— Во славу хозяина нашего... — монотонно повторил "Неофит" в моем лице, после тридцати пяти щелчков внутреннего хронометра, показавшегося тридцатью пятью днями прошедших мрачных размышлений.
Весь восторг от попытки разгадать местные загадки и встать непокорным бунтарём выше местных порядков превратился лишь в вынужденное принятие роли прилежного неофита. Никаких хитрых мышлений, ничего не оставалось мне кроме как встать принести в жертву своему чревоугодию неизвестные быстро стынущие куски сырого мяса.
Подхожу к алтарю, все ещё ощущая мерзотный кислый отвратительных запах распоротых манекенов. Нет, так не пойдёт. Отворачиваюсь — и от блюд, и от надзирателя своего и сую два пальца в рот. Держу. Пытаюсь достать как можно глубже. Пытаюсь проблеваться ещё раз. Станет легче — это я знаю. И сожрать дохера сырого мяса на опустошенный желудок будет проще. Осталось ли что-то внутри меня?
Закончил. Развернулся к алтарю с очистившейся головой — даже, кажется, не очень понимаю, вышло у меня проблеваться или нет. Но после того, как желудок что-то изверг — нужно восстанавливать жидкостный баланс организма. Набираю кровь в чашку из ладоней щедро и прикладываюсь к грязной жидкости, позволяя её металлически-кислотно-мясистому вкусу растечься по моему горлу, избавить его от раздражения — не важно, было ли оно вызвано удавшейся попыткой проблеваться или просто я ощущал его фантомно. Подготовить требовалось моё чрево и глотку. Набираю очередную "плошку" в ладони и пью вновь. К этому запаху не привыкнуть, а вкус не полюбить, а всё же я надеюсь, что то, что я буду делать дальше, станет проще. Снова мои ладони погружаются в большую жертвенную чашу, достаю кусок чего-то, что едва помещается в мою ладонь. Склизкое, но будто обёрнутое слизью, а не пытающееся сбежать сквозь мои пальцы. Кусаю... Ощущаю, как прокусываю что-то, похожее на мясной бурдюк, или, возможно, на фаршированный кусок мяса. Сырые внутренности прилипают к зубам — языком я быстро отполировываю их, после чего делаю ещё один укус. А затем всё повторяется. Кусать, кусать, кусать, кусать. Содержимое этой мясной сумочки стекает по моему подбородку — а я не особо обращаю на это внимания, в конце концов едва ли можно требовать с меня настоящих манер, не выдав мне ничего, кроме собственных рук и алтаря с двумя чашами. Жру как животное, поглощаю мясо, как дикий зверь. Закончилась сумочка... Сгрызаю плёнку, застывшую на ладонях, отлепляю налипший жир зубами и сжираю его тоже. Тянусь за следующим... А затем — к собственному рту, в попытке остановить исторжение того, что было с таким трудом пожрано. Булькаю неприлично вслух, кряхчу — и всё с зажатым ртом, чувствую, как кислота из моего чрева прожигает язык и щёки. Сдержался. Сглатываю всё обратно. Чувствую, как склизкая куча.. всего — и сока желудочного, и сожранного сейчас, и, возможно, что-то что держалось за моё нутро до самого конца и не хотелось выблёвываться всё это время — проваливается обратно, обжигая на своём пути всё. Что же, хорошо, что я умно воспользовался свойством жидкости заполнять любой объём ранее. Вновь складываю плошку из рук, вновь глотаю живицу, уже остывавшую и не такую отвратительную, как когда она была совсем моей температуры. Вдох.. выдох. Пускаю руку внутрь, извлекаю длинную мясистую змею — очевидно, кишечник того, чем бы оно ни было. К моменту, когда в голову мысль пришла о возможном содержимом кишок и о том, что я сейчас дерьма нажрусь — сделал уже первый укус, проглотив его не прожёвывая. Нельзя было с этим медлить — скоро всё остынет, а я только разошёлся. Так и жру большими кусками эту кишку, ощущая, как едва проходит в глотку кусманы мяса. Стараюсь отвлечься от того, что сейчас чувствует мой язык, от теплоты хранившегося содержимого кишечника, мягко напомнившего не так давно набившееся в моё горло содержимое собственного желудка. Откусил — проглотил. Откусил — проглотил. Удивительно, но с каждым пробирающимся внутрь меня куском всё меньше ощущаю в себе желание откашляться, отхаркаться и подавиться. Не так быстро, как я хотел, а всёж быстрее, чем боялся, таки сожрал эту кишку. И, пока не потерял темпа, для того, что бы увидеть, что там ещё в большой чаше оставалось, ну и помня мудрость о пользе запивона, уже не ссыкливой плошечкой, а нормально подняв чашу и приложившись к ней губами, начинаю хлебать кровавого цвета жижу прямо так, чувствуя, как с каждым глотком что-то щёлкает в горле. Вдохнул невовремя, рефлекс подвёл, успел чашу поставить, едва не уронив и принялся откашливаться. Быстрее, быстрее, пока я ещё могу, ведь точно знаю — остановлюсь, и больше кусочка в меня не залезет. Бью себя кулаком по груди, откашлялся последний раз, иду снова к ещё не опустевшей громадной чаше. С большими хреновинами повезло справиться сразу, теперь оставались лишь ошмётки на один укус. Цепляюсь рукой, захватываю горсть, второй рукой хватаюсь так же, и начинаю буквально выдирать зубами ошмётки из захваченной горсти. С левой схватил, с правой. Когда кончалось — вновь тянулся за добавкой. Жрал, пожирал. Проглатывал. Отскребал иногда пальцами налипшее с зубов, а зубами отгрызал налипшее на пальцы, но в основном — только жрал и глотал. Пока не лопну я, пока не кончится чаша — не важно. И оно... Закончилось. Или мне только казалось, что оно закончилось, причудилось, что ногтём проскрёб я по самому дну большой чаши — неважно, больше ни куска мяса не сожру. Оставалось лишь запить то, что я поглотил в один присест, содержимым малой чаши. Хорошо, что в ней ничего мясного не было, лишь "кровь" из повязанной куколки.
Всё кончено. Стою над "алтарём", уперевшись в него руками. Смотрю в чаши. Надеюсь, что не найду в них ничего больше.
Но куда больше надеюсь, что сейчас я не умру от боли в желудке, горле, да и вообще по всему телу. Не могу определиться — то ли мне продолжать стоять, опираясь на алтарь, то ли усесться и пытаться схватиться за рот, что бы всё это не выблевать. Так и стою. Стою и думаю. Долго думаю... Уже и чаш не замечаю. Только то, насколько мне сейчас херово. Даже истерика куда-то ушла на второй план, вежливо решив не мешать мне стоять и пытаться переварить всё то, что я сейчас закинул внутрь себя.