели ночлежки, кто из дальних тёмных углов наблюдал эту сцену, ещё больше убедились в том, что от приезжих головорезов надо держаться подальше.
Наверху в то же время Альберт заговорил с неудавшейся самоубийцей. Волшебник предложил девушке помощь с приведением её испачканной одежды в более подобающий вид. Стоило ему подойти ближе и поднести руку, как Акриэль отшатнулась, и испуганный взгляд больших глаз пронзил д’Эполи. Потребовались некоторые усилия со стороны мага, чтобы убедить девушку в своих благих намерениях. Даже эта особа, имевшая знакомства с иностранцами, похоже, почти не знакома была с практической магией, вроде простых чар для удовлетворения бытовых нужд.
– Благодарю, господин, – поблагодарила Акриэль, дивясь тому, как кровь без следа исчезла с её белой блузы. – У вас редкий дар. С ним вы бы могли добиться больших успехов здесь… при иных обстоятельствах. Я понимаю, о чём вы говорите. Я не учла ваших интересов. Здесь в почёте песни про рыцарей без страха и упрёка, и этот романтический образ подтолкнул меня к неверным выводам. В наши края нечасто захаживают умелые воины, а чародеи ещё реже.
Девушка с удивлением наблюдала, как Альберт удаляет её кровь и с пола.
– Хотела бы я вам помочь чем-то большим, но кроме искать совета у доктора Доминиани мне нечего предложить, – танцовщица будто извинялась. – Ещё вы могли бы навестить хоспис Халы. Тамошние ведьмы лечат от вшей и запоров, но смогут ли что поделать со сном, который никаких не кончится. Хотя если вам нужно безопасное место, чтобы оставить ребёнка, то лучше вам здесь не сыскать. Или может с дедушкой Царусом оставите. А про потерю разума я мало знаю. Мне не доводилось проводить с пришельцами из дальних далей много времени, чаще я встречала тех, кто уже утратил себя. Добрый доктор знает куда больше, среди его пациентов есть те, кто пришёл в эти края из туманов.
Когда с ней заговорил Арнил, девушка, прищурившись, посмотрела на хмуро стоящего в стороне Рэмма.
– Молю, не называйте Лукаса мои женихом, – обратилась она к рыцарю, не отрывая взгляд от Рэмма. – Не так следует именовать того, кто хочет силой сделать меня своей женой. Мучитель. Вот как называю его я. А лазутчики его уже знаю о нашем общении. От вашего друга разит запахом одного из них. Того, что курит трубку и бьёт женщин. Нашли общий язык, господин Алсевир? Не важно. Если он рядом, мне пора уходить. Если потребуется, вы можете передать мне весточку через одного из беспризорников, какого встретите на улице. Но до ночи я покину этот город и направлюсь в Скальд, что на севере.
Сказав это, танцовщица с грацией кошки вылезла в окно и поднялась на крышку. Некоторое время были слышны её лёгкие шаги по черепице. Невольные путешественники остались одни, с маленьким лордом на руках и необходимостью решать, как им быть дальше.
|
|
|
|
|
Поднимаясь по холму, Кларисса рассуждала о причинах его существования. Говорила она в первую очередь для себя, а не для малышки, за годы одиночества выработав привычку озвучивать некоторые мысли в слух: так проще было либо продолжить себе, либо парировать их. Полезная привычка эта, правда, иногда выходила боком – когда ученая дева, забывшись, была полностью поглощена очередным «поиском истины» и активно спорила сама с собой, выглядело это в глазах окружающих, мягко говоря, странненько. И шепотки были, что археологиня не вполне дружит с головой, куда без них – но чужие сплетни Кларисса высокомерно игнорировала, считая, что «тявканье шакала не беспокоит льва».
- Если исходить из того, что мир этот сотворенный, зачем на нем делать холм? Не для удобства таких попаданок, как мы? Естественно, не для этого. Тогда какие мы имеем варианты. Чтобы было больше похоже на реальность с ее перепадами высот? Слишком много затрат сил для той, кто все сделала серым, а лес – искусственным. Копия места в реальном мире? Это уже куда ни шло. Возможно, холм является центром или этого мира, или его части, как некая стаблизирующая величина? Вот это вполне возможно – некая ось координат или ориентирования, если можно так сказать…
Под такие рассуждения, разбавленные комментариями по поводу тех или иных действий бардессы, Кларисса наконец достигла вершины, представляющей собой фактически наблюдательную площадку. Видок был, мягко говоря, странный – от его противоестественности аж невольно замурашивало. Но, при всем при том, открывающееся зрелище притягивало взгляд именно за счет своей нетипичности. Зато все сомнения в том, что это может быть либо прошлым, либо каким-то отдаленным местом в реальности, развеивались как дым – более убедительное доказательство искусственности окружения нельзя было придумать.
- Да уж, взгляд оно раздражает, - согласилась рамонитка с ученицей. – Но, положа руку на сердце, зрелище любопытное – очень четко дает понять, как воспринимается сферическая форма земного шара его обитательницами. И как тяжело жителям одного Универсума воспринимать особенности другого. В общем, знание полезное, хотя и неприятное, - женщина не без труда отвела взгляд от небесной стены и уставилась на носы сапог.
Покопав каблуком землю и собравшись с духом, ученая распорядилась смотреть по сторонам в поисках хоть чего-нибудь интересного. Кругом были одни деревья с редкими полянками, и ничего кроме. За деревьями были еще одни деревья, и еще, и еще, и снова. А потом, как венец всему, стена. Археологиня уже почти утратила надежду углядеть хоть что-нибудь интересное, но Богини сегодня были на ее стороне:
- Глянь, - указала она ладонью на блестящий огонек вдали, - что-то светится! Или меня зрение подводит?
Руна уверила наставницу, что со зрением все в порядке, и Кларисса решила:
- Тогда пытаемся взять азимут на свет и двигаться в том направлении. Будем чаще делать засеки, причем указывающие определенной направление, и идти по ним. Выйдет, - она поджала губы, - долго, но другой идеи, как не сбиться с пути, у меня нет. Ни компаса, ни магии подходящей… Придется все делать вручную, с риском отклониться от точки на существенную дистанцию. И дай Богини, чтобы свет этот был хорошо виден издалека и на нижних уровнях леса…
-
- Если исходить из того, что мир этот сотворенный, зачем на нем делать холм?
"Это, детектив, правильный вопрос."
|
|
|
|
|
Карлос не смотрел на то, что осталось от атланта. Не было нужды. Выстрел сделал своё дело, и тело, разрубленное почти надвое, распласталось на стальном полу, заливая коридор тёмной, густой жидкостью, похожей на нефть. Тяжёлый запах металла и чего-то ещё, чуждого, заполнил воздух.
Гаусс. Хорошая игрушка. Надёжная.
Он слышал голос Джейсона в рации, сквозь звон в ушах, оставшийся после выстрелов. Майор. Статус. Продвижение. Коротко, чётко, как и должно быть. Сержант держал контроль.
— Принял, — ответил Карлос, голос ровный, без эмоций.
Он сделал шаг вперёд, переступая через лужу, которая всё ещё растекалась по полу. Щит в левой руке поднят, край упирается в плечо, закрывая корпус от шеи до колен. Гаусс-пистолет в правой выставлен сбоку, дуло смотрит в коридор, готовое встретить любого, кто появится из темноты. Классическая формация. Щит и ствол. Стенка и игла. Его учили этому двадцать лет назад, и это всё ещё работало.
Пётр занял позицию за спиной. Карлос чувствовал его присутствие, слышал дыхание, шорох снаряжения. Хороший парень. Надёжный. Не болтал лишнего, когда надо было работать.
Они двинулись вперёд. Методично, проверяя каждый угол, каждую тень. Движение и контроль. Движение и контроль. Старый ритм, въевшийся в кости.
Впереди, где-то в лабиринте коридоров, ждал Элай. И атланты. Много атлантов.
Карлос краем глаза заметил, что его товарищи также держали контроль секторов. Хорошо. Они прикрывали друг друга, как учили. Как делали всегда.
В голове мелькнула мысль — короткая, холодная, профессиональная: Красиво сработали. Слаженно. Как одна машина. Он не произнёс этого вслух. Не было нужды. Команда знала своё дело, и это знание читалось в каждом движении, в каждом шаге, в каждом взгляде, брошенном на сектора.
Карлос сделал ещё один шаг. Щит впереди. Пистолет сбоку. Глаза сканируют темноту.
Впереди ждал бой.
|
Атмосфера среди собравшихся агентов Золотого Трона царила нерадостная. Но ни Бивель, ни Бонкель не пытались ни вдаваться в подробности, ни – упаси Император – подслушивать или как-то напоминать о себе. Им бы еще со своей задачей управиться. И так, когда всё произошло, пришлось прорываться из комнат отдыха охраны. Точнее, из настоящей бойни, что там развернулась, когда всё началось. Причем разобраться, кто есть кто в начавшейся суматохе, было просто нереально. Все подозревали всех. Собственно, бой там еще продолжался, когда они смогли проскочить к замеченному ранее служебному проходу – основные-то выходы оказались заблокированы.
В принципе, с самого начала было ясно, что происшествие явно из ряда вон. Это подтвердилось, когда встреченная служанка, с упоением жевавшая собственные кишки из распоротого живота, набросилась на них с нечеловеческими звуками, стоило только приблизиться.
Тогда же удалось встретиться и с людьми самого настоящего инквизитора. Сразу после брошенных в потолок в порыве гнева и скорби слов: «Ну и где эту фрагову инквизицию носит, когда она действительно нужна?» Было бы почти неловко, если бы тех было немного больше. А так они, простые смертные, оказались нужными, так что казнить их не стали.
Потом был прорыв. Бой в забитом телами зале. Всё новые и новые волны врагов. Иногда это были люди, иногда – они лишь казались ими. Наших становилось всё меньше. А потом ворота пробил тот самый грузовик, и всё понеслось вскачь. Прибывшие оказались из какого-то особого отряда, что уже само по себе гарантировало кучу проблем. Затем подкрепление пришло и к врагам. Новые смерти. Накатил ужас. К моменту, когда удалось прийти в себя, бой закончился: выжившие враги отступили. Из прибывших в неравной схватке, кажется, пал командир – теперь шла процедура установления того, кто главный и что делать дальше.
Про посторонних (а именно так бойцы Инквизиции должны были воспринимать охранников) словно забыли, позволив тем начать обход тел в поисках объекта охраны и её сопровождающей.
А ещё одна из статуй Ангелов Смерти Его почему-то оказалась сдвинута и замерла в другой позе. Словно двигалась.
Отступающее напряжение требовало разрядки, поэтому поначалу поиск сопровождался смешками и шутками. Ну как смешками – так смеются обречённые. Да и шутки те... Видел бы кто – быть им казнёнными. Ведь их госпожи тут не планировалось. За право участия боролись несколько членов Дома, и выиграл тот паук с Десолеума. Ланс, вроде бы. Стравил тех, кто соперничал: кому-то прислал компромат, кому-то – подарок. А потом в самый последний момент делегировал своё присутствие, прикрываясь срочными делами, и отбыл к себе. И даже умудрился заработать на этом, представив всё как возможность вывести в свет новичка, добыть влияние и связи. А оно вот как обернулось. Как знал, подлец…
Колкости и пересуды вмиг стихли, когда очередное перевёрнутое тело явило знакомое лицо. И Элис, и юная госпожа – обе оказались мертвы. Это, в свою очередь, грозило крайне неприятными последствиями. Хуже будет только, если не вернуть тела и попытаться, к примеру, сбежать.
К слову, даже в смерти их товарищ выполняла свой долг, закрывая собой хозяйку: тело слуги было покрыто ссадинами и следами попаданий, в то время как госпожа Жевелин выглядела словно живая. За тем лишь исключением, что таковой не являлась. Именно в таком виде её упаковали в специальный складной конструкт из флак-ткани с вшитыми ручками. Каждая группа на службе семьи имела такой, и каждый боец надеялся, что им никогда не придётся воспользоваться.
– Надо выбираться, – Бонкель, будучи младшим, не любил принимать решения, но умел делать это при необходимости. – Надо за ними.
– Опасно. Справимся ли? – Бивель не отрицал необходимости.
– Выбора нет. Видел же: всё перекрыто. Вероятно, снаружи тоже.
– Выбора нет.
Потом было молчаливое следование за процессией. На них косились, но не более. Пленный враг так же тащил тело командира странного отряда в таком же конструкте. И всё вокруг становилось хуже и хуже. Наконец дошли до двери. Похоже, впереди было нечто, чего не пережить.
– Император Всеблагой.
– Душу свою вверяю.
– Да не посрамлю Тебя.
– В служении и в смерти.
|
|
|
|
|
|
|
Чем хороша помощь другим? По крайней мере тем, что пока ты ей занята, о другом думается не столь активно. Невелика проблема – сконцентрироваться на том, чтобы помогать Соноре идти, и при этом еще стараться не мешать. Ну и не особо думать о том, что, с учетом наличия убийцы неподалеку, ну совершенно неуместно. Хотя мысли и приятные, н-да. И тепло-о так…Нет, не думать, не думать, не думать! Лучше под ноги смотреть, чтобы не споткнуться и лицом в колючки не грохнуться, Санни за собой потащив! И о странных реакциях организма тоже лучше пока не думать - эта тема заслуживает отдельного размышления и времени, которого ну совершенно нет.
Без света идти действительно тяжело, особенно когда местность незнакомая – единственная прогулка в расчет не идет. И, с одной стороны, темнота вокруг вроде и не давит, а обволакивает своим тихим спокойствием, умиротворяя, как ванная после долгого и насыщенного дня, а, с другой, все же таит в себе немало опасностей, скрывая не только их троицу, но и неведомо что еще. Дихотомия добра и зла, мать ее архив вручную сортировать.
На вопрос Соноры отвлекается, подняв взгляд от земли:
- Вода? Нет с собой, но должна быть. В автобусе, наверное, - хмыкает нервно, за спину покосившись инстинктивно, туда, где фары по-прежнему разрезают ночь, - Но нам туда не надо.
Но вопрос о воде оказался так, вводный. Главное, что интересует дорогую подругу – не ее одну, впрочем, является вопросом весьма философским – «что делать». Справедливости ради, к нему так и хочется добавить: «кто виноват?», но на этот вопрос теорий еще меньше. Около нуля где-то, если не фонтанировать идеями бредовыми, но имеющими право на существование.
Пробежалась взглядом по сторонам, снова на холм с транспортом посмотрела. Глаза двумя пальцами потерла, словно это могло повысить резкость «картинки» и сделать ночь не такой непроглядной.
- Не может, - подтвердила, - Ничто не вечно под Луной. Но и стоять здесь ждать, э-э-э-э, не хочется. Давай попробуем мыслить логически, - прижалась чуть сильнее, - если углубимся дальше, то неизвестно, что там будет. А где дорога – там люди. Машины ездят, заправки стоят, магазины, опять же… Не может же быть проблема, как у нас, на всем протяжении трассы? Не может, - ответила сама на свой вопрос.
Побарабанила в задумчивости пальцами по поверхности ближайшей – Соноре, то есть, губу на миг прикусила и продолжила чуть более торопливо:
- Значит, надо идти параллельно дороге, не близко и недалеко. А как свет фар скроется из виду, для верности пройти еще чутка, а потом свернуть и выйти на трассу. По ней идти легче, на ней можно встретить других потерявших память, если таковые имеются, или их транспортные средства, если они их оставили. В конце концов, рано или поздно по дороге проедет авто, и мы его остановим. А, ну да, и идти надо в том направлении, в котором предположительно наш автобус ехал – кто-нибудь видел, как он стоял?
|
|
|