Ампутант. Хлебнув приятно теплый кофе - без сахара, но с "молоком": очень даже, и окинув взглядом окрестности - все так же тихо, все так же кактусовато, пусто и темно, за салфетки берешься.
А салфетки, салфетки - штука, в целом, всячески полезная. Особенно тогда, когда на тебе грязи, пота и крови столько, что еще немного - и можно будет прямо так, без всякой "дополнительной подготовки", с прочими гримировками заодно, в массовке какого-нибудь низкобюджетного хоррора сниматься. Вытаскиваешь одну - свежую, прохладную. Второй, за первой - следом - потянувшейся, помогаешь из упаковки выбраться-выскользнуть. И, закончив с извлечением, принимаешься за дело, если за дело, конечно же, можно считать насущную необходимость привести себя в порядок. Как "носик припудрить", только не носик, и - не припудрить.
Начинаешь с рук. Точней, с руки - второй-то нет, а культя, если уж совсем к терминологии начать придираться, и не рука вовсе, как конечность функциональная, а то, что от нее, конечности, осталось. Протираешь ладонь, пальцы, "промежутки" эти, вот, между ними, потом - запястье. Салфетка - вжух - и, как по мановению магии мидмирской, становится серой "в целом", бурея "в частностях" Следующую - на лицо. Тратишь, в плане. Изводишь. Проводишь ею, салфеткой другой, по лбу, по вискам, осторожно - по щекам, и - тут же морщишься, когда влажная ткань задевает оставшиеся после автобусного "инцидента" ссадины. Щиплет. Не до слез, конечно, но, так - вполне ощутимо, особенно там, где корочки "кровные" успели подсохнуть, а теперь, размокая, начинают отлипать в большей мере, чем отрываться от кожи. С волосами все еще занятней. Оказывается, то, что в них застряло, это не просто пыль - по крайней мере, не все то, что там набилось - она. Кое-где пряди слиплись так, что приходится пальцами налиплости разминать, попутно оттирая с них - пальцев, не налиплостей - что-то темно-буроватое, вязко-липковатое. Кровь, вероятно. Твоя же, скорей всего, собственная - на голове ее, после всех, скажем так, "ударов судьбы", доставшихся тебе за последние - сколько, там - минут десять, вполне могло оказаться не просто много, а очень много. С избытком. Салфетка, впрочем, с избытками справляется. Не с первого "прохода", не со второго, и даже не с третьего, но - да, справляется. Еще одна уходит на протирания шеи, еще пара - на нос, который приходится "прочищать" с каким-то совершенно - а ведь рядом с тобой, вон, самая настоящая, живая сеньорита сидит - неприличным, хлюпающе-сопящим присвистом. Наконец-то можно вдохнуть-выдохнуть, не ощущая при этом, будто внутри все, от ноздрей - и до самого горла, пылью присыпано.
И, кстати, о самочувствии. Пока занимаешься этим нехитрым "туалетом", замечаешь, что пальцы, хоть и продолжают мелко подрагивать, все же слушаются получше, чем раньше. Не идеально, конечно - и не сразу, с "подтормаживанием" все еще, когда требуется что-нибудь особенно мелкое ухватить, но уже без необходимости - буквально - каждое движение в "фокусе внимания" держать, контролировать. Впрочем, может, просто привык "тормозить". Или приспособился. Адаптировался. Или и то, и другое, и третье, и, сверху, еще и токсин действительно понемногу "отпускать" начинает.
С оружием же все чуть интересней, чем со сморканием, и волос протиранием. То есть, если просто посмотреть на закрепленный между сиденьями пистолет-пулемет, сразу - вспышкой озарения яркой - ничего особенного не вспоминается. Оружие - оружие, ствол - ствол, гашетка - гашетка. То есть, конечно, не гашетка - не пулемет, все же, хоть и "-пулемет" - а спусковой крючок. Знаешь, что такое затвор, что такое магазин, что такое, да, спусковой крючок. Знаешь, зачем нужен предохранитель - "педалька" вон та, и почему направлять ствол "в человека", особенно, если ты этого "человека" не хочешь занулить - идея, честно говоря, не самая удачная. Знаешь, что стрельба очередями - не то же самое, что многократное нажатие на "СК", хоть результат, если не особенно вдаваться в технические тонкости, и - приблизительно - одинаковым будет: много-много пуль, стреловидных поражающих элементов, либо еще чего-то, чем начинены гильзы. Но это все - знания, не воспоминания. Не нужно быть ни военным, ни "басурой", ни даже большим любителем стрелковых всяких штук, чтоб такую всякую базовую хрень знать. Достаточно, наверное, иной раз головизор смотреть. Или, допустим, в игры рубиться. Или хоть раз в жизни ствол реальный в руках - в руке, в твоем случае - подержать.
Помнишь, что надо сначала отвести затворную раму назад, до упора, крепко удерживая пистолет за рукоятку при этом, а потом - отпустить, не "сопровождая", то, что отвел. Лязгнет - жестко, но приятно. Все, заряжен. Пистолет. Не этот, вот, пистолет-пулемет, а именно пистолет. "Куцый", затертый, с толстой, изолентой синей перехваченной, но ухватистой, при всем при этом, рукояткой. Тяжелый не как пакет с фасолью, а как гантеля. Или тебе кажется, что тяжелый, потому что рука, его сжимающая, вытянутой была? Не помнишь. Зато точно помнишь, что стрелял. Как минимум, однажды. И - не по мишени, не в тире, без инструктора за плечом. Причем, судя по тому, как неприятно дергался - ощущения отдачи фантомные вдруг "пробегают" пощипываниями по культе - ствол, не особенно привычным для тебя делом это было. Но где? Когда? Как разбирать, как собирать, как обслуживать оружие - тоже не припоминаешь. Надо, вроде, чистить их, оружия. Ну, логично это - стреляет, загрязняется, все дела. Но, опять же, как? Впрочем, если с пистолетом когда-то справился, то, наверное, и сейчас из чего-нибудь выстрелить сможешь. Но выстрелить - это одна половина большого дела, а другая - попасть. И, главное, даже думать страшно о том, как оно, "автоматическое оружие", будет вести себя в единственной твоей руке. Не в самом факте отдачи дело, а в том, насколько успешно получится ее, отдачу, "компенсировать", если попытаться стрелять не одиночными. Плюс, пальцы твои, с этим их "тормозящим дрожанием". Можно пострелять, короче, но на результат формата "10 из 10" ты бы ухо, все же, не рискнул поставить, по ощущениям. По крайней мере, не свое.
А вот с пассажирами автобуса, когда мрак, клубящийся под черепа коробкой на предмет лиц-имен "поворошить" пытаешься, дела обстоят еще интересней, чем с попытками выяснить, стрелял ли ты когда-нибудь из стационарных плазмогенераторных установок турельного типа. В смысле, вспоминать их - экс-спутников - оказывается не столько сложно, сколько странно. Потому, что отдельные обрывки: разговоров бубнеж, смазанных образов тени, еще какие-то совершенно незначительные - так сказать, "бытовые" мелочи, вроде бы и "всплывают" фрагментарно-мозаичной мешаниной, а вот сложить все это в более-менее цельную картину никак не получается.
Начать хотя бы с того, что людей там, в автобусе, было не сказать, чтоб много, но и не сказать, чтоб мало. С десяток, может, человек. Хотя, нет, больше - десятка полтора. Вспоминается девушка. Не Марисоль - другая. Сидела через проход, немного позади тебя. В худи, джинсах, на запястье - несколько браслетов из мелких бусин, разноцветных, кажется. Или не разноцветных? Помнишь, как она руку подняла, волосы поправляя, и бусины чуть по предплечью съехали. Лицо - смугловатое? Нет, не уверен. Волосы темные. Или это освещение в салоне таким было. Имя - не помнишь. Разговаривали ли вы вообще - тоже. Так, стоп. Это когда вообще было? До дичи всей? Или после? Еще парень. С задних рядов. Или из середины? Развалился на сиденьях, ноги в проход выставил, на замечания чьи-то, кажется, никак не реагировал. Лица не помнишь, сколько ни пытаешься "проявить". Зато совершенно отчетливо припоминаешь подошву кроссовка белоснежную - будто и не топтал он ею пыль прерий до того день напролет, повернутую куда-то в сторону прохода, и то, как кто-то вынужден был через эту самую ногу переступать. Кто они? Не только эти, все - и разом, кто? А ведь с некоторыми из них ты совершенно точно знаком. Не помнишь, чувствуешь. Не в смысле "видел когда-то", а именно знаком-знаком. Может, даже не "просто", а очень даже "хорошо". Как с Атлантой. Атланта. Помнишь. Имя помнишь. И лицо. И ее, всю - разом. Волос светлых - белых почти - пряди, лица аккуратного тонкие черты, глаз светлых и ясных блеск. Помнишь.
От размышлений отвлекает щелчок открывающейся двери. Марисоль, наконец-то, оказывается рядом - усаживается в соседнее кресло, попутно заставив обивку под задом своим скрипнуть, а кузов машины - едва заметно качнуться. Не от веса ее, конечно - не так критически велика там, в общем-то, "масса", просто садится она с таким, характерным для людей либо сильно уставших, либо больных, либо и сильно уставших, и больных - разом, отсутствием всякой осторожности, когда главное - жопку примостить наконец хоть куда-нибудь уже, а не это, вот, все.
И почти сразу начинает говорить. Сначала - про водителя. Потом - про то, что сама может за руль сесть. Потом - про то, что уже не может. Потом - про людей, которых нельзя оставлять, и про оружие, и про "басур", и про возможные "объяснения" перед лицом неминуемого торжества правосудия. Все это - прям, вот, почти без остановки. Видимо, обдумала все, пока ждала тебя. Или просто обладает живым умом, помноженным на способность сохранять здавость в мышлении и рассуждениях даже перед лицом болей и страхов.
А двигатель, двигатель как работал, так и работает. И тормоз, под ногой зажатый, так и остается зажатым. И селектор все еще в "R" - как и оставил, остановившись. А раз так, для движения вперед сначала придется режим сменить. В хорошем смысле, не в плохом - так-то режим президента Риваса тебя всецело устараивает, а встреча с КГБ - дело такое, на любителя. Короче, режимы режимами, переключить - секунда дел, вопрос не в этом. Вопрос в том, что делать. И - куда ехать. Два вопроса, получается. Нет, три. Третий - почему ты потеть, как собачка пустошная в колесе, перестал? В машины прохладе "расклинило"? Или реально полегче становится?
Блудница.