– А нешто вы можете? – удивился Айзек. – Ежели не трудно, поговорите, а? Я вам по гроб жизни благодарен буду!
И ты поговорил. Но результат разговора тебя скорее разочаровал.
– Сынок, – сказал тебе папа. – Ты же вроде умный. В школе хорошо учился. За политикой следишь. Ты знаешь, сколько стоит невеста для нигера? Долларов шестьсот. И это – не конюх, это в лучшем случае прислуга в доме. А еще ребятенки, если пойдут. Негритенок – это не лошадь, его через год-два не продашь. Его много лет кормить-поить придется. Кем он у нас тут на ранчо работать будет? Ну, лет с десяти, наверное, барн-боем может... А теперь прикидывай: что если рабство-то и вправду отменят? Я не говорю, что отменят, но может быть и отменят. И что тогда? Получается, я столько денег на ветер выброшу ради того, чтобы Айзек этот... женился! Нет, ты давай себе голову нигерскими свадьбами не забивай, и ему голову не морочь. Меня все более чем устраивает, как есть.
***
На танцах дела, надо сказать, тоже шли не очень. Книжка самоучитель – это, конечно, хорошо, но самонаучиться по ней оказалось очень сложно. Во-первых, то, что там описывалось, чаще не совсем подходило к тому, что происходило на танцах. А во-вторых, стоило тебе оказаться среди танцующих пар, из головы живо вылетали все премудрости, а ноги становились деревянными.
Матушка, возможно, помогла бы тебе (хотя и танцевала она очень давно), но в это время она снова была беременна, и потому дать тебе урок не могла.
Выпить ты попытался, и брат даже достал для тебя джинн (это было очень мерзко, хуже микстуры, которую тебе однажды давал врач), но когда ты понял, что от тебя резко пахнет спиртом пополам с можжевельником, ты еще больше начал переживать, и так и не посмел никого пригласить. В Кентукки в это время начали расправлять крылья общества трезвости, и прослыть малолетним пьянчужкой в четырнадцать лет не хотелось – тебя бы ни одна приличная барышня после такого к себе не подпустила. И еще ты засомневался: а не посмеяться ли над тобой хотел брат?
Ну, а одиноких девочек у вас там, на танцах, что-то было не видно – по крайней мере таких, чтобы им все равно было, с кем танцевать, лишь бы пригласили. Наоборот, там скорее кавалеров было чуть больше, чем надо.
На некоторое время ты потерял всякую надежду, но продолжал ходить на танцы.
Тебе даже удалось затащить туда Шона Пирса. Гарри согласился, что иметь его там под рукой может быть полезно и вы стали скидываться и ему на входной билетик. Танцевал он так себе, не слишком умело, но зато смело. И даже твою Вики-то как-то взял и пригласил, и она ему улыбалась. Получалось, что ты сам прикормил соперника, так что ли?
Но все-таки с Шоном было поспокойнее – его появление и то, что он вроде как держал вашу сторону, немного поубавило пылу у Шорли. На какое-то время.
***
Параллельно ты разузнал через дядю Верджила насчет экзаменов в Университет и как это вообще делается.
Всё оказалось намного сложнее, чем ты думал. В те годы в США не было старших школ. И даже ты, закончивший Николасвиллскую окружную школу, как бы тебя ни хвалил мистер Калкин, поступить в Университет без дополнительной подготовки не имел бы ни малейшего шанса.
Ну сам посуди! Экзамен туда представлял собой перекрестный допрос со стороны коллегии из декана, профессора классических языков, профессора математики и натурфилософии, а также профессора истории и изящной словесности. Он длился час, может, два, и состоял из трех больших блоков – классического, математического и гуманитарного. Ты бы засыпался уже на первом, классическом, когда тебя бы попросили почитать что-то из Ксенофонта или Цезаря. Мистер Калкин, как ты понимаешь, латынь и древнегреческий не только не преподавал, но и знал в лучшем случае на уровне пословиц.
Поэтому в Лексингтоне при университете существовала подготовительная школа, где тебя за год натаскивали специально для экзамена. Но и туда нужно было сдать экзамен – и тоже латынь с греческим, географию, начала алгебры... Ты считал себя умным парнем, и что-то, наверное, можно было освоить и по книжкам... Но древнегреческий? Там буквы – и те непонятные.
Тут было отчего приуныть.
Ты спросил у отца: ну что, готовиться к поступлению-то? Папа пожал плечами и ответил:
– Лошадей только не забрасывай. Учеба – эт хорошо, но заучкой ты стать не должен. А то, Джимми, превратишься не в судью Эллиота, а в мистера Калкина! – это показалось ему смешным, и он даже прихохотнул.
Но на самом деле это был хороший ответ – он означал, что папа все же не против университета. Ты заикнулся о том, что хорошо бы нанять преподавателя для подготовки, но папа не испытал восторга по этому поводу.
– Ты начни, а там посмотрим. Может, оно тебе самому через неделю надоест.
И ты принялся за зубрежку.
Начать стоило с математики – ты выпросил у мистера Калкина книжку "Арифметика" Джозефа Рэя. Периодически ты заходил в школу и спрашивал у него про места, которые не до конца понял или просил погонять по формулам. Книжка была написана блестяще, и арифметику с началами алгебры ты кое-как освоил, или, вернее, понял, что за год точно освоишь.
Историю США ты и так неплохо знал – с твоим-то интересом к политике! Но в "подготовиловку" надо было сдавать еще и древнюю историю - про тех самых фараонов с цезарями. Единого учебника тут не было, на помощь пришел дядя Верджил – он взялся за дело с охотой и подыскал для тебя исторические очерки о главных вехах древней истории. Ты познакомился с Пуническими войнами, узнал про Александра Македонского и с удивлением для себя понял, что оказывается, события, описанные в Библии происходили не когда-то там, а во вполне конкретный исторический период! Ветхий завет – во времена Фараонов и Ассирийской Империи, а Новый – во времена Римской Империи. Это было поразительное открытие для юноши: библейские тексты словно обрели осязаемость. И еще ты понял, что никто из твоей семьи или соседей ничего этого не понимают. В их воображении Вифлием не особенно отличался от Луисвилла, а Иерусалим – от Франкфорта. А для тебя – отличался, еще и как, и потому становился не менее, а более реальным.
Еще нужно было разделаться с географией – и тут, как ни странно, отцовская книжная полка здорово помогла, а именно – та самая книжка Пола Аллена про экспедицию Льюиса и Кларка. Ну, и еще дядя Верджил купил тебе в подарок атласы с картами – по Соединенным Штатам и по всему миру. Учить всё-всё было не обязательно, но уметь показывать на карте Канаду, Нассау, Босфор или побережье Леванта – необходимо. География оказалась лучшей "подругой" истории – теперь ты мог прикинуть, какой гигантской была Римская Империя (хотя и меньше США, но скажем так, размером как раз с южные штаты) или империя Александра Македонского.
Все это было здорово, но вот что делать с латынью и греческим все еще не очень понимал. Нужен был репетитор, а папа тратиться не хотел. И его можно было понять – репетитору пришлось бы ездить из Лексингтона в Николасвиль, а это, знаешь ли, далековато! Сколько он запросил бы?
– Спроси священника, – подсказал дядя Верджил.
Пастора вашей церкви в Николасвилле звали преподобный мистер Алистер Джослин, выслушал он тебя с удивлением, но потом кивнул.
– Такое стремление к учебе весьма похвально! – сказал он. – И я удовлетворю его. Конечно, я прекрасно владею древнегреческим. Но молодой человек вроде тебя, Джеймс, не должен вкушать один только хлеб знаний, без хлеба веры.
Ох, лучше бы он просто попросил у папы денег...
Но нет, конечно, денег ему просить за такое было неуместно – папа ведь и так платил за скамью, и еще жертвовал овес для пастырской лошади, так что преподобный поставил условие: в обмен на уроки ты должен был заучивать по главе из Нового Завета каждую неделю, а он помогал тебе перевести её на греческий. И честно говоря, первая часть оказалась посложнее второй. Представляешь, что такое выучить наизусть Послание к Римлянам?
Видя, что в зубрежке Нового Завета ты не очень преуспеваешь, но в целом парень умный, преподобный стал приглашать тебя к себе в дом, где ты помогал ему с канцелярской работой – приход был немаленький, и бумажек, которые требовалось переписать, накапливалось много: от метрических книг до черновиков проповедей.
Честно говоря, находить общий язык с пастором Джослином тебе было сложно – вы не очень сошлись характерами. То ли ты верил в бога как-то не так, то ли он слишком придирался к тебе во время уроков, то ли Библия была недостаточно интересным материалом... Но так или иначе, с греческим дело понемногу продвигалось.
Оставалась латынь. Сначала ты думал, что с латынью-то окажется проще – все же буквы там похожие, да и каждый врач её знает. Должен знать. Но ваш Николасвилльский врач ответил, что ему делать больше нечего, как заниматься с тобой латынью (по его интонации ты начал подозревать, что и владеет он ею не в совершенстве).
Дядя Верджил и тут помог, чем смог – раздобыл тебе "Латинскую Грамматику" Росса и "Первый урок греческого" Адамса.
Ты сунул в них нос, но учить язык по самоучителю оказалось не проще, чем танцам.
Ты даже вдруг впервые серьезно усомнился, что поступишь не только в Университет, но даже в "подготовиловку".
А тем временем случилось событие, которое на некоторое время затмило практически все остальные. Мнения по поводу этого события в вашем доме были такие: одни считали, что это просто нечто не очень приятное, но что поделать, вроде затянувшейся плохой погоды, а другие воспринимали, как нашествие гуннов.
К вам в гости приехала тетушка Лавиния.
***
Тетушка Лавиния была двоюродной сестрой твоего папы. Ты её почти и не помнил – последний раз она приезжала лет шесть назад, когда тебе было восемь, и папа с тех про неё никогда не говорил. Ты только помнил, что тогда всё закончилось скандалом. (Сильно позже, расспросив дядю Верджила, ты выяснил, что в тот раз, в 1852 году, она пришла на собрание демократов в баре в Николасвилле и топором (да, топором!) пробила бочку с виски. Но надо рассказать о ней поподробнее, чтобы понимать, зачем она это сделала.)
Внешность тетушки была очень примечательной. Она была дородной и высокой сорокалетней женщиной, которую Господь Бог одарил приятной, хотя и несколько избыточной полнотой, а один из белых конюхов краткой характеристикой: "Да-а-а, такую и лопатой не убьешь". У неё были широкие крылья носа, которые она, будучи в гневе или негодовании (а это было её нормальным состоянием) воинственно раздувала, что делало её похожей то ли на Афину, то ли на скандинавскую Валькирию. От природы светловолосая, она носила большой русый шиньон. Тогда ты слишком робел при ней, чтобы задуматься, красива ли она, но попозже, когда ты начал лучше разбираться в женской красоте, то понял, что если бы её пыл поумерился вдвое, кавалеров нашлось бы достаточно.
Тетушка Лавиния жила в Огайо, очень далеко, вышла там замуж за торговца углем, и там же овдовела. Денег ей муж оставил много, сыновей у них не было, а две дочери умерли в младенчестве. Как я уже говорил, тетушка была широка в кости, и к этому прилагалась широкая известность в широких же кругах – она была последовательным борцом с пьянством, общественным активистом, и членом общества аболиционистов, хотя больше помогла или навредила она этому обществу своей яростной агитацией – еще вопрос.
Тетушка любила кукурузный пудинг (и вообще любые сладости), быструю езду в коляске, республиканскую партию и спорить. Переспорить тетушку было очень трудно – она жила по принципу: "Если кто-то сказал слово, мне надо сказать десять."
Папа, конечно, принял её с большой неохотой, но отказать тетушке Лавинии означало бы гарантированно вызвать скандал, о котором узнают вообще все родственники, а также серьезные люди в Огайо – а ведь он продавал лошадей и в Огайо тоже, так что не принять её он не решился. Приехала она к вам якобы по рекомендации врача, прописавшего "сельский климат" для лечения "легочной хвори". Может, так оно и было, в том смысле, что врач действительно ей что-то такое прописал. Только вот, не считая полноты, миссис Лавиния Дрэдфорд выглядела самым здоровым человеком, которого ты встречал в жизни. И после того, как она повидалась с дядей Верджилом, которого очень ценила, дядя по большому секрету рассказал тебе, с чем был на самом деле связан её приезд.
Тетушка Лавиния жила в Оберлине и закончила Оберлинский колледж – первый колледж в стране, который начал принимать женщин. И как раз сентябре 1858-го в этом городе случился инцидент, известный как Оберлинское Освобождение. Как ты вероятно знал, по федеральному законодательству северяне были обязаны выдавать беглых рабов их хозяевам даже с территории свободных штатов, и как раз такого вот беглого раба, Джона Прайса, дернувшего из Кентукки в Огайо (где рабство было давным-давно отменено), и поймали в Оберлине. И собирались вернуть назад: федеральный маршал даже успел довезти его до соседнего Веллингтона. Но толпа активистов из Оберлина последовала за ним, окружила отель, выломала двери и вытащила Прайса из подвала. А потом укрыла в самом Оберлине и быстренько переправила в Канаду. В толпе этой были в основном свободные негры, а также люди, тесно связанные с Колледжем (и даже некоторые профессора). И тётушка Лавиния тоже, конечно, была там, ездила в Веллингтон и помогала прятать Прайса.
Шум поднялся знатный! Большое Жюри выдвинуло обвинения против тридцати семи человек. В итоге-то с большинства обвинения сняли, но тогда, осенью, это было еще неясно, а тетушка в свои сорок лет была уже не такой дерзкой, как в тридцать четыре, и немного струхнула – свободу она любила, но чесс-пай и кобблеры тоже любила. Она обоснованно засомневалась, что в тюрьме её будут кормить кобблерами и чесс-паями. Поэтому тетушка временно покинула Оберлин, чтобы немного пропасть из виду и не стать тридцать восьмой в этом списке.
Но "затаиться" по её мнению не означало отказаться от своих взглядов. Поэтому тетушка Лавиния смело и много говорила о политике, порицала пьянство, ругала прислугу и папиного конгрессмена, и даже ваших негров – за то, что они плохо работают (и, конечно, приводила это как довод против рабства). При этом она умела так витиевато выражаться, что твой папа иногда не знал, чем ответить. Например, президента Бьюкенена (который не нравился папе, но который все же был демократом, и поэтому па говорил о нем с осторожностью), она назвала "Вашингтонским Сфинксом из дешевого папье маше" и прибавила, что он равно боится и размокнуть от северного дождя, и растаять от южного жара, и что все ждали от него твердости Юлия Цезаря, но энергии в нем не больше, чем в статуе Цезаря. Папа, конечно, понял суть, но половины слов не понял. Зато еще он понял, что на равных с таким противником "драться" невозможно, и, последовав тактике президента, сам превратился в статую Цезаря на время обедов. Он побаивался ненароком отворить кран у фонтана, который заткнуть потом будет очень тяжело. Да и вся ваша семья последовала этой мудрой тактике, а спиртное на стол выставлять перестали, и папа только тайком приглашал дядю Рэндольфа в свой кабинет поздним вечером, чтобы за стаканом бурбона вспомнить "хорошее время", когда тетушка воевала где-то в другом штате.
Из-за вашей пассивности, не имея поля боя и врага, с которым можно сразиться, тетушка быстро начала скучать. В Николасвилле друзей у неё не было (там еще помнили её выходку с топором), в гости её приглашать не очень-то рвались. Видимо, поэтому она и сыграла в твоей жизни неожиданную роль.
Надо сказать, что учился ты после обеда и по вечерам.
Утром папа давал вам с Гарри какие-нибудь поручения по хозяйству, и ты старался поскорее разделаться с ними до полудня. После обеда в доме было шумновато, поэтому ты брал учебник (или самоучитель по танцам) и шел в сарай или, если похода была хорошая, вовсе отправлялся куда-нибудь посидеть под деревом или на берегу ручья. Но чем сильнее дышало осенью, тем хуже становилась погода, тем быстрее наступали сумерки. Читать в сарае вечером было неудобно, а таскаться туда с фонарем ты не решался, потому что так можно было и сарай случайно спалить. Да и прохладно там было! Поэтому до ужина ты искал укромный уголок в доме – либо у себя в комнате, либо около углового секретера в гостиной, и пытался стать как можно незаметнее и сосредоточиться на чтении. Ну, а когда заканчивался ужин – приходил в опустевшую столовую, зажигал свечу или даже две свечи, застилал стол газетами, чтобы не испачкать скатерть кляксами от чернил, и делал письменные упражнения.
И однажды как раз в такой момент тетушка и застала тебя в столовой.
– Что это ты тут делаешь? – поинтересовалась она и стала перебирать твои книжки.
Ты её побаивался (её все в доме побаивались) и хотел, чтобы она поскорее ушла, поэтому стал как можно более скучно рассказывать, что готовишься к экзаменам.
– О, ничего себе! – изумилась тетя. – Это Говард настоял? Или ты сам захотел?
Ты сказал ей, что наоборот, папа не то чтобы против, но и не очень за, вот и преподавателя нанимать не стал... Не хочет, чтобы ты был заучкой и все такое...
– А ты скажи ему при случае: Doctrina sed vim promovet insitam! – сказала тётя, подняв указательный палец. – Запомнил? Это Гораций. Давай, запиши!
В общем, слово за слово, тётя взяла на себя и твою подготовку по части латыни, и по части грамматики, да и по истории. Математика была, что называется, не самой сильной её стороной (большую часть формул она благополучно позабыла уже через год после выпуска), но когда она узнала, что ты не только собираешься в Университет, а еще и питаешь симпатии к республиканской партии, то приняла в твоем обучении самое живое участие! Часами гоняла тебя по географическим атласам, рассказывала, как выглядят экзамены и чего вообще ждать. Только вот греческому барышень не учили, так что тут она помочь не могла.
Уже через две недели вы подружились, или, вернее будет сказать, что тетушка Лавиния сильно к тебе привязалась, ну, а что ты чувствовал по отношению к ней, мне судить трудно.
Но она стала вообще интересоваться всем, что происходит в твоей жизни, и когда ты ответил, что вот, с танцами не клеится, она сказала:
– Et nos aliquod nomenque decusque gessimus! – потрепала она тебя по волосам. – Когда-то в Оберлине я... много танцевала. И поверь, в заведениях, по сравнению с которыми ваша "Фиалка" – жалкие деревенские танцульки. А впрочем, не люблю хвастать! "Больше дела, меньше слов," так Говард говорит? Завтра же и начнем заниматься!
И вы, отложив на время книжки, стали осваивать танцы.
Папа очень удивился, когда узнал об этом, но он был рад тому, что неуемная энергия тетушки нашла столь мирное русло.
Тут обозначились некоторые проблемы: тетушка научила тебя, как держать объятие и постуру, научила шагам, отбивала для тебя ритм, но без музыки это все равно было не то – как учиться плавать, лежа на песке.
– Нужен музыкант! – сказала она.
Ты предложил пойти к папе и попросить денег – это вообще был стандартный вариант решения проблем, который первым приходил тебе в голову.
– Погоди-ка, – возразила тётя. – Не поверю, что Хэзел не умеет играть ни на чем.
Ты сказал, что не помнишь, чтобы твоя мама питала пристрастие к музыке, а если и так, то она не играла уже целую вечность.
– Ну и нам тут не концерты давать! – возразила тетушка резонно.
И оказалась права – мама, выслушав её, согласилась, что помочь тебе надо, кликнула Айзека, который приволок её старый сундук. Когда сундук открыли, оттуда пахнуло кедровым маслов и лавандой. Мама достала из него очень странный предмет. Это был "мьюзик-бокс", как его называла тетушка, а мама называла по-простому, "хог-фиддл" – продолговатый ящичек причудливой формы, к которому крепились струны. Ты заметил, как лицо у мамы стало задумчивым, и на нем отразилось одновременно и что-то приятное, и что-то грустное. Она подержала инструмент в руках, погладила его и стала натягивать струны.
Пока мама вспоминала, как играть на хог-фиддле (струн надо было касаться медиатором – костяной пластинкой, тоже пролежавшей в сундуке лет пятнадцать или двадцать), вы тем временем стали разбирать пожелтевшие ноты. Ты в них ничего не смыслил, а тётя, полистав, сказала, что надо будет купить в Лексингтоне что-нибудь поновее, но на первый раз сойдет. Мама, конечно, не могла заменить целое трио музыкантов, а звук у "мьюзик-бокса" был старомодно-металлический, но вам этого для занятий вполне хватало: ты шагал по комнате, обнимая тетушку Лавинию под мягкий перебор дульцимера.
Поначалу ты очень смущался – это же была первая женщина, не считая матери и негритянок, до которой ты дотграгивался. У тебя потели ладони и пересыхало в горле. Ко всему прочему, она была выше тебя ростом. Но тетушка не уставала тебя подбадривать.
За несколько дней вы попробовали кадриль, рилы и перешли к вальсам. И тогда ты заметил, что тётя, обычно уверенная в себе, как груженая углем вагонетка, сама немного смущается. Ты не понимал, в чем тут дело? Ты слышал, что вальс – уже немного непопулярный танец, так что тут такого? Не полька вроде.
Как и большинство сложных вопросов на том этапе твоей жизни, этот следовало адресовать дяде Верджилу. Оказалось, что сейчас-то вальс разрешен, но еще лет двадцать назад считался адски неприличным танцем молодых повес. Ты удивился и спросил, почему, и вот тут дядя посмеялся и сказал: "Однажды сам поймешь, Джимми." Ты правда не понимал – кадриль и рилы с их прыжками и притопываниями казались тебе куда более веселыми и озорными.
Где-то через месяц или два тётя заявила, что ты все умеешь, надо идти на танцы. Был ноябрь 58-го, как раз должны были состояться танцы на день благодарения.
Ты высказал разумные сомнения по этому поводу. Тогда тётя сказала, что в "Фиалке" ей, конечно, танцевать немного не к лицу, а вот на танцы в Николасвилльском корт-хаусе она с тобой пойдет и там-то и примет у тебя "экзамен".
Это были танцы совсем другого рода – "большие", на которые съезжался весь округ. После заседаний суда и лошадиных торгов все здание превращалось в танцплощадку. Там было много людей (вся округа), и в толпе было не особенно видно, как ты там танцуешь. Кроме того, поскольку это было массовое событие, мужчинам там вполне позволялось опрокинуть стаканчик-другой (тётя тебе, конечно, строго-настрого запретила это делать).
Ты очень волновался, когда приглашал её, но оказалось, что все не так страшно! "Когда знаешь, что делать, бояться некогда," – заметил потом Гарри.
Вы станцевали кадриль, станцевали и вальс, а шотиш и польку пока хотели пропустить. Но какой-то респектабельный веселый господин с рыжими бакенбардами пригласил твою тётю и на польку – ты видел, как она кружилась в сумасшедшем темпе, и не мог поверить, что вот это – миссис Лавиния Дрэдфорд со всей её дородностью и монументальностью!
Тётя вернулась к тебе, раскрасневшаяся после танца, к её лбу прилип локон от шиньона, она энергично обмахивалась веером.
Потом сложила веер, наклонилась и спросила у тебя шепотом:
– Ну как я? Не опозорилась? – как будто экзамен сдавал не ты, а она.
Что ты ей тогда ответил?
***
Еще немного практики – и ты уже был готов снова попробовать себя в "Фиалке". Вы с Гарри там давно не появлялись – он частенько пропадал со своими новыми товарищами из Гвардии.
Было начало декабря.
Ты шел туда, полностью погруженный в мысли о том, как пригласишь, наконец, Вики Бурбридж, и все, может быть (если повезет!) будет, наконец, хорошо.
А потом вошел внутрь и почти сразу увидел братьев Шорли. Вы с Гарри переглянулись – а Шона-то вы позвать с собой и забыли! Оставалось надеяться, что все как-нибудь само собой пройдет хорошо.
Но всего через четверть часа вы услышали за спиной знакомый голос:
– Привет, парни! – сказал Шон, подойдя к вам с дымящимся стаканчиком. Зимой на танцах пили не лимонад, а подогретый сидр со специями. – Давненько вас не было!
– Привет! – ответили вы в один голос.
– Я думал, что вы меня все не зовете да не зовете? Может, сказал что не то? Потом спросил у своего брата, а он мне сказал, мол, вы совсем занятые стали: один в генералы метит, другой в конгрессмены. Ну, а я сам стал сюда ходить – я теперь немного да зарабатываю. Рад что вы пришли!
Он говорил просто и незатейливо, но ты почувствовал в его словах еле слышное то ли заискивание, то ли неуверенность – он как будто прощупывал, а вы будете с ними вообще водиться теперь, когда у вас такие связи и такие планы. А он как был "помощник конюха", так и останется еще надолго. А потом станет кем? Старшим помощником конюха?
Но вы по понятным причинам очень обрадовались его кампании, потому что Шорли на вечеринке было что-то больно много! С ними были еще два их кузена, получалось, что их четверо, а вас без Шона двое. Конечно, они не могли вас просто так отколотить – получилось бы, что они агрессоры, хулиганы, и их могли бы больше на танцы не пустить. Скорее всего, они подстерегли бы вас после танцев. Но и прямо на танцах подраться было можно, нужен был только хороший повод, казус белли, как говорил дядя Верджил. Нужно ли говорить, что он нашелся?
Они стали вас задирать поочереди: сначала толкнули Гарри, вроде как "столкнулись", но он это дело спустил на тормозах. Потом поперек тебя пригласили девочку – и ты тоже промолчал. А потом один из них словно бы случайно опрокинул стакан сидра на рубашку Шона Пирса.
Рубашка для танцев у него была одна, и Шон разозлился. Гарри знаками стал показывать ему, чтобы он тоже промолчал: три против четырех – так себе расклад. Но Шон его намеков, видно, не понял.
– Пойдем поговорим, – заявил он прямо в лицо Кельвину. Шорли только этого и ждали. Все вы всемером направились на улицу.
Брат сказал тебе шепотом, что это не ваше дело, раз Шон не понимает, когда момент не подходящий – тем для него хуже, а вам бы как-нибудь в драку не лезть, если вас не трогают. Но и совсем не пойти вы не могли – вышло бы трусливо. И еще... любопытно же было, чем кончится?
Когда вы вышли из теплого, полного веселого гомона и музыки здания в колючий полумрак декабрьских сумерек, вас обдало, как тебе показалось, могильным холодом, хотя снега и не было.
Переговоры прошли с прямотой, которая сделала бы честь некоторым сенаторам.
Шон сказал:
– Парни, чего вы нас задираете? Я не хочу с вами драться, но вы нарываетесь.
– А по-моему, это вы нарываетесь, – ответил Кельвин. – Это вы задираетесь. И вас надо проучить. А коли вы боитесь драться по-мужски, так мотайте к себе на ранчо и больше сюда носу не показывайте. Так свои скальпы сбережете.
– Какие скальпы, ты дурак совсем? – разозлился Шон еще больше. – Ну, не можете вы мирно, давайте раскидаем по неделям. Вы в этот раз тут танцуете, а мы в следующий. И все довольны!
– Он меня вроде как дураком назвал? – вместо ответа спросил Кельвин своего брата.
"Ща начнется," – тяжело вздохнул у тебя над ухом Гарри.
– Не вроде как, а назвал! – поддакнул его брат. – И я бы этого так не стерпел.
– Мистер, вы назвали меня дураком?
– Ну, я в запале! Какой я тебе мистер, ты чего?! – с досадой отыграл назад Шон. – Не цепляйся к словам. Вы чего тут, всерьез драться собрались? Как вы потом танцевать-то будете?
Это прозвучало по-дурацки и глупо: он как будто не понимал, что сейчас вчетвером Шорли с кузенами устроят ему хорошую взбучку, после которой действительно не вернешься в зал. Но он, похоже, не догонял, что вы с братом спасуете. А может, ты и не собирался спасовать?
О чем ты тогда думал, понимая, как все будет? Кинулся бы ему на помощь? Встал бы спина к спине? Или просто помог бы подняться из грязи и отряхнуть костюмчик? Бросил бы вслед Шорли: "Вот ублюдки!" – но тихо?
Стоил ли Шон Пирс того, чтобы за него вписаться? Или он подписал себе приговор уже тогда, когда раньше тебя начал танцевать с Вики?
Или просто он был "мясо", "пехота", ваш живой щит, а вы – богатые, умные дети успешных родителей?
В ответ на последнюю реплику Кельвин просто дал ему затрещину – для начала даже не кулаком, а так, ладонью хлопнул его по уху. Ты знал, что если рука тяжелая, то и так будет больно.
Шон отступил, схватившись за ухо, но не вскрикнул.
– Ну и дурак! – сказал он только упрямо. Изо рта у него вылетал пар, когда он говорил. Он скинул свой поношенный, явно с братского плеча, сюртук и бросил его на стоявшие неподалеку ящики. Кельвин раздеваться не стал.
Шорли приготовились бить Шона, но Кельвину как бы предоставлялось "право первой ночи" – ты догадался, что сначала видимо это будет вроде как поединок, а потом, если Шон вдруг начнет брать верх, остальные трое придут на помощь.
Кельвин двинулся вперед (легко начинать первым, когда чувствуешь за собой превосходящую силу) и даже вроде замахнулся, но... не ударил. Не успел. Шон чет такое сделал непонятное, махнул согнутой рукой, так что вы даже не поняли, локтем что ли зарядил? Или нет?... Слишком резко и быстро, без особого размаха, но повернувшись всем телом, как будто прянув вбок. Вы в своих детских драках никогда не видели, чтобы так кто-то кого-то бил, вы всегда били с размаху, отведя плечо, дубасили, и сначала подумали, что Шон просто не попал, а Кельвин увернулся.
Но Шон попал.
Кельвин уронил руки, как плети, а потом упал, ссыпался на землю, как пьяный, как будто ноги Держать перестали. Все ждали, что он тут же вскочит, будет драка – но он не поднялся и даже не пошевелился.
– Готов? – словно сам себя спросил Шон и сплюнул на сторону. Потом потрогал ухо. – Готов. Вот же дурак.
Все стояли, оцепенев. Потом Шорли пришли в себя, но вместо того, чтобы кинуться на Шона, начали трясти Кельвина.
– Ты его убил!? – крикнул Эндрю пораженно.
– Какое там. Просто в рыло дал, – ответил Шон, и в подтверждение его слов Кельвин что-то промычал с земли. – А че? Драться так драться. Сам захотел. Еще хотите драться? Если нет, я тогда дальше танцевать пойду.
Ему никто не ответил, он пожал плечами, накинул сюртук и крикнул вам:
– Пошли наверх, парни! Зябко тут. Я и вспотеть не успел.
Пока вы поднимались по лестнице на второй этаж, он сказал:
– Надеюсь, вы не в претензии, что я вам подраться не дал. Вы, наверное, и сами им вломить хотели. Но просто можно так рубашку порвать. Или костюм испачкать. Как танцевать-то потом грязным?
***
Шорли на танцы не вернулись – поехали домой. Потом, через пару дней, вы узнали, что у Кельвина оказалась вывихнута челюсть.
Некоторое время вы подождали, постояли в сторонке и выпили сидра, а потом все же нормально потанцевали.
Не берусь судить, что на тебя произвело большее впечатление: первая "настоящая" драка, свидетелем которой ты стал, или первый танец с Вики Бурбридж.
Ты страшно боялся, что выглядишь ужасно, но ей, кажется, все очень понравилось.
После кадрили, она попросила тебя принести ей имбирного эля. Ты сбегал вниз, чуть не скатившись по лестнице: напитки продавали на первом этаже, где был каретный сарай и галантерейная лавка, в которой и варили для вас сидр, имбирный эль с патокой и чай со специями.
– Правду говорят, что вы учиться надумали? – спросила она. – А где, если это не секрет? Вы там, говорят, все языки учите и еще разные науки.
Ты пораженно спросил, откуда она знает.
– Да вот, мистер Пирс рассказывал, – взмахнула она рукой.
Ты спросил, часто ли они танцуют вместе.
– Да, довольно часто. Так где же вы собираетесь учиться? Ого, в университете! Сложно туда поступить?
У вас завязалась беседа, и ты не заметил, как она превратилась в твоё сольное выступление, а Вики слушала "с раскрытым ртом" (хотя, конечно, рот у неё был закрыт). Наконец, кто-то пригласил её на танец, и она согласилась, но дала тебе понять, что хотела бы еще тебя послушать!
Однако танцы скоро закончились.
Было решительно непонятно, так кто же ей нравится? Шон Пирс, с которым она часто танцует, или ты?
Но как это можно было выяснить? Прямо спросить у Вики? Ты для начала спросил у Гарри.
– Сложный вопрос, – сказал он. – Как по мне, ты ей больше подходишь. Но хорошие девочки, знаешь ли, любят плохих мальчиков.
Ты спросил, а разве Шон плохой?
– А ты думаешь, он у тёти научился людей с одного удара валить? – брат явно позавидовал этой его способности.
Такой ответ тебя еще больше запутал.
***
Зима в штате выдалась оживленной на разные события.
Конечно, много обсуждали Оберлинско-Веллингтонский инцидент, но им дело не ограничилось. Начиналась предвыборная гонка – старые демократы почувствовали, что Оппозиционная партия (которая потом и переформировалась в партию Конституционного Единства) наступает им на пятки, и предприняли "ответную атаку". Во Франкфорте давал жару Бериа Магоффин – он произносил много речей, где объяснял важность компромиссов "по некоторым вопросам", но неизменно подчеркивал, что нужно соблюдать закон о рабстве, а штаты имеет право на сецессию и самоопределение. Джош Белл, лидер "оппозиционеров" возражал ему, что такая позиция является слишком жесткой и толкает страну к расколу, что Кентукки не должен напрямую поддерживать Юг. Магоффин в целом лидировал, но наиболее умеренные люди, всерьез боявшиеся войны, прислушивались к Беллу.
А бояться было чего – в штате происходило то, что можно было бы назвать "военным психозом": молодые люди заказывали мундиры, покупали мушкеты и сабли. В Лексингтоне, куда ты приезжал к дяде Верджилу (ты подрос, и тебе уже разрешали брать коляску в одиночку, даже в будни), частенько можно было слышать чистую, резкую, "как горохом по стенке" дробь: Трам. Трам. Трам-там-там! Трам. Трам. Трам-там-там! Это тренировалось маршировать ополчение.
Но люди были заняты не только политикой: кентуккийская пенька, которую выращивали в Блюграссе, сильно подорожала, феноменальный взлет цен даже называли "конопляной лихорадкой". Твой дедушка, на ферму к которому ты заехал как-то на повозке, заработал столько, что от щедрот подарил внуку целый доллар. Ты помнишь, как он вложил тебе в руку эту монетку: крупную, тяжелую, она приятно холодила ладонь. Папа тебе карманные деньги выдавал в лучшем случае квортерами, и это был первый твой доллар – пусть не заработанный, но твой.
Папу же больше интересовали новые правила для скачек, принятые в Лексингтоне, а также привезенные из Англии новые жеребцы производители. Он очень хотел бы купить такого, но цены кусались.
Тем более, что появились новые расходы. Весной у тебя родилась сестричка – её назвали Вирджинией в честь "старого доброго штата", из которого приехали ваши предки. А домашние называли её Джинни. Для неё наняли кормилицу негритянку - не купили а взяли в аренду. Все были рады, кроме, пожалуй, твоего дяди Рэндольфа и тети Эммы – для них это было горьким напоминанием, что у них то детей нет, и, видимо, не будет.
***
Миновала зима, прошла и весна.
Подготовка твоя продвигалась отлично! Освоив азы греческого, ты больше не ходил к пастору, справедливо считая, что для подготовительной школы твоих познаний хватит. Зато налег теперь на остальные предметы.
В танцах тоже наметился прогресс.
– Plausu et votis omnia laeta! – сказала тетушка Лавиния, когда узнала об этом.
Правда, Вики в январе на них ходить перестала – тяжело заболела её мать, она, как добродетельная девушка, считала, что не может веселиться, пока мать не выздоровеет.
Но ты познакомился и с другими весьма привлекательными юными особами.
Мэри Макферсон была, наверное, не очень хорошей партией, но милой и приличной девушкой, к тому же она только начала выходить на танцы в этом году и по сравнению с ней ты был уже опытный танцор. А почувствовать себя рядом с кем-то уверенным, опытным танцором тебе было, как ни крути, очень нужно!
Была еще такая Сара Бекер, из самого Лексингтона – как и многие девочки, она приходила на танцы не с "негритянской нянькой", но эта нянька была свободной, и Сара называла её Миссис Дорн, что звучало очень современно! Миссис Дорн сильно отличалась от типичных негритянских нянек – она была серьезной, независимой, но посмотреть на танцы любила. Сара оказалась из очень прогрессивной семьи, ну и еще она была красивой – у неё были черные волосы, которые очень хорошо оттеняли черты лица, и если Вики тебе казалась Белой королевой, то Сара была, безусловно, Черной Королевой.
И еще была одна очень милая девушка, Дэйзи Фонтэйн, из семьи ранчеров, но ранчо находилось поблизости от Лексингтона. Она много смеялась, легко находила общий язык, и всегда у неё не было отбою от кавалеров – молодые люди собирались вокруг неё в кружок и старались произвести на неё впечатление. Она умела быть юной леди, но при этом не быть высокомерной – все считали её одновременно и славной, и достойной, а это было редкое сочетание. Молодые люди при ней часто спорили, чтобы "оттереть" друг друга, и когда ты перестал робеть и начал включаться в эти споры, оказалось, что она высокое ценит твоё мнение.
Но ближе к лету Вики вернулась на танцы.
Ты помнишь, как в июне после танцев вы вышли на улицу вдвоем: ты и Шон, а Гарри в тот раз не было. Шон к этому времени возмужал – ему только-только исполнилось восемнадцать, но походил он уже на двадцатилетнего. У тебя-то голос еще ломался, а он уже говорил низким, глухим голосом. И еще он начал курить. Но даже на папиросную бумагу у него денег не хватало, как бы он ни хорохорился перед вами и не говорил, что "теперь зарабатывает", поэтому курил он копеечную трубку из кукурузного початка, которую вырезал либо он сам, либо его брат.
Вот он и потягивал её, а ты стоял рядом и думал: попрощаться и идти или все же поговорить?
– Спросить чего хочешь? – уточнил Шон.
И ты спросил, серьезно ли он настроен по отношению к мисс Бурбридж.
– А-а-а, ты об этом... – протянул Шон. – А зачем? Ты сам к ней что ли неровно дышишь?
Ты кивнул.
– Да брось ты, какой серьезно. Кто я, а кто она? – с тоской сказал Шон. – Так, потанцевать только.
Он хмуро выколотил трубку о ладонь, но вдруг заулыбался.
– Моя сестра, кстати, тоже скоро на танцы придет. Ну, может, не в этом году. Но в следующем точно! Может, она тебе понравится. Ты скажи тогда.
Потом он посерьезнел.
– Слушай, а ты прямо уже в ниверситет этот поступаешь осенью? – спросил он, быть может, чтобы заполнить паузу, а может, ему и правда было интересно.
Ты сказал, что еще пока нет, там надо сначала в "подготовиловке" год отучиться, а потом, если па согласится заплатить, поступишь. Но что и в неё экзамен непростой – латынь, математика...
– А сложно это? Хотя че я спрашиваю! Конечно, сложно. Латынь! Я вон, знаешь, имя своё так и не запомнил, как писать – сказал он. – Все время путаю. То ли на "эс", то ли на "эс-эйч". Как правильно-то?
Ты сказал, что только "эс".
– Можно, я зайду как-нибудь? Выжжем на чем-нибудь, чтобы я не забывал больше. А то неловко, а па с братом насмехаются! Говорят: мы и сами не семи пядей во лбу, а ты, Шон, вообще болван. Может, так оно и есть, а имя своё знать надо. На чем бы выжечь-то? – Он похлопал себя по карманам. – На ручке ножа что ли... О! На расческе можно. Поможешь?
***
В августе 1859 состоялись выборы, и Бериа Магоффин победил.
К сожалению, тетушка Лавиния так и не дождалась твоего поступления в подготовительную школу – она все-таки что-то такое обидное сказала па, когда тот на обеде сказал тост за губернатора Магоффина. И он не то чтобы выгнал её, но стал доходчиво намекать, что она загостилась. Да и дядя Рэндольф в этом ему помог – он не умел веско говорить, но умел выразительно молчать. Он так резал мясо за обедом и так передавал тетушке тарелки, что это было лучше всяких слов.
Оберлинский процесс давно завершился: весной со всех участников, кроме двух, сняли обвинения, и даже тем, кого приговорили, наказания определили не слишком суровыми – Симеона Бушнелла, который управлял повозкой, приговорили к штрафу в 600 долларов и двум месяцам заключения, а Чарльза Лэнгстона (это был негр, притом выпускник колледжа!), который больно дерзко говорил на самом процессе, получил только три недели тюрьмы и сотню долларов штрафа.
И это был, надо сказать, неожиданный и хороший исход! Но завершилось все так не потому что в федеральном суде сидели какие-то очень уж мягкосердечные люди, а потому что Огайские аболиционисты вписались за своих по полной программе: они обратились в местный окружной суд штата Огайо в графстве Лорейн, который выдал ордера на арест самих работорговцев и федерального маршала, обвинив их в незаконном похищении человека на территории штата. Был целый юридический кризис, настоящая борьба.
Но кризис разрешился, а значит, тетушку больше ничего не удерживало – да она и скучала по Оберлину, Коламбусу, товарищам по борьбе и своей политической деятельности.
Так что тетушка уехала, сказав тебе напоследок:
– Vince animos iramque tuam! – ты уже достаточно хорошо знал латынь, чтобы перевести это выражение: "Властвуй над своим разумом и своими страхами".
Она прощалась не только с тобой – она прощалась также с последними отголосками своей молодости, и потому едва не плакала. Но, конечно, она была южной леди, да еще и выпускницей Оберлина, и поэтому совладала с чувствами, и платок её остался сухим. А чтобы отвлечь себя, напоследок она подарила тебе свой дорожный наборчик – чернильницу с винтовой крышкой и несколько дорогих английских стальных перьев. Она верила, что ты станешь если не конгрессменом, то уж точно адвокатом.
Ты помнишь первый семейный обед после её отъезда. Место, на котором она сидела, никто почему-то не решился занять.
Все молчали, а потом па кивнул, и старый Вуди, разлил по бокалам вино.
Па взял бокал, прочистил горло и произнес:
– А чего вы все молчите-то? Все, можно говорить теперь! – и грянул хохот.
– У меня чувство, как будто мы выдержали осаду Йорктауна! – сказал дядя Рэндольф.
– Ура нашему мистеру Вашингтону! – подняла бокал с вином тетя Эмма, глядя на папу.
***
Ты выдержал экзамен в подготовительную школу в сентябре, и приехал домой веселый и довольный.
– Ну, ладно, – сказал папа. – Молодец, чего уж. Первый шаг сделан. Значит, теперь будешь в эту подоготовительную ходить. А где ты жить собираешься?
Тут ты понял, что этот вопрос совсем вылетел из твоей головы – казалось, что надо сдать экзамены, а там само все устроится. А правда, где? Ездить каждый день на коляске с ранчо до Лексингтона? Нет, так не получится: тебе надо было быть на занятиях уже в восемь утра.
Снять квартиру? Да, надо было снять квартиру. На какие деньги?
Папа ждал, что ты попросишь его. Но тебе было шестнадцать лет, а в этом возрасте подростки, как известно, любят выкинуть что-нибудь такое, чтобы доказать себе и родителям, какие они самостоятельные.
Поэтому ты поехал к дяде и спросил, можно ли тебе пожить у него этот год подготовительного курса?
Дядя Верджил был однвременно и рад, и несколько озадачен – во-первых, он не хотел ссориться с папой, а во-вторых, знаешь ли, еще один лишний рот в его и так небогатой семье... Это не бутылочку сарсапарильи распить раз в неделю.
Он предложил тебе спросить разрешения у отца – как бы там ни было, Говард Монджой был тебе отцом.
Папа тоже насторожился, но в итоге согласился, только сказал, что будет давать тебе деньги на пропитание и одежду, и что ты должен всё до цента отдавать дяде, и что если дядя не согласится – то и он согласия не даст. Но дядя Верджил был не гордый и его такой вариант более чем устроил.
К сожалению, условия у дяди оказались более чем спартанские – для тебя разобрали чуланчик и поставили в нем кровать и столик.
Раньше ты жил в большом доме с каминами. В чуланчике камина не было! Ты кутался в мамино одеяло и вдыхал запах совсем другого дома – у дяди пахло дешевым мылом и паленым волосом, ведь на первом этаже была цирюльня.
Жизнь твоя круто переменилась.
***
Учеба в подготовительной школе оказалась неожиданно сложной! Дело было даже не в сложности предметов (хотя вам пришлось зубрить целые книжные полки), а в том, что ты оказался оторван от отчего дома, а в Подготовительной школе царили строгие порядки. День вы начинали с общей молитвы, потом один за другим шли уроки, а по вечерам вы делали бесконечные домашние задания.
Танцы тебе пришлось на какое-то время забросить, и ты долго не виделся ни с Вики, ни с остальными девушками. Да и вообще ни с кем, кроме родных, которых навещал раз в две недели, и семьи дяди. Ученики в школе относились друг к другу с некоторым подозрением – вы все соперничали за место в Университете. Вы, конечно, знакомились и общались, но это не очень-то походило на братство – вы больше напоминали древнеримских гладиаторов, тренирующихся в одной школе перед большими играми, где вам придется скрестить мечи. Забавно, что именно в это время на другом конце страны, в Вест-Пойнте, точно также готовились драться на настоящих мечах совсем другие студенты, и многие из них тоже предчувствовали, что они окажутся по иную линию фронта.
Но и вам эта озабоченность передавалась. В подготовительной школе было много детей демократов, и твои республиканские взгляды были для них маркером "свой-чужой". А когда ты ставил на стол чернильницу, подаренную тетей, на крышке которой красовалась эмблема Оберлина, они поглядывали на неё прохладненько. Может быть, как раз тогда ты и задумался, что республиканцы – это слишком бешеная публика, и надо бы выбрать кого-то поспокойнее?
Несмотря на то, что ты жил в холодной коморке, ты ни разу не пожалел о том, что выбрал дядю Верджила, а не съемный пансион. Он расспрашивал тебя об учебе, он сочувствовал тебе, он давал советы. Его дочери, скромные девочки, ходившие в школу, тебя обожали и считали очень умным – ты иногда помогал им с уроками.
А в пансионе ты бы сидел в четырех стенах и только и делал, что зубрил, один-одинешенек: холодная постель, резкий химический запах чернил (фенола, уксуса и железа), книги и скрип стальных перьев.
В городе тебя поразило число свободных негров. Может быть, раньше ты не обращал на них внимания, может быть, в епископальную церковь они не ходили (а они и правда не ходили), а может быть, просто надо пожить в городе, чтобы понять, кто его жители.
Но дело было даже не в количестве. Всю жизнь, не считая присматривавшей за Сарой Бекер няньки, которая казалась странной диковинкой, ты видел только негров-рабов. А теперь увидел свободных, которые ничем не отличаются от Айзека и Эйба. Вернее, отличаются, конечно: смелее, веселее, озабоченнее, умнее... Но оставался вопрос, почему им все это можно, а Айзеку и Эйбу – нет?
Однако, стоило ли из-за них воевать? Да ладно воевать... стоило ли в жертву их свободе принести всю страну целиком, ведь если она расколется, это уже будут не США?
***
Миновала еще одна осень, еще одна зима и еще одна весна. Много чего произошло за это время.
Ты помнишь панику, которая началась в городе, когда Джон Браун занял арсенал! В Лексингтоне всерьез считали, что это только начало, и сейчас негры поднимутся, а засланные с севера шпионы возглавят их, и начнется кровавая бойня. А когда ничего этого не произошло, когда в декабре Джона Брауна повесили, люди говорили друг другу, мол, "Слава Богу, бешеного Пса повесили".
Это был первый и последий раз, когда Дядя Верджил вместо сарсапарильи выпил с тобой виски. Он достал из шкафчика пыльную бутылку – тяжелый штоф, который был почти полон, и два стакана, плеснул на два пальца в каждый, а потом кивнул тебе на кресло. Он даже не разбавил виски водой.
Ты сел, пригубил виски и понял, что дяде ты сейчас нужен не как собеседник, а как мужчина-единомышленник, чтобы молча разделить горестную весть, которую только мужчина может вполне понять.
– Ничего еще не закончилось, Джим, – сказал он тогда. Он это сказал не злорадно, не воинственно. Он сказал это очень мрачно.
Так считал не только он: в начале года заксобрание штата выделило сто тысяч долларов на закупку оружия, а гвардию возглавил Симон Боливар Бакнер. Гарри хвастал, что их рота на хорошем счету, и им выдали новенькие мушкеты 1855 года – .58 калибра, с ленточными капсюлями.
В мае создали партию Конституционного единства. Это была не просто партия – это была Кентуккийская партия. Её возглавили Белл, Джон Криттенден, и Эдуард Эверетт. Суть этой партии хорошо выражалась в том, что именем Криттендена в своё время назвали политический компромисс между севером и югом. И тебе понравилась эта компромиссная партия.
И вот тут у тебя с твоими родственниками-республиканцами и начались разногласия.
До этого вы раз в месяц переписывались с тетушкой Лавинией, но после того, как она в письме назвала конституционную партию "беспомощными соплежуями", ты понял, что словно бы немного перерос её Оберлинскую ярость. Что на первый взгляд умная, образованная, развитая дама в чем-то не просто ошибается – она слепа и не видит, что добрая ссора хуже плохого мира. Ваша переписка стала глохнуть.
И с дядей ваши беседы перестали быть упоительными перепевами двух единомышленников, один из которых говорит "Freedom", а другой откликается: "National!" Вы начали спорить, порой горячо.
Но все же дядя был человеком тактичным, он уважал твоё мнение, хотя переубедить его тебе ни в чем не удалось. Вы не поссорились, просто каких-то тем стали избегать, а другие обсуждали осторожно.
Зато в школе многие одобрили твой маневр в сторону умеренности. Не знаю, начал ли ты тогда прятать тётину чернильницу и не попросил ли отца купить тебе другую, обычную, без всяких монограмм?
Осенью должны были быть экзамены.
***
Ты заехал домой в июле, стояла жарища. Тебе надо было взять еще денег у папы, чтобы передать их дяде, да и просто повидаться с родными было нужно.
И сразу после обеда вы жестоко схлестнулись с Гарри – слово за слово, вы и не заметили, как начали спорить о политике, пошли во двор зачем-то, а через пять минут уже и забыли зачем, потому что спор разгорелся быстро, как лесной пожар. Ты не сразу понял, что твой брат превратился едва ли не в того самого "Пожирателя огня". Сперва он говорил тебе про эффект домино, про то, что стоит прогнуться в одном вопросе – придется прогибаться в других! Ты возражал, и возражал резонно. Насмешливый вначале, он, разозлившись на стройность твоих аргументов, начал рявкать на тебя, сжимая кулаки, словно пытаясь запугать, как мелкого, слабого брата. Только ты не испугался.
"Белл!" "Брекинридж!" "Криттенден!" То, сё...
Потом вы опомнились и замолчали.
– Ладно, не будем горячиться! – сказал Гарри, выдавив кислую улыбку. – У тебя своё мнение. У меня своё. Останемся джентльменами.
И он ушел, а ты стоял, переводя дух, понимая, что это были первые твои настоящие дебаты. Жаль только никто их не слышал, потому что тебе казалось, что ты очень хорошо ему оппонировал.
И тут из-за конюшни бочком вышел Айзек. Ты спросил, как его дела.
Он сказал, что ничего, как всегда, все своим чередом и Божьей волей. Потом добавил:
– Какой вы умный стали, масса Джеймс! Страсть! Я тут, простите меня, конечно, работал в конюшне, да услышал ваш разговор с братом. Заслушался даже. Мне Эйб всегда говорил: масса Гарри-то по стопам отца пойдет, а масса Джеймс нет-нет да и выше еще заберется! Вы не серчайте, что я вроде как подслушал. Что ж мне было, уши заткнуть?
Он виновато и одновременно с надеждой глядел на тебя, здоровый, широкоплечий чернокожий человек. Он мял в руках старую, обтрепанную соломенную шляпу, хотя стояла жара и на лбу у него, на темной коже цвета пережаренных кофейных зерен, блестели капельки пота. От него так сильно пахло лошадьми, кожаной амуницией, кузнечной копотью и свежим навозом, что ты, отвыкший в городе от этого мощного запаха, чуть не поморщился.
– Так что там, масса Джеймс? Ничего насчет нас не слышно? Разрешат нам жениться или нет? Я бы хорошим мужем был, жену бы не обижал. А то ведь и жизнь так пройдет.
"Пока вы свои умные слова с братом говорите друг другу," – послышалось тебе в его голосе.