То памятное утро, когда началось их славное приключение, о котором Томмен впоследствии будет рассказывать своим многочисленным детям и племянникам, началось в общем-то самым обыкновенным образом. Проснулся Томми от солнечного луча, что прокрался в комнату и предательски засветил в глаза хоббита, что мирно посапывал на коврике возле кровати. Проснувшись, Томми первым делом ущипнул себя за щеку, да так больно, что аж ойкнул. А как иначе, если последнее время он просыпается в такой красоте, что и поверить сложно, что все это взаправду с ним происходит. Вдруг это все – на самом деле сон, а он проснется сейчас в своей норе на прелой листве в Глухоземье и дядя Ханс снова погонит его в мертвые руины. А может он и вовсе замерзает сейчас в Мглистых горах, а все это лишь плод его воображения, последняя искра надежды, что еще теплится в его угасающем теле.
Но кровать и комната, и квадратная дыра в стене, именуемая окном, никуда не исчезла, в солнечный свет все так же проникал в комнату и подсвечивал пылинки, что кружили в воздухе и чем-то напоминали неторопливое движение опавших листьев в воде, за которым подолгу любил наблюдать Томми, когда удавалось спрятаться от мерзких родственничков. Теперь то и родственников у него не было, а что там с тёткой стало и остальными неродными братьями да сестрами – думать не хотелось. Один был Томми, совершенно один, если не считать братьев-гномов, что пригрели и не гнали от очага, когда он прибился к ним в Мории. И хоть хмуры были братья так, что порой не разобрать злы они на тебя или просто сосредоточены, а все же относились к Томми хорошо и иногда даже угощали элем. Томми конечно нахлебником быть не привык и помогал как мог, так что отношения у них сложились дружеские. По крайней мере сам Томми в этом был клятвенно убежден. Друзей у Томми никогда не было, а потому он и думал, что дружба должна выглядеть как так – когда ты помогаешь друг другу и ничего не ждёшь взамен. Ну а ещё когда тебя не называют по-всякому и не бьют просто походя мимо, что, признаться, частенько случалось в жизни Томмена по ту сторону Мглистых гор.
Как же круто изменилась жизнь Томмена за последний год! Сперва Мория с ее кузнями, тавернами, простыми нравами, не лишенная своих тайн, недомолвок и хмурых взглядов, но с неплохими в принципе гномами, а затем Раздол, который вообще показался хоббиту благословенным краем с ее хлебосольными и щедрыми хозяевами.
Одни простыни да постельное белье чего стоят! Это надо же что придумали – чтобы спать, люди и эльфы строят деревянные ящики, кладут туда мешок, набитый соломой, опилками или шерстью, а потом как будто всего этого мало, покрывают его куском чистой белой ткани, которую затем меняют по сто раз в год и даже не обязательно по праздникам! Ну не чудаки разве? Первое время Томмен даже под кроватью спал, чтобы постельное белье не замарать. Как же на таком чистом, белоснежном да хрустящем спать. Не мог надивиться хоббит эльфской привычке все чистой тканью укрывать – и кровати накрывают, и столы, и девы себя, когда спать ложатся (Томмен знает, подглядел случайно). Наверное покойников и новорожденных тоже – это к бабке не ходи.
А еще обувь! Они тоже носили обувь! Ладно, гномы – походи ты по камням или слови окалину на ногу – приятного мало, а ступать по этой мягкой и теплой земле было одно удовольствие. Так нет же, все вокруг носят обувь! А некоторые, придя домой, снимают ее... чтобы тут же одеть другую! Вот же странные создания! Словом, многому дивился Томмен и еще многому предстояло его удивить.
Проснувшись, Томмен не стал тратить время на такую ерунду как умывание и какие-то кривляния у зеркала, ибо каждому известно, что если что в этом мире и делает людей привлекательнее и добрее, то это хороший завтрак и добрая кружка эля. Завтраки в поместье после Мории могли показаться скудными и слишком легкими, но невзыскательному хоббиту и это было за счастье, тем более у добрых хозяев всегда можно было попросить яблок или яиц в дорожку.
Так что в поместье Элронда Томми шел совершенно счастливый, прижимая к себе как самое дорогое сокровище десяток яиц в корзинке. Одет Томмен был просто: кожаные штаны, рубаха до колен, подпоясанная ремнем, да сверху вторая, шерстяная с коротким рукавом, серо-зеленый плащ, да фибула. Раньше у него была красивая, в гномских шахтах самолично найденная, да спасибо Азагал объяснил, что носить такую в Мории опасно – а ну как признает кто фамильную вещь, беды не оберешься. А потому дал Томмену другую, попроще. А Томмен и такой был рад.
– Первое дело перед дорогой нужно как следует подкрепиться. И неважно, что поместье недалеко. Кто знает, когда в следующий раз поесть доведется. А яичко всегда можно неприметно выпить. Ну или яблоко на худой конец съесть. А вы видели какие здесь яблоки встречаются? Что яйца у олефонта! Во! – и Томми показал руками что-то больше своей головы размером с добрую тыкву явно привирая относительно размера как яблок так и некоторых частей тела экзотических животных. – У нас же в Глухомани дички в основном растут. Матушка бывало взвара напарит – кислый, в рот не взять, но все одно нам в радость...
Поместье Элронда немного сбило веселое настроение хоббита – вспомнил, как давеча ходили на прием. Ох и тяжко тогда пришлось Томми, ой тяжко! Сперва на стул взобраться, так чтобы не опозорится. А эти кубки? Томмен готов был поклясться, что мерзкие слуги нарочно поставили перед ним массивный кубок, чтобы ему приходилось брать его двумя руками. Весь вечер ел Томми еду, до которой мог дотянуться, лишь изредка сердобольные гномы бухали ему на тарелку такие куски дичи, что Томми мог спрятаться за ними, развести костер и остаться незамеченным! Благо скоро о нем все забыли, что хоббита полностью устроило. Зато как красиво было в доме у правителя долины! Потолки и стены были украшены цветами и листьями, да так искусно, что Томми не удержался и при первой возможности потрогал даже – а вдруг это все иллюзия, ведь известно же, что эльфы – первейшие маги. Лишь тогда Томми вернулся к реальности, когда услышал как все разговоры внезапно стихли. А говорившая гостья бросала такие тяжелые слова, что хоббит даже не понял сразу, что она говорила на общем, понятном Томмену языке. А после и вовсе обернулась птицей! Да пролетела совсем рядом с Томменом. Он даже ненароком подумал, бросить в нее камешком, что носил на всякий случай в кармане, да постеснялся – а может это неприлично. А то, что он точно бы попал, Томмен не сомневался – сколько раз он бил так перепелов и диких уток в Глухоземье, не счесть. Стрелы ж они денег стоят, а камешки они завсегда под ногами валяются. А потом уж и не говорил никому, что не стал бросать – а вдруг надо было, а он, выходит, струсил.
Когда настал его черед представится (по крайней мере, услышав свое имя, Томмен понял это именно так), он вышел вперёд, не зная куда деть дурацкую корзинку с яйцами.
– Доброго денечка, господин Элронд. Меня Томми зовут. Ты уж извини, вашим этим политесам я не учен, как тебя правильно звать-величать я не знаю. Мне сказали господин, так я вроде сказал, а значит сразу выгнать взашей не должен. У гномов обычно здравницы в гостях говорят, но для них кубок в руках должен быть, а у меня его нету. Да и мне сказали, что про еду спрашивать неприлично, так я и не спрашиваю. Да и поели уже, спасибо твоим подданным, щедры раздольцы, нигде такой щедрости я не встречал. У нас в Глухоземье скорее камень подадут слепому, чем кусок хлеба. А что до дела, так ты господин, не сомневайся, куда нужно пролезть я полезу и что нужно выведать выведаю. Меня дядя к темному ремеслу приспособил – ходили мы в курганы людские, заброшенные шахты гномьи да ваши башни эльфские. Осторожно да с умом ходили может потому и живы остались. Я по крайней мере жив, а дядю Тени забрали. Ты не подумай, господин, я знаю, что дело это темное да недоброе, объяснили мне уже добрые гномы, только выбора тогда у меня не было, а теперича есть. Вот я и подумал – может я такой тебе сгожусь. Зачем-то же я такой уродился и до такого ремесла сподобился. Может, значится, и мне местечко под солнышком сыщется. Только я языков ваших не разумею – ни слова не понял, что вы тут сказали, одно только скажу – уж дюже красиво у вас выходит. А что ещё сказать, я не знаю. Спасибо, что сразу не прогнал, дал до конца сказать – и Томмен поклонился, умудрившись не обронить ни одного яйца из лукошка, все так же прижимаемого к груди.