– Один знакомый рассказывал, что его научили оставлять метки для себя и других не на виду: так, чтобы увидел знающий, куда смотреть, но не стра... случайный прохожий, - она замялась, перебирая в голове подходящую причину. - Могучий стереть случайно... или из исключительно хулиганских побуждений, - что это за знакомый такой и к чему ему было оставлять метки, воровка посвящать не стала.
– Дело говорит знакомый твой. Мне мой тоже. Рассказывал. Грит, прихожу как-то домой, а на двери крестик нарисован. К чему бы это. Ну я, грит, взял мел, да и на всех остальных дверях на улице тоже кресты понацарапал. А то че я, лучше всех что ли… – нянюшка притормозила, потому что, заболтавшись, пропустила поворот. Пришлось вертаться взад и рисовать стрелочку. – Дальше там что-то про масло было. Или про кувшины. Или про моменты… не помню уже. – В задумчивости полурослица топала за мышом пока тот вдруг не остановился, вспомнив про прожорливые сундуки, вписалась в мохнатую спину и, чихнув, резко закончила, – но кончилось все хорошо. Но не для всех… Гембель, это у меня на тебя аллигатор или… – она шмыгнула носом и снова оглушительно чихнула. – Дети мои, а вам не кажется, что… ап… ппп… ПЧХИ!! что мы в какую-то дичь забрели. – Она снова шмыгнула носом, размашисто вытерев его плечом и локтем. – Если тут грибов засилье, али плесени, значит никто разумный тут… ПЧХИ!! не живет. Давайте-ка вернемся, там на последней развилке поворот был. Уверенный такой. Наторенный.
А тупиковая дорога, меж проч, в двара наторенней. Но это нянюшка вслух говорить не стала. Можт не тупик там вовсе. Можт большак.