Зашедшие в номер вслед за Эйнэт соратники наверняка сразу поняли, что девушка не готовилась к приходу гостей. Кровать была столочена, на тумбочке рядом с ней был поднос с остатками ужина, и еще один такой же стоял на подоконнике. На спинке ложа висела нижняя рубаха, а раскрытая дорожная сума лежала на полу, демонстрируя всем свое содержимое. На небольшом столике у окна, который, по идее, и должен был служить местом приема пище, гордо громоздилась сумка с травами и стоял перекипевший тигль.
Оглядев все это «великолепие», словно в первый раз, гойделка ойкнула и бросилась наводить порядок. А вернее, распихивать все по углам и прятать с глаз долой, что полноценной уборкой, конечно, нельзя было назвать. Да и итог усилий Эйнет не сделал комнату сильно чище – но ее и такой результат устроил.
- Простите, - склонила голову дева, - я не ждала визитеров. Служанки у меня нет, местная прислуга в номерах не убирается, поэтому мне непросто поддерживать все в должном виде…
Первым на вопрос Дитя Осени вновь ответил Свейн – если не считать краткого комментария Йоло еще внизу. И не только ответил, но еще и продемонстрировал, заставив овату вновь покраснеть и поначалу даже стыдливо отвернуться. Но любопытство все же взяло вверх, и она снова перевела взгляд на сидхе. И уже увидев результат, дева и вовсе забыла о том, что следы снятия метки находятся на обнаженном мужском торсе, который видеть молодой деве в общем-то неподобающе.
Позабыв о приличиях, Эйнет, не отрывая взгляд от узорных ран, подошла поближе и наклонилась, чтобы получше рассмотреть демонстрируемое. Нахмурившись, следом за Свейном она сама ткнула пальцем в одно из темных пятен, и получила тот же результат, что был и у ледяного фейри. Вытерев испачканный в крови палец об одежды, она опустилась на колени перед эльфом, чтобы изучить таинственные руны тщательнее. Те так и норовили сложиться в что-то знакомое, но прочесть их так и не удавалось, что заставило деву раздраженно цыкнуть языком и потом чуть потянуть вниз повязки на животе Свейна. Поняв, что там примерно тоже самое, что и на груди, гойделка поднялась и кивнула:
- Я-а-а-асно… - не могу прочесть эти тексты, но выглядят они так, словно вот-вот станут ясны. Огонь, мнится мне, не поможет, но попробовать, может быть, и стоит. Надо подумать…
Еще раз кивнув, скорее своим мыслям, чем окружающим, огневичка отошла к окну, где и застыла, облокотившись на стену.
Следом за фейри принялся раздеваться Вятко. Эйнет снова вспыхнула, но на этот раз не отвернулась, с любопытством глядя на печать сумерек на теле юноши. Та была не столь интересной, как у нелюдя, и искра исследовательского интереса чуть притихла. Зато неожиданный вопрос следопыта будто придал сил: услышав его, дева выпрямилась и гордо расправив плечи, ответила, стараясь говорить неспешно и веско:
- Нет, сын Любомира, боги нас не оставили и не отринули наши требы. Я по-прежнему могу взывать к пламени, - на протянутой вперед ладони забился птенцом крошечный огонек, - и я чувствую каждой клеточкой своего тела, что пребываю в Великой Гармонии, медленно следуя по ветвям древа своей жизни. Это ли не доказательство обратного?
Но ежели ты сомневаешься в моих речах, поверь той мудрости предков, что я озвучу. Знаки судьбы, какими бы они не были, не есть свидетельство неизбывного проклятия и отсечения человека от богов. Те, кто должен совершить великое благо или великое зло, не раз в прошлом награждались теми или иными метками, которые равно могли и боль причинять, и менять носителя, и сводить его с ума. Этот знак – доказательство избранности, и последняя попытка Скверны помещать тем, кто должен сотворить великое благо. Да, отметина сия может заставить нас свернуть с предначертанного пути и стать теми, кто сотворит великое злодеяние – но свернем ли мы или нет, зависит не от метки, а только от нас, от твердости духа, стойкости воли и неготовностью склонять голову перед угрозой. Это – кинжал у ребер, заставляющий идти вперед, и символ того, что скверна нас боится.
И раз пагуба эта не на одном, а на всех, то все вместе, переплетенные, как корни грибницы, мы и сотворим то, что застынет на века в памяти людской. И эта память и станет высшей наградой и высшим наказанием, потому что чужая эпоха превратит нас тысячей пересказов из тех, кем мы были, в благородных героев, богов, великих чародеев и иных глупцов, навсегда стерев те черты, что были на самом деле. Посему не страшись, Вятко: эту ношу надо нести с осознанием ее дурной природы и знанием того, что она тебя не сломит. И со временем так или иначе мы от нее избавимся. Ты мне веришь?
Выдохнув и выслушав ответ Горностая, дева снова привалилась к стене, переведя взор на оставшихся участников дискуссии:
- А вы, достойные мужи? Я же верно понимаю, что вы тоже помечены… ею? Опережая вопрос, я скажу, что и на мне тоже есть след, но демонстрировать я его не стану, потому что это не подобает по правилам приличия и вообще – неправильно, - щеки Эйнет снова порозовели, на сей раз от смущения с толикой стыда.