Ампутант. Каждое движение дается с заметным трудом, будто ты, попутно с карабканьем, еще и продираешься сквозь слои рисового пудинга - неосязаемо-прозрачного, но заставляющего прилагать к каждому действию чуть больше усилий. Нейротоксин - или чем, там, тебя "одарила" та тварь - совершенно точно действует: пальцы слушаются как будто бы - пусть и в какие-то доли секунды - но, с вполне "считываемой" задержкой, ноги - гудят, наливаются ватной тяжестью, заметно немеют по икрам - и выше, к коленкам. Озноб не унимается, челюсти снова и снова заметно отстукивают зубами сапатеадо, пот проступает на лбу, у висков, катится вниз по лицу, капает с носа, заставляет преть спину и ощутимо сыреть - подмышки.
Карабкаешься вверх, "вгрызаясь" единственной рукой в сухость склона. Пыль лезет в ноздри, в глаза, мешается с потом, заставляя щипать все, что можно и нельзя. Каждое подтягивание корпуса - каскад усилий, помноженных на боль и превозмогание собственной немощности. Кактусы - будто живые - цепляют одежду, то и дело кусают кожу, грызут гудящие, истыканные иглами ноги, но ты все равно ползешь. Туда, вверх.
Рывок. Еще один. Хватаешься за край дорожной насыпи в какой-то момент, цепляя пальцами край каменистой обочины. Подтягиваешь тело, помогая себе коленками, подгребаешь щебень ладонью. И, вот он - хайвей. Выбираешься на трассу, мелко трясясь то ли от напряжения, то ли от подступающей лихорадки, то ли от всего - и сразу. Получилось.
Где-то там, позади, сбоку и слева, в трех - трех с лишним десятках метров, все еще мерцают, вполне "добивая" до тебя, фары автобуса, и явственно различима сидящая перед автобусом то ли на груде тряпья, то ли на чьем-то теле щуплая, заметно сгорбленная фигурка. А сбоку и справа - метрах, может, в двадцати кто-то бежит: прочь - куда-то туда, вдаль, подальше и от тебя, и от замершего на склоне транспорта. Впотьмах не разобрать деталей, но щелканье подошв о дорожное покрытие различаешь. Как и пятна красные на дороге перед тобой, тут и там. Кляксы, капли, след от обуви: полумесяцем. Кем бы ни был - или ни была - бегун, он либо измазался в крови, либо сам ею истекает.
Блудница. Мир сужается до ленты асфальтовой полосы под подошвами фиолетовых кед, а звуки собственных шагов глохнут в шуме собственных же вдохов и выдохов, пока дорожная пыль лезет в нос, липнет к губам. Каждый шаг - новая вспышка боли, опаляющая правый бок кипучим, влажным жаром. И кровь - все бежит и бежит, натекая под пластик топика, пачкает грудь, сочится вниз по животу, стекает по бедру, путается в сетке колготок, капает и капает.
Несешься вдоль по трассе: подальше от оставшейся за спиной махины автобуса, от щупалец и твари - от всего. Фары - и их свет - остаются позади, кажущаяся густой, почти чернильной в своей непроглядности ночная тьма обступает с боков, простирается вширь и вдаль, оставляя тебя наедине с едва различимыми контурами хайвея. А он все тянется и тянется, медленно спускаясь в пологую лощинку промеж двух холмов - вашего, побольше и покруче, и соседнего, помельче, сворачивая где-то там, далеко-далеко впереди, куда-то за густо поросший ребристыми свечами кактусов склон этого самого второго пригорка.
Сначала тебе кажется, что тебе кажется, будто что-то там - за очередным поворотом - мерцает. Бежишь, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет прочь из грудины. Нет, не кажется тебе - и правда мерцает. Приглушенные расстоянием, перекрытые холмом ритмичные, раз в полсекунды - смена, вспышки - синий, красный, снова синий, причем "фазово" - "синий-красный": заметно бледней, потом - опять "синий-красный", но уже чуть ярче. И, кажется, "огни" статичны.